Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Ильф И., Петров Е. / Двенадцать стульев

Двенадцать стульев [10/20]

  Скачать полное произведение

    -- Что ж,-заметил Дядьев,-кажется, в общих чертах... все? Все как будто?
     -- А я?-раздался вдруг тонкий, волнующийся голос.
     Все обернулись. В углу, возле попугая, стоял вконец расстроенный Полесов. У Виктора Михайловича на черных веках закипали слезы. Всем стало очень совестно. Гости вспомнили вдруг, что пьют водку Полесова и что он вообще один из главных организаторов старгородского отделения "Меча и орала".
     Елена Станиславовна схватилась за виски и испуганно вскрикнула.
     -- Виктор Михайлович! -- застонали все.-- Голубчик! Милый! Ну, как вам не стыдно? Ну, чего вы стали в углу? Идите сюда сейчас же!
     Полесов приблизился. Он страдал. Он не ждал от товарищей по мечу и оралу такой черствости. Елена Станиславовна не вытерпела.
     -- Господа,-сказала она,-это ужасно! Как вы могли забыть дорогого всем нам Виктора Михайловича?
     Она поднялась и поцеловала слесаря-аристократа в закопченный лоб.
     -- Неужели же, господа, Виктор Михайлович не сможет быть достойным попечителем учебного округа или полицмейстером?
     -- А, Виктор Михайлович?-спросил губернатор.-- Хотите быть попечителем?
     -- Ну, конечно же, он будет прекрасным, гуманным попечителем!-поддержал городской голова, глотая грибок и морщась.
     -- А Распо-опов?-- обидчиво протянул Виктор Михайлович.-- Вы же уже назначили Распопова?
     -- Да, в самом деле, куда девать Распопова?
     -- В брандмейстеры, что ли?..
     -- В брандмейстеры!-заволновался вдруг Виктор Михайлович. Перед ним мгновенно вознии пожарные колесни-
     6. И. Ильф, Е. Петров 161
     цы, блеск огней, звуки труб н барабанная дробь. Засверкали топоры, закачались факелы, земля разверзлась, и вороные драконы понесли его на пожар городского театра.
     -- Брандмейстером? Я хочу быть брандмейстером!
     -- Ну, вот и отлично! Поздравляю вас. Отныне вы брандмейстер.
     -- За процветание пожарной дружины! -- иронически сказал председатель биржевого комитета. На Кислярского набросились все:
     -- Вы всегда были левым! Знаем вас!
     -- Господа, какой же я левый?
     -- Знаем, знаем!..
     -- Левый!
     -- Все евреи левые!
     -- Но, ей-богу, господа, этих шуток я не понимаю.
     -- Левый, левый, не скрывайте!
     -- Ночью спит и видит во сне Милюкова!
     -- Кадет! Кадет!
     -- Кадеты Финляндию продали,-замычал вдруг Чарушников,-- у японцев деньги брали? Армяшек разводили.
     Кислярский не вынес потока неосновательных обвинений. Бледный, поблескивая глазками, председатель биржевого комитета ухватился за спинку стула и звенящим голосом сказал:
     -- Я всегда был октябристом и останусь им. Стали разбираться в том, кто какой партии сочувствует.
     -- Прежде всего, господа, демократия,-- сказал Чарушников,-- наше городское самоуправление должно быть демократичным. Но без кадетишек. Они нам довольно нагадили в семнадцатом году!
     -- Надеюсь,-ядовито заинтересовался губернатор,-среди нас нет так называемых социал-демократов?
     Левее октябристов, которых на заседании представлял Кислярский, не было никого. Чарушников объявил себя "центром". На крайнем правом фланге стоял брандмейстер. Он был настолько правым, что даже не знал, к какой партии принадлежит. Заговорили о войне.
     -- Не сегодня-завтра,-- сказал Дядьев.
     -- Будет война, будет.
     -- Советую запастись кое-чем, пока не поздно.
     -- Вы думаете? -- встревожился Кислярский.
     -- А вы как полагаете? Вы думаете, что во время войны можно будет что-нибудь достать? Сейчас же мука с рынка долой! Серебряные монетки-как сквозь землю, бумажечки пойдут всякие, почтовые марки, имеющие хождение наравне, и всякая такая штука.
     -- Война-дело решенное.
     -- Вы как знаете,-- сказал Дядьев,-- а я все свободные средства бросаю на закупку предметов первой необходимости.
     -- А ваши дела с мануфактурой?
     -- Мануфактура сама собой, а мука и сахар своим порядком. Так что советую и вам. Советую настоятельно. Полесов усмехнулся.
     -- Как же большевики будут воевать? Чем? Чем
     они будут воевать? Старыми винтовками? А воздушный флот? Мне один видный коммунист говорил, что у
     них-ну, как вы думаете, сколько аэропланов?
     -- Штук двести!
     -- Двести? Не двести, а тридцать два! А у Франции восемьдесят тысяч боевых самолетов. Разошлись за полночь.
     -- Да-а... Довели большевики до ручки. Губернатор потел провожать городского голову.
     Оба шли преувеличенно ровно.
     -- Губернатор! -- говорил Чарушников.-- Какой же
     ты губернатор, когда ты не генерал?
     -- Я штатским генералом буду, а тебе завидно?
     Когда захочу, посажу тебя в тюремный замок. Насидишься у меня.
     -- Меня нельзя посадить. Я баллотированный, облеченный доверием.
     -- За баллотированного двух небаллотированных
     дают.
     -- Па-апрашу со мной не острить!-закричал
     вдруг Чарушников на всю улицу.
     -- Что же ты, дурак, кричишь? -- спросил губернатор.-Хочешь в милиции ночевать?
     -- Мне нельзя в милиции ночевать,-ответил городской голова,-я советский служащий...
     Сияла звезда. Ночь была волшебна. На Второй Советской продолжался спор губернатора с городским головой. ГЛАВА XX. ОТ СЕВИЛЬИ ДО ГРЕНАДЫ
     Позвольте, а где же отец Федор? Где стриженый священник церкви Фрола и Лавра? Он, кажется, собирался пойти на Виноградную улицу, в дом э 34, к гражданину Брунсу? Где же этот кладоискатель в образе ангела и заклятый враг Ипполита Матвеевича Воробьянинова, дежурящего ныне в темном коридоре у несгораемого шкафа?
     Исчез отец Федор. Завертела его нелегкая. Говорят, что видели его на станции Попасная, Донецких дорог. Бежал он по перрону с чайником кипятку...
     Взалкал отец Федор. Захотелось ему богатства. Понесло его по России за гарнитуром генеральши Поповой, в котором, надо признаться, ни черта нет. Едет отец по России. Только письма жене пишет.
     ПИСЬМО ОТЦА ФЕДОРА,
     писанное им в Харькове, на вокзале, своей жене в уездный город N
     Голубушка моя, Катерина Александровна! Весьма перед тобою виноват. Бросил тебя, бедную, одну в такое время.
     Должен тебе все рассказать. Ты меня поймешь и, можно надеяться, согласишься.
     Ни в какие живоцерковцы я, конечно, не пошел и идти не думал, и боже меня от этого упаси,
     Теперь читай внимательно. Мы скоро заживем иначе. Помнишь, я тебе говорил про свечной заводик. Будет он у нас, и еще кое-что, может быть, будет. И не придется уже тебе самой обеды варить да еще столовников держать. В Самару поедем и наймем прислугу.
     Тут дело такое, но ты его держи в большом секрете, никому, даже Марье Ивановне, не говори. Я ищу клад. Помнишь покойную Клавдию Ивановну Петухову, воробьяниновскую тещу? Перед смертью Клавдия Ивановна открылась мне, что в ее доме, в Старгороде, в одном из гостиных стульев (их всего двенадцать) запрятаны ее брильянты.
     Ты, Катенька, не подумай, что я вор какой-нибудь. Эти брильянты она завещала мне и велела их стеречь от Ипполита Матвеевича, ее давнишнего мучителя.
     Вот почему я тебя, бедную, бросил так неожиданно. Ты уж меня не виновать.
     Приехал я в Старгород, и представь себе-этот старый женолюб тоже там очутился. Узнал как-то. Видно, старуху перед смертью пытал. Ужасный человек! И с ним ездит какой-то уголовный преступник,-- нанял себе бандита. Они на меня прямо набросились, сжить со свету хотели. Да я не такой, мне пальца в рот не клади, не дался.
     Сперва я попал на ложный путь. Один стул только нашел в воробьяниновском доме (там ныне богоугодное заведение); несу я мою мебель к себе в номера "Сорбонна", и вдруг из-за угла с рыканьем человек на меня лезет, как лев, набросился и схватился за стул. Чуть до драки не дошло. Осрамить меня хотели. Потом я пригляделся, смотрю-Воробьянинов. Побрился, представь себе, и голову оголил, аферист, позорится на старости лет.
     Разломали мы стул -- ничего там нету. Это потом я понял, что на ложный путь попал. А в то время очень огорчался.
     Стало мне обидно, и я этому развратнику всю правду в лицо выложил.
     "Какой, говорю, срам на старости лет, какая, говорю, дикость в России теперь настала: чтобы предводитель дворянства на священнослужителя, аки лев, бросался и за беспартийность упрекал! Вы, говорю, низкий человек, мучитель Клавдии Ивановны и охотник за чужим добром, которое теперь государственное, а не его".
     Стыдно ему стало, и он "ушел от меня прочь, в публичный дом, должно быть.
     А я пошел к себе в номера "Сорбонна" и стал обдумывать дальнейший план. И сообразил я то, что дураку этому бритому никогда бы в голову не пришло: я решил найти человека, который распределял реквизированную мебель. Представь себе, Катенька, недаром я на юридическом факультете обучался -- пошло на пользу. Нашел я этого человека. На другой же день нашел. Варфоломеич-очень порядочный старичок. Живет себе со старухой бабушкой, тяжелым трудом хлеб добывает. Он мне все документы дал. Пришлось, правда, вознаградить за такую услугу. Остался без денег (но об этом после). Оказалось, что все двенадцать гостиных стульев из воробьяниновского дома попали к инженеру Брунсу, на Виноградную улицу, дом э 34. Заметь, что все стулья попали к одному человеку, чего я никак не ожидал (боялся, что стулья попадут в разные места). Я очень этому обрадовался. Тут как раз в "Сорбонне" я снова встретился с мерзавцем Воробьяниновым. Я хорошенько отчитал его и его друга, бандита, не пожалел. Я очень боялся, что они проведают мой секрет, и затаился в гостинице до тех пор, покуда они не съехали.
     Брунс, оказывается, из Старгорода выехал в 1923 году в Харьков, куда его назначили служить. От дворника я выведал, что он увез с собою всю мебель и очень ее сохраняет. Человек он, говорят, степенный.
     Сижу теперь в Харькове на вокзале и пишу вот по какому случаю. Во-первых, очень тебя люблю и вспоминаю, а во-вторых, Брунса здесь уже нет. Но ты не огорчайся. Брунс служит теперь в Ростове, в "Новоросцементе", как я узнал. Денег у меня на дорогу в обрез. Выезжаю через час товаро-пассажирским. А ты, моя добрая, зайди, пожалуйста, к зятю, возьми у него пятьдесят рублей (он мне должен и обещался отдать) и вышли в Ростов: главный почтамт, до востребования, Федору Иоанновичу Вострикову. Перевод, в видах экономии, пошли почтой. Будет стоить тридцать копеек. Что y нас слышно в городе? Что нового? Приходила ли к тебе Кондратьевна? Отцу Кириллу скажи, что скоро вернусь: мол, к умирающей тетке в Воронеж поехал. Экономь средства. Обедает ли еще Евстигнеев? Кланяйся ему от меня. Скажи, что к тетке уехал.
     Как погода? Здесь, в Харькове, совсем лето. Город шумный -- центр Украинской республики. После провинции кажется, будто за границу попал. Сделай:
     1) мою летнюю рясу в чистку отдай (лучше 3 р. за чистку отдать, чем на новую тратиться), 2) здоровье береги, 3) когда Гуленьке будешь писать, упомяни невзначай, что я к тетке уехал в Воронеж. Кланяйся всем от меня. Скажи, что скоро приеду. Нежно целую, обнимаю и благословляю. Твой муж Федя.
     Нота-бене: где-то теперь рыщет Воробьянинов?
     Любовь сушит человека. Бык мычит от страсти. Петух не находит себе места. Предводитель дворянства теряет аппетит.
     Бросив Остапа и студента Иванопуло в трактире, Ипполит Матвеевич пробрался в розовый домик и занял позицию у несгораемой кассы. Он слышал шум отходящих в Кастилию поездов и плеск отплывающих пароходов.
     Гаснут дальней Альпухары Золотистые края.
     Сердце шаталось, как маятник. В ушах тикало.
     На призывный звон гитары Выйди, милая моя.
     Тревога носилась по коридору. Ничто не могло растопить холод несгораемого шкафа.
     От Севильи до Гренады В тихом сумраке ночей...
     В пеналах стонали граммофоны. Раздавался пчелиный гул примусов.
     Раздаются серенады, Раздается звон мечей...
     Словом, Ипполит Матвеевич был влюблен до крайности в Лизу Калачову.
     Многие люди проходили по коридору мимо Ипполита Матвеевича, но от них пахло табаком, или водкой, или аптекой, или суточными щами. Во мраке коридора людей можно было различать только по запаху или тяжести шагов. Лиза не проходила. В этом Ипполит Матвеевич был уверен. Она не курила, не пила водки и не носила сапог, подбитых железными дольками. Йодом или головизной пахнуть от нее не могло. От нее мог произойти только нежнейший запах рисовой кашицы или вкусно изготовленного сена, которым госпожа Нордман-Северова так долго кормила знаменитого художника Илью Репина.
     Но вот послышались легкие, неуверенные шаги. Кто-то шел по коридору, натыкаясь на его эластичные стены и сладко бормоча.
     -- Это вы, Елизавета Петровна? -- спросил Ипполит Матвеевич зефирным голоском.
     В ответ пробасили:
     -- Скажите, пожалуйста, где здесь живут Пфеферкорны? Тут в темноте ни черта не разберешь.
     Ипполит Матвеевич испуганно замолчал. Искатель Пфеферкорнов недоуменно подождал ответа и, не дождавшись его, пополз дальше.
     Только к девяти часам пришла Лиза. Они вышли на улицу, под карамельно-зеленое вечернее небо.
     -- Где же мы будем гулять? -- спросила Лиза. Ипполит Матвеевич поглядел на ее белое светящееся лицо и, вместо того чтобы прямо сказать: "Я здесь, Инезилья, стою под окном", начал длинно и нудно говорить о том, что давно не был в Москве и что Париж не в пример лучше Белокаменной, которая, как ни крути, остается бессистемно распланированной большой деревней.
     -- Помню я Москву, Елизавета Петровна, не такой. Сейчас во всем скаредность чувствуется. А мы, в Свое время, денег не жалели. "В жизни живем мы только раз", есть такая песенка.
     Прошли через весь Пречистенский бульвар и вышли на набережную, к храму Христа-спасителя.
     За Москворецким мостом тянулись черно-бурые лисьи хвосты. Электрические станции Могэса дымили, как эскадра. Трамваи перекатывались через мосты. По реке шли лодки. Грустно повествовала гармоника.
     Ухватившись за руку Ипполита Матвеевича, Лиза рассказала ему обо всех своих огорчениях. Про ссору с мужем, про трудную жизнь среди подслушивающих соседей-бывших химиков-и об однообразии вегетарианского стола.
     Ипполит Матвеевич слушал и соображал. Демоны просыпались в нем. Мнился ему замечательный ужин. Он пришел к заключению, что такую девушку нужно чем-нибудь оглушить.
     -- Пойдемте в театр,-- предложил Ипполит Матвеевич.
     -- Лучше в кино,-сказала Лиза,-в кино дешевле.
     -- О! При чем тут деньги! Такая ночь, и вдруг какие-то деньги.
     Совершенно разошедшиеся демоны, не торгуясь, посадили парочку на извозчика и повезли в кино "Арс". Ипполит Матвеевич был великолепен. Он взял самые дорогие билеты. Впрочем, до конца сеанса не дотерпели. Лиза привыкла сидеть на дешевых местах, вблизи, и плохо видела из дорогого тридцать четвертого ряда.
     В кармане Ипполита Матвеевича лежала половина суммы, полученной концессионерами от старгородских заговорщиков. Это были большие деньги для отвыкшего от роскоши Воробьянинова. Теперь, взволнованный возможностью легкой любви, он собирался ослепить Лизу широтою размаха. Для этого он считал себя великолепно подготовленным. Он с гордостью вспомнил, как легко покорил когда-то сердце прекрасной Елены Боур. Привычка тратить деньги легко и помпезно была ему присуща. Воспитанностью и умением вести разговор с любой дамой он славился в Старгороде. Ему показалось смешным затратить весь свой старорежимный лоск на покорение маленькой советской девочки, которая ничего еще толком не видела и не знала.
     После недолгих уговоров Ипполит Матвеевич повез Лизу в "Прагу", образцовую столовую МСПО - "лучшее место в Москве", как говорил ему Бендер.
     "Прага" поразила Лизу обилием зеркал, света и цветочных горшков. Лизе это было простительно: она никогда еще не посещала больших образцово-показательных ресторанов. Но зеркальный зал совсем неожиданно поразил и Ипполита Матвеевича. Он отстал, забыл ресторанный уклад. Теперь ему было положительно стыдно за свои баронские сапоги с квадратными носами, штучные довоенные брюки и лунный жилет, осыпанный серебряной звездой.
     Оба смутились и замерли на виду у всей довольно разношерстной публики.
     -- Пройдемте туда, в угол,-предложил Воробьянинов, хотя у самой эстрады, где оркестр выпиливал дежурное попурри из "Баядерки", были свободные столики.
     Чувствуя, что на нее все смотрят, Лиза быстро согласилась. За нею смущенно последовал светский лев и покоритель женщин Воробьянинов. Потертые брюки светского льва свисали с худого зада мешочком. Покоритель женщин сгорбился и, чтобы преодолеть смущение, стал протирать пенсне. Никто не подошел к столу. Этого Ипполит Матвеевич не ожидал. И он, вместо того чтобы галантно беседовать со своей дамой, молчал, томился, несмело стучал пепельницей по столу и бесконечно откашливался. Лиза с любопытством смотрела по сторонам, молчание становилось неестественным. Но Ипполит Матвеевич не мог вымолвить ни слова. Он забыл, что именно он всегда говорил в таких случаях.
     -- Будьте добры!-взывал он к пролетавшим мимо работникам нарпита.
     -- Сию минуточку-c! -- кричали официанты на ходу.
     Наконец, карточка была принесена. Ипполит Матвеевич с чувством облегчения углубился в нее.
     -- Однако,-- пробормотал он,-- телячьи котлетыдва двадцать пять, филе-два двадцать пять, водка - пять рублей.
     -- За пять рублей большой графин-с,-сообщил официант, нетерпеливо оглядываясь.
     "Что со мной? -- ужасался Ипполит Матвеевич.Я становлюсь смешон".
     -- Вот, пожалуйста,-сказал он Лизе с запоздалой вежливостью,-- не угодно ли выбрать? Что будете есть?
     Лизе было совестно. Она видела, как гордо смотрел официант на ее спутника, и понимала, что он делает что-то не то.
     -- Я совсем не хочу есть,-сказала она дрогнувшим голосом.-- Или вот что... Скажите, товарищ, нет ли у вас чего-нибудь вегетарианского? Официант стал топтаться, как конь.
     -- Вегетарианского не держим-с. Разве омлет с ветчиной.
     -- Тогда вот что,-- сказал Ипполит Матвеевич, решившись,-- дайте нам сосисок. Вы ведь будете есть сосиски, Елизавета Петровна?
     -- Буду.
     -- Так вот. Сосиски. Вот эти, по рублю двадцать пять. И бутылку водки.
     -- В графинчике будет.
     -- Тогда -- большой графин.
     Работник нарпита посмотрел на беззащитную Лизу прозрачными глазами.
     -- Водку чем будете закусывать? Икры свежей? Семги? Расстегайчиков?
     В Ипполите Матвеевиче продолжал бушевать делопроизводитель загса.
     -- Не надо,-- с неприятной грубостью сказал он.Почем у вас огурцы соленые? Ну, хорошо, дайте два.
     Официант убежал, и за столиком снова водворилось молчание. Первой заговорила Лиза:
     -- Я здесь никогда не была. Здесь очень мило.
     -- Да-а,-протянул Ипполит Матвеевич, высчитывая стоимость заказанного.
     "Ничего,-думал он,-выпью водки-разойдусь. А то, в самом деле, неловко как-то".
     Но когда выпил водки и закусил огурцом, то не разошелся, а помрачнел еще больше. Лиза не пила. Натянутость не исчезла. А тут еще к столику подошел человек и, ласкательно глядя на Лизу, предложил купить цветы.
     Ипполит Матвеевич притворился, что не замечает усатого цветочника, но тот не уходил. Говорить при нем любезности было совершенно невозможно.
     На время выручила концертная программа. На эстраду вышел сдобный мужчина в визитке и лаковых туфлях.
     -- Ну, вот мы снова увиделись с вами,-развязно сказал он в публику.-- Следующим номером нашей консертной пррогрраммы выступит мировая исполнительница русских народных песен, хорошо известная в Марьиной роще. Варвара Ивановна Годлевская. Варвара Ивановна! Пожалуйте!
     Ипполит Матвеевич пил водку и молчал. Так как Лиза не пила и все время порывалась уйти домой, надо было спешить, чтобы выпить весь графин.
     Когда на сцену вышел куплетист в рубчатой бархатной толстовке, сменивший певицу, известную в Марьиной роще, и запел:
     Ходите, Вы всюду бродите, Как будто ваш аппендицит От хождения будет сыт,
     Ходите, Та-ра-ра-ра,-
     Ипполит Матвеевич уже порядочно захмелел и, вместе со всеми посетителями образцовой столовой, которых он еще полчаса тому назад считал грубиянами и скаредными советскими бандитами, захлопал в такт ладошами и стал подпевать:
     Ходите, Та-ра-ра-ра...
     Он часто вскакивал и, не извинившись, уходил в уборную. Соседние столики его уже называли дядей и приваживали к себе на бокал пива. Но он не шел. Он стал вдруг гордым и подозрительным. Лиза решительно встала из-за стола:
     -- Я пойду. А вы оставайтесь. Я сама дойду.
     -- Нет, зачем же? Как дворянин, не могу допустить! Сеньор! Счет! Ха-мы!..
     На счет Ипполит Матвеевич смотрел долго, раскачиваясь на стуле.
     -- Девять рублей двадцать копеек? -- бормотал он.-- Может быть, вам еще дать ключ от квартиры, где деньги лежат?
     Кончилось тем, что Ипполита Матвеевича свели вниз, бережно держа под руки. Лиза не могла убежать, потому что номерок от гардероба был у великосветского льва.
     В первом же переулке Ипполит Матвеевич навалился на Лизу плечом и стал хватать ее руками. Лиза молча отдиралась.
     -- Слушайте! -- говорила она.-- Слушайте! Слушайте!
     -- Поедем в номера! -- убеждал Воробьянинов. Лиза с силой высвободилась и, не примериваясь, ударила покорителя женщин кулачком в нос. Сейчас же свалилось пенсне с золотой дужкой и, попав под квадратный носок баронских сапог, с хрустом раскрошилось.
     Ночной зефир Струит эфир...
     Лиза, захлебываясь слезами, побежала по Серебряному переулку к себе домой.
     Шумит, Бежит Гвадалквивир.
     Ослепленный Ипполит Матвеевич мелко затрусил в противоположную сторону, крича:
     -- Держи вора!
     Потом он долго плакал и, еще плача, купил у старушки все ее баранки вместе с корзиной. Он вышел на Смоленский рынок, пустой и темный, и долго расхаживал там взад и вперед, разбрасывая баранки, как сеятель бросает семена. При этом он немузыкально кричал:
     Ходите, Вы всюду бродите, Та-ра-ра-ра...
    Затем Ипполит Матвеевич подружился с лихачом,
    раскрыл ему всю душу и сбивво рассказал про бриль-
    янты.
     -- Веселый барин! -- воскликнул извозчик. Ипполит Матвеевич действительно развеселился. Как видно, его веселье носило несколько предосудительный характер, потому что часам к одиннадцати утра он проснулся в отделении милиции. Из двухсот рублей, которыми он так позорно начал ночь наслаждений и утех, при нем оставалось только двенадцать.
     Ему казалось, что он умирает. Болел позвоночник, ныла печень, а на голову, он чувствовал, ему надели свинцовый котелок. Но ужаснее всего было то, что он решительно не помнил, где и как он мог истратить такие большие деньги. По дороге домой пришлось зайти к оптику и вставить в оправу пенсне новые стекла. Остап долго, с удивлением, рассматривал измочаленную фигуру Ипполита Матвеевича, но ничего не сказал. Он был холоден и готов к борьбе. ГЛАВА XXI. ЭКЗЕКУЦИЯ
     Аукционный торг открывался в пять часов. Доступ граждан для обозрения вещей начинался с четырех. Друзья явились в три и целый час рассматривали машиностроительную выставку, помещавшуюся тут же рядом.
     -- Похоже на то,-сказал Остап,-что уже завтра мы сможем, при наличии доброй волн, купить этот паровозик. Жалко, что цена не проставлена. Приятно все-таки иметь собственный паровоз.
     Ипполит Матвеевич маялся. Только стулья могли его утешить.
     От них он отошел лишь в ту минуту, когда на кафедру взобрался аукционист в клетчатых брюках "столетье" и бороде, ниспадавшей на толстовку русского коверкота.
     Концессионеры заняли места в четвертом ряду справа. Ипполит Матвеевич начал сильно волноваться. Ему казалось, что стулья будут продаваться сейчас же. Но они стояли сорок третьим номером, и в продажу поступала сначала обычная аукционная гиль и дичь: разрозненные гербовые сервизы, соусник, серебряный подстаканник, пейзаж художника Петунина, бисерный ридикюль, совершенно новая горелка от примуса, бюстик Наполеона, полотняные бюстгальтеры, гобелен "Охотник, стреляющий диких уток" и прочая галиматья.
     Приходилось терпеть и ждать. Ждать было очень трудно: все стулья налицо; цель была близка, ее можно было достать рукой.
     "А большой бы здесь начался переполох,-- подумал Остап, оглядывая аукционную публику,-если бы они узнали, какой огурчик будет сегодня продаваться под видом этих стульев".
     -- Фигура, изображающая правосудие!-провозгласил аукционист.-- Бронзовая. В полном порядке. Пять рублей. Кто больше? Шесть с полтиной, справа, в конце -- семь. Восемь рублей в первом ряду, прямо, Второй раз, восемь рублей, прямо. Третий раз, в первом ряду, прямо.
     К гражданину из первого ряда сейчас же понеслась девица с квитанцией для получения денег.
     Стучал молоточек аукциониста. Продавались пепельницы из дворца, стекло баккара, пудреница фарфоровая.
     Время тянулось мучительно.
     -- Бронзовый бюстик Александра Третьего. Может служить пресс-папье. Больше, кажется, ни на что не годен, Идет с предложенной цены бюстик Александра Третьего. В публике засмеялись.
     -- Купите, предводитель,-съязвил Остап,-вы, кажется, любите.
     Ипполит Матвеевич не отводил глаз от стульев и молчал.
     -- Нет желающих? Снимается с торга бронзовый бюстик Александра Третьего. Фигура, изображающая правосудие. Кажется, парная к только что купленной. Василий, покажите публике "Правосудие". Пять рублей. Кто больше?
     В первом ряду прямо послышалось сопенье. Как видно, гражданину хотелось иметь "Правосудие" в полном составе.
     -- Пять рублей-бронзовое "Правосудие"!
     -- Шесть! -- четко сказал гражданин.
     -- Шесть рублей прямо. Семь. Девять рублей, в конце справа.
     -- Девять с полтиной,-- тихо сказал любитель "Правосудия", поднимая руку.
     -- С полтиной, прямо. Второй раз, с полтиной, прямо. Третий раз, с полтиной,
     Молоточек опустился. На гражданина из первого ряда налетела барышня.
     Он уплатил и поплелся в другую комнату получать свою бронзу.
     -- Десять стульев из дворца! -- сказал вдруг аукционист.
     -- Почему из дворца? -- тихо ахнул Ипполит Матвеевич. Остап рассердился:
     -- Да идите вы к черту! Слушайте и не рыпайтесь!
     -- Десять стульев из дворца. Ореховые. Эпохи Александра Второго. В полном порядке. Работы мебельной мастерской Гамбса. Василий, подайте один стул под рефлектор.
     Василий так грубо потащил стул, что Ипполит Матвеевич привскочил.
     -- Да сядьте вы, идиот проклятый, навязался на мою голову!-зашипел Остап.-- Сядьте, я вам говорю!
     У Ипполита Матвеевича заходила нижняя челюсть. Остап сделал стойку. Глаза его посветлели.
     -- Десять стульев ореховых. Восемьдесят рублей. Зал оживился. Продавалась вещь, нужная в хозяйстве. Одна за другой выскакивали руки. Остап был спокоен.
     -- Чего же вы не торгуетесь?-- набросился на него Воробьянинов.
     -- Пошел вон,-- ответил Остап, стиснув зубы.
     -- Сто двадцать рублей, позади. Сто тридцать пять, там же. Сто сорок.
     Остап спокойно повернулся спиной к кафедре и с усмешкой стал рассматривать своих конкурентов.
     Был разгар аукциона. Свободных мест уже не было. Как раз позади Остапа дама, переговорив с мужем, польстилась на стулья ("Чудесные полукресла! Дивная работа! Саня! Из дворца же!") и подняла руку.
     -- Сто сорок пять, в пятом ряду справа. Раз. Зал потух. Слишком дорого.
     -- Сто сорок пять. Два.
     Остап равнодушно рассматривал лепной карниз. Ипполит Матвеевич сидел, опустив голову, и вздрагивал.
     -- Сто сорок пять. Три.
     Но прежде чем черный лакированный молоточек ударился о фанерную кафедру, Остап повернулся, выбросил вверх руку и негромко сказал:
     -- Двести.
     Все головы повернулись в сторону концессионеров. Фуражки, кепки, картузы и шляпы пришли в движение. Аукционист поднял скучающее лицо и посмотрел на Остапа.
     -- Двести, раз,-сказал он,-двести, в четвертом ряду справа, два. Нет больше желающих торговаться? Двести рублей, гарнитур ореховый дворцовый из десяти предметов. Двести рублей-три, в четвертом ряду справа.
     Рука с молоточком повисла над кафедрой.
     -- Мама!-сказал Ипполит Матвеевич громко. Остап, розовый и спокойный, улыбался. Молоточек упал, издавая небесный звук.
     -- Продано,-- сказал аукционист.-- Барышня! В четвертом ряду справа.
     -- Ну, председатель, эффектно?-спросил Остап.Что бы, интересно знать, вы делали без технического руководителя?
     Ипполит Матвеевич счастливо ухнул. К ним рысью приближалась барышня.
     -- Вы купили стулья?
     -- Мы! -- воскликнул долго сдерживавшийся Ипполит Матвеевич.-Мы, мы. Когда их можно будет взять?
     -- А когда хотите. Хоть сейчас!
     Мотив "Ходите, вы всюду бродите" бешено запрыгал в голове Ипполита Матвеевича. "Наши стулья, наши, наши, наши!" Об этом кричал весь его организм. "Наши!"-кричала печень. "Наши!"-подтверждала слепая кишка.
     Он так обрадовался, что у него в самых неожиданных местах объявились пульсы. Все это вибрировало, раскачивалось и трещало под напором неслыханного счастья. Стал виден поезд, приближающийся к СенГотарду. На открытой площадке последнего вагона стоял Ипполит Матвеевич Воробьянинов в белых брюках и курил сигару. Эдельвейсы тихо падали на его голову, снова украшенную блестящей алюминиевой сединой. Он катил в Эдем.


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ] [ 17 ] [ 18 ] [ 19 ] [ 20 ]

/ Полные произведения / Ильф И., Петров Е. / Двенадцать стульев


Смотрите также по произведению "Двенадцать стульев":


2003-2019 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis