Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Ильф И., Петров Е. / Двенадцать стульев

Двенадцать стульев [7/20]

  Скачать полное произведение

    Он пожимает мне руку. Он говорит:
     -- Семьдесят процентов задания уже выполнено. Статья кончалась так: Он жмет мне на прощанье руку... Позади меня гудят стропила. Рабочие снуют там и сям. Кто может забыть этих кипений рабочей стройки, этой неказистой фигуры нашего строителя?
     МАХОВИК.
     Спасало Треухова только то. что на чтение газеты времени нe было и иногда удавалось пропустить сочинения т. Маховика.
     Один раз Треухов не выдержал н написал тщательно продуманное язвительное опровержение.
     "Конечно,-- писал он,-- болты можно называть трансмиссией, но делают это люди, ничего не смыслящие в строительном деле. И потом я хотел бы заметить т. Маховику, что ро-
     пила гудят только тогда, когда постройка собирается развалиться. Говорить так о стропилах -- все равно, что утверждать, будто бы виолончель рожает детей. Примите и проч."
     После этого неугомонный Принц на постройке перестал появляться, но бытовые очерки по-прежнему украшали третью полосу, резко выделяясь на фоне обыденных: "15 000 рублей ржавеют", "Жилищные комочки", "Материал плачет" н "Курьез и слезы".
     Строительство подходило к концу. Термитным способом сваривались рельсы, и они тянулись без зазоров от самого вокзала до боен и от привозного рынка до кладбища.
     Сперва открытие трамвая хотели приурочить к девятой годовщине Октября, но вагоностроительный завод, ссылаясь на "арматуру", не сдал к сроку вагонов. Открытие пришлось отложить до Первого мая. К этому дню решительно все было готово.
     Концессионеры гуляючи дошли вместе с демонстрациями до Гусища. Там собрался весь Старгород. Новое здание депо обвивали хвойные дуги, хлопали флаги, ветер бегал по лозунгам. Конный милиционер галопировал за первым мороженщиком, бог весть как попавшим в пустой, оцепленный трамвайщиками круг. Между двумя воротами депо высилась жидкая, пустая еще трибуна с микрофоном-усилителем. К трибуне подходили делегаты. Сводный оркестр коммунальников и канатчиков пробовал силу своих легких. Барабан лежал на земле.
     По светлому залу депо, в котором стояли десять светло-зеленых вагонов, занумерованных от 701 до 710, шлялся московский корреспондент в волосатой кепке. На груди у него висела заркалка, в которую он часто и озабоченно заглядывал. Корреспондент искал главного инженера, чтобы задать ему несколько вопросов на трамвайные темы. Хотя в голове корреспондента очерк об открытии трамвая со включением конспекта еще не произнесенных речей был уже готов, корреспондент добросовестно продолжал изыскания, находя недостаток лишь в отсутствии буфета.
     В толпе пели, кричали и грызли семечки, дожидаясь пуска трамвая.
     На трибуну поднялся президиум губисполкома. Принц Датский, заикаясь, обменивался фразами с собратом по перу. Ждали приезда московских кинохроникеров.
     -- Товарищи!-сказал Гаврилин.-Торжественный митинг по случаю открытия старгородского трамвая позвольте считать открытым.
     Медные трубы задвигались, вздохнули и три раза подряд сыграли "Интернационал".
     -- Слово для доклада предоставляется товарищу Гаврилину! -крикнул Гаврилин.
     Принц Датский-Маховик-и московский гость, не сговариваясь, записали в свои записные книжки:
     "Торжественный митинг открылся докладом председателя Старкомхоза т. Гаврилина. Толпа обратилась в слух".
     Оба корреспондента были людьми совершенно различными. Московский гость был холост и юн. ПринцМаховик, обремененный большой семьей, давно перевалил за четвертый десяток. Один всегда жил в Москве, другой никогда в Москве не был. Москвич любил пиво, Маховик-Датский, кроме водки, ничего в рот не брал. Но, несмотря на эту разницу в характерах, возрасте, привычках и воспитании, впечатления у обоих журналистов отливались в одни и те же затертые, подержанные, вывалянные в пыли фразы. Карандаши их зачиркали, и в книжках появилась новая запись: "В день праздника улицы Старгорода стали как будто шире..."
     Гаврилин начал свою речь хорошо и просто:
     -- Трамвай построить,-сказал он,-это не ешака купить.
     В толпе внезапно послышался громкий смех Остапа Бендера. Он оценил эту фразу. Ободренный приемом, Гаврилин, сам не понимая почему, вдруг заговорил о международном положении. Он несколько раз пытался пустить свой доклад по трамвайным рельсам, но с ужасом замечал, что не может этого сделать. Слова сами по себе, против воли оратора, получались какие-то международные. После Чемберлена, которому Гаврилин уделил полчаса, на международную арену вышел американский сенатор Бора. Толпа обмякла. Корреспонденты враз записали: "В образных выражениях оратор обрисовал международное положение нашего Союза..." Распалившийся Гаврилин нехорошо отозвался о румынских боярах и перешел на Муссолини. И только к концу речи он поборол свою вторую международную натуру и заговорил хорошими деловыми словами:
     -- И я так думаю, товарищи, что этот трамвай, который сейчас выйдет из дела, благодаря кого он выпущен? Конечно, товарищи, благодаря вот вам, благодаря всех рабочих, которые действительно поработали не за страх, а, товарищи, за совесть. А еще, товарищи, благодаря честного советского специалиста, главного инженера Треухова. Ему тоже спасибо!..
     Стали искать Треухова, но не нашли. Представитель Маслоцентра, которого давно уже жгло, протиснулся к перилам трибуны, взмахнул рукой и громко заговорил о международном положении. По окончании его речи оба корреспондента, прислушиваясь к жиденьким хлопкам, быстро записали: "Шумные аплодисменты, переходящие в овацию..." Потом подумали над тем, что "переходящие в овацию..." будет, пожалуй, слишком сильно. Москвич решился и овацию вычеркнул. Маховик вздохнул и оставил.
     Солнце быстро катилось по наклонной плоскости. С трибуны произносились приветствия. Оркестр поминутно играл туш. Светло засинел вечер, а митинг все продолжался. И говорившие и слушавшие давно уже чувствовали, что произошло что-то неладное, что митинг затянулся, что нужно как можно скорее перейти к пуску трамвая. Но все так привыкли говорить, что не могли остановиться.
     Наконец, нашли Треухова. Он был испачкан и, прежде чем пойти на трибуну, долго мыл в конторе лицо и руки.
     -- Слово предоставляется главному инженеру, товарищу Треухову!-радостно возвестил Гаврилин.Ну, говори, а то я совсем не то говорил,-- добавил он шепотом.
     Треухов хотел сказать многое. И про субботники, и про тяжелую работу, обо всем, что сделано и что можно еще сделать. А сделать можно много: можно освободить город от заразного привозного рынка, построить крытые стеклянные корпуса, можно построить постоянный мост вместо временного, ежегодно сносимого ледоходом, можно, наконец, осуществить проект постройки огромной мясохладобойни. Треухов открыл рот и, запинаясь, заговорил:
     -- Товарищи! Международное положение нашего государства...
     И дальше замямлил такие прописные истины, что толпа, слушавшая уже шестую международную речь, похолодела. Только окончив, Треухов понял, что и он ни слова не сказал о трамвае, "Вот обидно,-подумал он,-- абсолютно мы не умеем говорить, абсолютно".
     И ему вспомнилась речь французского коммуниста, которую он слышал на собрании в Москве. Француз говорил о буржуазной прессе. "Эти акробаты пера,восклицал он,-эти виртуозы фарса, эти шакалы ротационных машин..." Первую часть речи француз произносил в тоне ля, вторую часть -- в тоне до и последнюю, патетическую-в тоне ми. Жесты его были умеренны и красивы.
     "А мы только муть разводим,-- решил Треухов,лучше б совсем не говорили".
     Было уже совсем темно, когда председатель губисполкома разрезал ножницами красную ленточку, запиравшую выход из депо. Рабочие и представители общественных организаций с гомоном стали рассаживаться по вагонам. Ударили тонкие звоночки, и первый вагон трамвая, которым управлял сам Треухов, выкатился из депо под оглушительные крики толпы и стоны оркестра. Освещенные вагоны казались еще ослепительнее, чем днем. Все они плыли цугом по Гусищу; пройдя под железнодорожным мостом, они легко поднялись в город и свернули на Большую Пушкинскую. Во втором вагоне ехал оркестр и, выставив трубы из окон, играл марш Буденного.
     Гаврилин, в кондукторской форменной тужурке, с сумкой через плечо, прыгая из вагона в вагон, нежно улыбался, давал некстати звонки и вручал пассажирам пригласительные билеты на
     1 мая в 9 ч. вечера
     ТОРЖЕСТВЕННЫЙ ВЕЧЕР
     имеющий быть в клубе коммунальников по следующей программе:
     1. Доклад т. Мосина
     2. Вручение грамоты союзом коммунальников
     3. Неофициальная часть: большой концерт и семейный ужин с буфетом.
     На площадке последнего вагона стоял неизвестно как попавший в число почетных гостей Виктор Михайлович. Он принюхивался к мотору. К крайнему удивлению Полесова, мотор выглядел отлично и, как видно, работал исправно. Стекла не дребезжали. Осмотрев их подробно, Виктор Михайлович убедился, что они все-таки на резине. Он уже сделал несколько замечаний вагоновожатому и считался среди публики знатоком трамвайного дела на Западе.
     -- Воздушный тормоз работает неважно,-заявил Полесов, с торжеством поглядывая па пассажиров,не всасывает.
     -- Тебя не спросили,-- ответил вагоновожатый,авось засосет.
     Проделав праздничный тур по городу, вагоны вернулись в депо, где их поджидала толпа. Треухов а качали уже при полном блеске электрических ламп. Качнули и Гаврилина, но так как он весил пудов шесть и высоко не летал, его скоро отпустили. Качали т. Мосина, техников и рабочих. Второй раз в этот день качали Виктора Михайловича. Теперь он уже не дергал ногами, а строго и серьезно глядя в звездное небо, взлетал и парил в ночной темноте. Спланировав в последний раз, Полесов заметил, что его держит за ногу и смеется гадким смехом не кто иной, как бывший предводитель Ипполит Матвеевич Воробьянинов. Полесов вежливо высвободился, отошел немного в сторону, но из виду предводителя уже не выпускал. Заметив, что Ипполит Матвеевич вместе с молодым незнакомцем, явно бывшим офицером, уходят, Виктор Михайлович осторожно последовал за ними,
     Когда все уже кончилось и Гаврилин в своем лиловеньком "фиате" поджидал отдававшего последние распоряжения Треухова, чтобы ехать с ним в клуб, к воротам депо подкатил фордовский полугрузовичок с кинохроникерами.
     Первым из машины ловко выпрыгнул мужчина в двенадцатиугольных роговых очках и элегантном кожаном армяке без рукавов. Острая длинная борода росла у мужчины прямо из адамова яблока. Второй мужчина тащил киноаппарат, путаясь в длинном шарфе того стиля, который Остап Бендер обычно называл "шик-модерн". Затем из грузовичка поползли ассистенты, юпитера и девушки. Вся группа с криками ринулась в депо.
     -- Внимание!-крикнул бородатый армяковладелец.-Коля! Ставь юпитера!
     Треухов заалелся и двинулся к ночным посетителям.
     -- Это вы кино? -- спросил он.-- Что ж вы днем не приехали?
     -- А когда назначено открытие трамвая?
     -- Он уже открыт.
     -- Да, да, мы несколько задержались. Хорошая натура подвернулась. Масса работы. Закат солнца! Впрочем, мы и так справимся. Коля! Давай свет! Вертящееся колесо! Крупно! Двигающиеся ноги толпы - крупно. Люда! Милочка! Пройдитесь! Коля, начали! Начали. Пошли! Идите, идите, идите... Довольно. Спасибо. Теперь будем снимать строителя. Товарищ Треухов? Будьте добры, товарищ Треухов. Нет, не так. В три четверти... Вот так, пооригинальней, на фоне трамвая... Коля! Начали! Говорите что-нибудь!..
     -- Ну, мне, право, так неудобно!..
     -- Великолепно!.. Хорошо!.. Еще говорите!.. Теперь вы говорите с первой пассажиркой трамвая... Люда! Войдите в рамку. Так. Дышите глубже: вы взволнованы!.. Коля! Ноги крупно!.. Начали!.. Так, так... Большое спасибо... Стоп!..
     С давно дрожавшего "фиата" тяжело слез Гаврилин и пришел звать отставшего друга. Режиссер с волосатым адамовым яблоком оживился.
     -- Коля! Сюда! Прекрасный типаж. Рабочий! Пассажир трамвая! Дышите глубже. Вы взволнованы. Вы никогда прежде не ездили в трамвае. Начали! Дышите!
     Гаврилин с ненавистью засопел.
     -- Прекрасно!.. Милочка!.. Иди сюда! Привет от комсомола!.. Дышите глубже. Вы взволнованы... Так... Прекрасно. Коля, кончили.
     -- А трамвай снимать не будете?-спросил Треухов застенчиво.
     -- Видите ли,-- промычал кожаный режиссер,условия освещения не позволяют. Придется доснять в Москве. Целую!
     Кинохроника молниеносно исчезла.
     -- Ну, поедем, дружок, отдыхать,-сказал Гаврилин.-Ты что, закурил?
     -- Закурил,-- сознался Треухов,-- не выдержал. На семейном вечере голодный накурившийся Треухов выпил три рюмки водки и совершенно опьянел. Он целовался со всеми, и все его целовали. Он хотел сказать что-то доброе своей жене, но только рассмеялся. Потом долго тряс руку Гаврилина и говорил:
     -- Ты чудак! Тебе надо научиться проектировать железнодорожные мосты! Это замечательная наука. И главное-абсолютно простая. Мост через Гудзон...
     Через полчаса его развезло окончательно, и он произнес филиппику, направленную против буржуазной прессы:
     -- Эти акробаты фарса, эти гиены пера! Эти виртуозы ротационных машин! -кричал он. Домой его отвезла жена на извозчике.
     -- Хочу ехать на трамвае,-- говорил он жене,-- ну, как ты этого не понимаешь? Раз есть трамвай, значит, на нем нужно ехать!.. Почему? Во-первых, это выгодно...
     Полесов шел следом за концессионерами, долго крепился и, выждав, когда вокруг никого не было, подошел к Воробьянинову.
     -- Добрый вечер, господин Ипполит Матвеевич. - сказал он почтительно. Воробьянинову сделалось не по себе.
     -- Не имею чести,-пробормотал он. Остап выдвинул правое плечо и подошел к слесарю-интеллигенту.
     -- Ну-ну,-- сказал он,-- что вы хотите сказать моему другу?
     -- Вам не надо беспокоиться,-зашептал Полесов, оглядываясь по сторонам.-Я от Елены Станиславовны...
     -- Как? Она здесь?
     -- Здесь. И очень хочет вас видеть.
     -- Зачем?-спросил Остап.-А вы кто такой?
     -- Я... Вы, Ипполит Матвеевич, не думайте ничего такого. Вы меня не знаете, но я вас очень хорошо помню.
     -- Я бы хотел зайти к Елене Станиславовне,-нерешительно сказал Воробьянинов.
     -- Она чрезвычайно просила вас прийти.
     -- Да, но откуда она узнала?..
     -- Я вас встретил в коридоре комхоза и долго думал: знакомое лицо. Потом вспомнил. Вы, Ипполит Матвеевич, ни о чем не волнуйтесь! Все будет совершенно тайно.
     -- Знакомая женщина?-спросил Остап деловито.
     -- М-да, старая знакомая...
     -- Тогда, может быть, зайдем поужинаем у старой знакомой? Я, например, безумно хочу жрать, а все закрыто.
     -- Пожалуй.
     -- Тогда идем. Ведите нас, таинственный незнакомец.
     И Виктор Михайлович проходными дворами, поминутно оглядываясь, повел компаньонов к дому гадалки, в Перелешинский переулок. ГЛАВА XIV. "СОЮЗ МЕЧА И ОРАЛА"
     Когда женщина стареет, с ней могут произойти многие неприятности: могут выпасть зубы, поседеть и поредеть волосы, развиться одышка, может нагрянуть тучность, может одолеть крайняя худоба, но голос у нее не изменится. Он останется таким же, каким был у нее гимназисткой, невестой или любовницей молодого повесы.
     Поэтому, когда Полесов постучал в дверь и Елена Станиславовна спросила: "Кто там?"-Воробьянинов дрогнул. Голос его любовницы был тот же, что и в девяносто девятом году, перед открытием парижской выставки. Но, войдя в комнату и сжимая веки от света, Ипполит Матвеевич увидел, что от былой красоты не осталось и следа.
     -- Как вы изменились! -- сказал он невольно.
     Старуха бросилась ему на шею.
     -- Спасибо,-сказала она.-я знаю, чем вы рисковали, придя ко мне. Вы тот же великодушный рыцарь. Я не спрашиваю вас, зачем вы приехали из Парижа. Видите, я не любопытна.
     -- Но я приехал вовсе не из Парижа,-- растерянно сказал Воробьянинов.
     -- Мы с коллегой прибыли из Берлина,-поправил Остап, нажимая на локоть Ипполита Матвеевича,об этом не рекомендуется говорить вслух.
     -- Ах, я так рада вас видеть!-возопила гадалка.-- Войдите сюда, в эту комнату... А вы, Виктор Михайлович, простите, но не зайдете ли вы через полчаса?
     -- О!-заметил Остап.-Первое свидание! Трудные минуты! Разрешите и мне удалиться. Вы позволите с вами, любезнейший Виктор Михайлович?
     Слесарь задрожал от радости. Оба ушли в квартиру Полесова, где Остап, сидя на обломке ворот дома э 5 по Перелешинскому переулку, стал развивать перед оторопевшим кустарем-одиночкою с мотором фантасмагорические идеи, клонящиеся к спасению родины.
     Через час они вернулись и застали стариков совершенно разомлевшими.
     -- А вы помните, Елена Станиславовна?-говорил Ипполит Матвеевич.
     -- А вы помните, Ипполит Матвеевич? -- говорила Елена Станиславовна.
     "Кажется, наступил психологический момент для ужина",-подумал Остап. И, прервав Ипполита Матвеевича, вспоминавшего выборы в городскую управу, сказал:
     -- В Берлине есть очень странный обычай-- там едят так поздно, что нельзя понять, что это-ранний ужин или поздний обед.
     Елена Станиславовна встрепенулась, отвела кроличий взгляд от Воробьянинова и потащилась на кухню.
     -- А теперь действовать, действовать и действовать! -- сказал Остап, понизив голос до степени полной нелегальности. Он взял Полесова за руку.
     -- Старуха не подкачает? Надежная женщина?
     Полесов молитвенно сложил руки.
     -- Ваше политическое кредо?
     -- Всегда!-восторженно ответил Полесов.
     -- Вы, надеюсь, кирилловец?
     -- Так точно. Полесов вытянулся в струну.
     -- Россия вас не забудет!-рявкнул Остап. Ипполит Матвеевич, держа в руке сладкий пирожок, с недоумением слушал Остапа, но удержать его было нельзя. Его несло. Великий комбинатор чувствовал вдохновение, упоительное состояние перед вышесредним шантажом. Он прошелся по комнате, как барс.
     В таком возбужденном состоянии его застала Елена Станиславовна, с трудом тащившая из кухни самовар. Остап галантно подскочил к ней, перенял на ходу самовар и поставил его на стол. Самовар свистнул. Остап решил действовать.
     -- Мадам,-- сказал он,-- мы счастливы видеть в вашем лице...
     Он не знал, кого он счастлив видеть в лице Елены Станиславовны. Пришлось начать снова. Изо все:. пышных оборотов царского режима вертелось в голове только какое-то "милостиво повелеть соизволил". Но это было не к месту. Поэтому он начал деловито:
     -- Строгий секрет! Государственная тайна! Остап показал рукой на Воробьянинова:
     -- Кто, по-вашему, этот мощный старик? Не говорите, вы не можете этого знать. Это-гигант мысли, отец русской демократии и особа, приближенная к императору.
     Ипполит Матвеевич встал во весь свой прекрасный рост и растерянно посмотрел по сторонам. Он ничего не понимал, но, зная по опыту, что Остап Бендер никогда не говорит зря, молчал. В Полесове все происходящее вызвало дрожь. Он стоял, задрав подбородок к потолку, в позе человека, готовящегося пройти церемониальным маршем. Елена Станиславовна села на стул, в страхе глядя на Остапа.
     -- Наших в городе много?-спросил Остап напрямик.-Каково настроение?
     -- При наличии отсутствия...---сказал Виктор Михайлович и стал путано объяснять свои беды. Тут был и дворник дома э 5, возомнивший о себе хам, и платки три восьмых дюйма, и трамвай, и прочее.
     -- Хорошо!-грянул Остап.-Елена Станиславовна! С вашей помощью мы хотим связаться с лучшими людьми города, которых злая судьба загнала в подполье. Кого можно пригласить к вам?
     -- Кого ж можно пригласить! Максима Петровича разве с женой?
     -- Без жены,-поправил Остап,-без жены! Вы будете единственным приятным исключением. Еще кого?
     В обсуждении, к которому деятельно примкнул и Виктор Михайлович, выяснилось, что пригласить можно того же Максима Петровича Чарушникова, бывшего гласного городской думы, а ныне чудесным образом сопричисленного к лику совработников, хозяина "Быстроупака" Дядьева, председателя Одесской бубличной артели "Московские баранки" Кислярского и двух молодых людей без фамилий, но вполне падежных.
     -- В таком случае прошу пригласить их сейчас же на маленькое совещание. Под величайшим секретом. Заговорил Полесов:
     -- Я побегу к Максиму Петровичу, за Никешей и Владей, а уж вы, Елена Станиславовна, потрудитесь и сходите о "Быстроупак" и за Кислярским.
     Полесов умчался. Гадалка с благоговением посмотрела на Ипполита Матвеевича и тоже ушла.
     -- Что это значит?-спросил Ипполит Матвеевич.
     -- Это значит,-- ответил Остап,-- что вы отсталый человек.
     -- Почему?
     -- Потому что! Простите за пошлый вопрос: сколько у вас есть денег?
     -- Каких денег?
     -- Всяких. Включая серебро и медь.
     -- Тридцать пять рублей.
     -- И с этими деньгами вы собирались окупить все расходы по нашему предприятию? Ипполит Матвеевич молчал.
     -- Вот что, дорогой патрон. Мне сдается, что вы меня понимаете. Вам придется побыть часок гигантом мысли и особой, приближенной к императору.
     -- Зачем?
     -- Затем, что нам нужен оборотный капитал. Завтра моя свадьба, Я не нищий. Я хочу пировать в этот знаменательный день.
     -- -- Что же я должен делать? -- простонал Ипполит Матвеевич.
     -- Вы должны молчать. Иногда, для важности, надувайте щеки.
     -- Но ведь это же... обман.
     -- Кто это говорит? Это говорит граф Толстой? Или Дарвин? Нет. Я слышу это из уст человека, который еще вчера только собирался забраться ночью в квартиру Грицацуевой и украсть у бедной вдовы мебель. Не задумывайтесь. Молчите. И не забывайте надувать щеки.
     -- К чему ввязываться в такое опасное дело? Ведь могут донести.
     -- Об этом не беспокойтесь. На плохие шансы я не ловлю. Дело будет поведено так, что никто ничего не поймет. Давайте пить чай.
     Пока концессионеры пили и ели, а попугай трещал скорлупой подсолнухов, в квартиру входили гости.
     Никеша и Владя пришли вместе с Полесовым. Виктор Михайлович не решился представить молодых людей гиганту мысли. Они засели в уголке и принялись наблюдать за тем, как отец русской демократии ест холодную телятину. Никеша и Владя были вполне созревшие недотепы. Каждому из них было лет под тридцать. Им. видно, очень нравилось, что их пригласили на заседание.
     Бывший гласный городской думы Чарушников, тучный старик, долго тряс руку Ипполиту Матвеевичу и заглядывал ему в глаза. Под наблюдением Остапа старожилы города стали обмениваться воспоминаниями. Дав им разговориться, Остап обратился к Чарушникову:
     -- Вы в каком полку служили? Чарушников запыхтел.
     -- Я... я, так сказать, вообще не служил, потому что, будучи облечен доверием общества, проходил по выборам.
     -- Вы дворянин?
     -- Да. Был.
     -- Вы, надеюсь, остались им и сейчас? Крепитесь.
     Потребуется ваша помощь. Полесов вам говорил? Заграница нам поможет. Остановка за общественным мнением. Полная тайна организации. Внимание!
     Остап отогнал Полесова от Никеши и Влади и с неподдельной суровостью спросил:
     -- В каком полку служили? Придется послужить отечеству. Вы дворяне? Очень хорошо. Запад нам поможет. Крепитесь. Полная тайна вкладов, то есть организации. Внимание.
     Остапа несло. Дело как будто налаживалось. Представленный Еленой Станиславовной владельцу "Быстроупака", Остап отвел его в сторону, предложил ему крепиться, осведомился, в каком полку он служил, и обещал содействие заграницы и полную тайну организации. Первым чувством владельца "Быстроупака" было желание как можно скорее убежать из заговорщицкой квартиры. Он считал свою фирму слишком солидной, чтобы вступать в рискованное дело. Но, оглядев ловкую фигуру Остапа, он поколебался и стал размышлять: "А вдруг!.. Впрочем, все зависит от того, под каким соусом все это будет подано".
     Дружеская беседа за чайным столом оживилась. Посвященные свято хранили тайну и разговаривали о городских новостях.
     Последним пришел гражданин Кислярский, который, не будучи дворянином и никогда не служа в гвардейских полках, из краткого разговора с Остапом сразу уяснил себе положение вещей.
     -- Крепитесь,-- сказал Остап наставительно. Кислярский пообещал.
     -- Вы, как представитель частного капитала, не можете остаться глухим к стонам народа. Кислярский сочувственно загрустил,
     -- Вы знаете, кто это сидит?-спросил Остап, показывая на Ипполита Матвеевича.
     -- Как же.,-- ответил Кислярский,-- это господин Воробьянинов.
     -- Это,-сказал Остап,-гигант мысли, отец русской демократии, особа, приближенная к императору.
     "Б лучшем случае-два года со строгой изоляцией,-подумал Кислярский, начиная дрожать.-Зачем я сюда пришел?"
     -- Тайный союз меча и орала!-зловеще прошептал Остап.
     "Десять лет",-- мелькнула у Кислярского мысль.
     -- Впрочем, вы можете уйти, но у нас, предупреждаю, длинные руки!
     "Я тебе покажу, сукин сын,-- подумал Остап.Меньше, чем за сто рублей, я тебя не выпущу".
     Кислярский сделался мраморным. Еще сегодня он так вкусно и спокойно обедал, ел куриные пупочки, бульон с орешками и ничего не знал о страшном "союзе меча и орала". Он остался: "длинные руки" произвели на него невыгодное впечатление.
     -- Граждане!-сказал Остап, открывая заседание.-Жизнь диктует свои законы, свои жестокие законы. Я не стану говорить вам о цели нашего собрания-она вам известна. Цель святая. Отовсюду мы слышим стоны. Со всех концов нашей обширной страны взывают о помощи. Мы должны протянуть руку помощи, и мы ее протянем. Одни из вас служат и едят хлеб с маслом, другие занимаются отхожим промыслом и едят бутерброды с икрой. И те и другие спят в своих постелях и укрываются теплыми одеялами. Одни лишь маленькие дети, беспризорные дети, находятся без призора. Эти цветы улицы, или, как выражаются пролетарии умственного труда, цветы на асфальте, заслуживают лучшей участи. Мы, господа присяжные заседатели, должны им помочь. И мы, господа присяжные заседатели, им поможем.
     Речь великого комбинатора вызвала среди слушателей различные чувства.
     Полесов не понял своего нового друга -- молодого гвардейца.
     "Какие дети?-подумал он.-Почему дети?" Ипполит Матвеевич даже и не старался ничего понять. Он давно уже махнул на все рукой и молча сидел, надувая щеки. Елена Станиславовна пригорюнилась, Никеша и Владя преданно глядели на голубую жилетку Остапа.
     Владелец "Быстроупака" был чрезвычайно доволен. "Красиво составлено,-решил он,-под таким соусом и деньги дать можно. В случае удачи-почет! Не вышло -- мое дело шестнадцатое. Помогал детям -- и дело с концом".
     Чарушников обменялся значительным взглядом с Дядьевым и, отдавая должное конспиративной ловкости докладчика, продолжал катать по столу хлебные шарики.
     Кислярский был на седьмом небе. "Золотая голова",-думал он. Ему казалось, что он еще никогда так сильно не любил беспризорных детей, как в этот вечер.
     -- Товарищи! -- продолжал Остап.-- Нужна немедленная помощь. Мы должны вырвать детей из цепких лап улицы, и мы вырвем их оттуда. Поможем детям. Будем помнить, что дети-цветы жизни. Я приглашаю вас сейчас же сделать свои взносы и помочь детям, только детям и никому другому. Вы меня понимаете?
     Остап вынул из бокового кармана квитанционную книжку.
     -- Попрошу делать взносы. Ипполит Матвеевич подтвердит мои полномочия.
     Ипполит Матвеевич надулся и наклонил голову. Тут даже несмышленые Никеша с Владей и сам хлопотливый слесарь поняли тайную суть иносказаний Остапа.
     -- В порядке старшинства, господа,-сказал Остап,-- начнем с уважаемого Максима Петровича.
     Максим Петрович заерзал и дал от силы тридцать рублей.
     -- В лучшие времена дам больше! -- заявил он.
     -- Лучшие времена скоро наступят,-- сказал Остап.-- Впрочем, к беспризорным детям, которых я в настоящий момент представляю, это не относится. Восемь рублей дали Никеша с Владей.
     -- Мало, молодые люди. Молодые люди зарделись. Полесов сбегал домой и принес пятьдесят.
     -- Браво, гусар! -- сказал Остап.-- Для гусара-одиночки с мотором этого на первый раз достаточно. Что скажет купечество?
     Дядьев и Кислярский долго торговались и жаловались на уравнительный. Остап был неумолим:
     -- В присутствии самого Ипполита Матвеевича считаю эти разговоры излишними.
     Ипполит Матвеевич наклонил голову. Купцы пожертвовали в пользу деток по двести рублей.
     -- Всего,-возгласил Остап,-четыреста восемьдесят восемь рублей. Эх! Двенадцати рублей не хватает для ровного счета.
     Елена Станиславовна, долго крепившаяся, ушла в спальню и вынесла в ридикюле искомые двенадцать рублей.
     Остальная часть заседания была смята и носила менее торжественный характер. Остап начал резвиться. Елена Станиславовна совсем размякла. Гости постепенно расходились, почтительно прощаясь с организаторами.
     -- О дне следующего заседания вы будете оповещены особо,-говорил Остап на прощание,-строжайший секрет. Дело помощи детям должно находиться в тайне... Это, кстати, в ваших личных интересах.


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ] [ 17 ] [ 18 ] [ 19 ] [ 20 ]

/ Полные произведения / Ильф И., Петров Е. / Двенадцать стульев


Смотрите также по произведению "Двенадцать стульев":


2003-2019 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis