Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Толстая Т. / Кысь

Кысь [8/16]

  Скачать полное произведение

    Вот где драма-то.
     Да мало ли, да какое мне дело-то, что у других голубчиков тоже Последствия бывают: волос лишний, да сыпь, да шишки-волдыри! Волдыри - по воде пузыри, лопнут, - и нету их. Рожки да ушки, да петушиные гребешки тоже никого не красят, да мне-то что в том! Своя-то болячка - велик желвак, чужая болячка - почесуха! Да и нету в рожках да ушках секрету никакого, все на виду, люди и привыкши. Никто смеяться не будет: эй, чего у тебя рожки! - они тута всегда были, рожки-то, глаз и не видит. А хвостик - он вроде как секрет, - тайный такой, али сказать, интимный. Кабы он у всех был, хвостик, так оно бы и хорошо. А коли он у одного тебя, - это стыд.
     Нет чтобы досталось какое роскошное Последствие, вот как Никите Иванычу выпало: огнем пыхать! Чисто, красиво, люди боятся, уважают. Главный ты наш, говорят, Истопник, батюшка! А про Бенедикта скажут: пес! пес ты приблудный, подзаборный! - вот как собакам всегда говорят, да и то сказать: какой же голубчик, завидев пса, не захочет ногами на него натопать, али пнуть, али палкой бросить, али ткнуть чем, али просто обматерить всего, да не то чтобы со злобы, - нет, злобу для людей приберечь надо, - а как бы с презрением.
     А Никита Иваныч рассуждает: ну что ж, с другой стороны, хвост свойствен приматам; в глубоком прошлом, когда еще люди не вышли из животного состояния, хвост был нормальным явлением и никого не удивлял; очевидно, он начал исчезать, когда человек взял в руки палку-копалку; теперь же это атавизм; но что меня беспокоит, так это внезапный возврат именно этого специфического органа. К чему бы это. Все ж таки у нас неолит, а не какое-нибудь дикое общество; к чему бы это.
     А Бенедикт ему со слезой: вам-то хорошо рассуждать, слова всякие говорить, Никита Иваныч! вот вы хотите прошлое восстанавливать, столбы ставить, пушкина из дерева резать, а что у меня это прошлое на заднице болтается, а мне жениться надо, дак вам это нипочем! А и все вы, видать, Прежние, такие: "восстановим светлое прошлое во всем его объеме", дак вот вам и весь объем! Нате! А как вы есть такие ревнители прошлых лет, дак отчего бы вам с хвостами не разгуливать, а мне лишнего не надобно! Я жить хочу!
     А Никита Иваныч: согласен, юноша, слышу речь не мальчика, но мужа. Но только ведь и я о чем: чаю возрождения духовного! Пора бы уж! Чаю братства, любви, красоты. Справедливости. Уважения друг к другу. Возвышенных устремлений. Желаю, чтоб место мордобоя и разбоя заступил разумный, честный труд, рука об руку. Чтобы в душе загорелся огонь любви к ближнему.
     А Бенедикт: ага, сейчас. У вас-то огонь, вам-то рассуждать сподручно. Всякий вам кланяется, в ножки валится, небось сурпризы в туесах носит: блины али вермишель! А ежели что не по-вашему, - пыхнули да и подожгли лютого ворога, можно сказать, испепелили! А нам-то, простым-то, как жить?
     А Никита Иваныч: нет, подожди, юноша, подожди, ты меня опять не понял. Никого я поджигать не собираюсь, помогаю по мере возможности. Конечно, Последствие у меня своеобразное, удобное, прикурить - всегда пожалуйста. Но ведь я тоже, может быть, не вечен, - вот и Анна Петровна отошла в мир лучший, идеже нет ни печали ни воздыхания. Пора бы вам, любезные мои, перестать надеяться на дядю и немножечко, - ну немножечко, - проявить инициативы. Пора самим добывать огонь!
     А Бенедикт: да ей-Богу, Никита Иваныч, вы что, дурной, что ли? Да где ж мы огонь возьмем? Это ж тайна! Это ж нельзя знать! Откуда он берется? Вот разве у кого изба загорится, - это да, это все сбегутся и давай себе в горшки угольков набирать. Тогда конешно. А ежели по всему городу печи погаснут? А?! Жди грозы-молоньи? Мы ж все помрем дожидаючись!
     А Никита Иваныч: а трением, юноша, трением. Попробуйте, а я бы и рад, да стар уже. Не могу.
     А Бенедикт: ай да ну вас, Никита Иваныч. Старый, а похабничаете. Ну вас совсем.
     - Портрета его, - сказал Никита Иваныч, - у меня, к сожалению, нету, о чем вечная моя печаль и терзание. Не уберег. Что спасем из горящего дома? Что унесем с собой на необитаемый остров? - вечный вопрос! А ведь долго когда-то препирались всуе на летних верандах, на зимних кухнях, а то со случайными попутчиками на междугородных поездах! Какие три книги самые ценные в мире? Какие дороже всего сердцу? Вот ты, юноша, что бы вынес из горящего дома?
     Бенедикт крепко, честно подумал. Изба представилась. Как войдешь, - на правую, значит, руку, - стол с тубаретом. Стол эдак к окну придвинут, чтоб светлее; на столе, понятное дело, свеча, ну а уж у стола - тубарет. Одна ножка у него подгнила, а подправить - руки не доходят. Потом там дальше вдоль стены - еще стуло. Раньше на нем матушка сидела, а теперь никто не сидит, а Бенедикт на него другой раз зипун вешает али одежу бросает. Так, а больше там ничего нету. От того угла, стало быть, другая стена отходит, и там уж лежанка. На лежанке, известно, тряпье. Над лежанкой, на стене, полка приколочена, на полке книги стоят, ежели воры не украли. Под лежанкой, как у всех - короб для дряни всякой, для нужного мусора, который выбросить жалко, для инструмента, - гвозди там, другое что. В изголовьи лежанки - опять угол. На третьей стене-то, это которая как взойдешь, напротив тебя будет, - печь. Ну что печь! Она и есть печь. Все про нее понятно. Споверху на ней тоже лежанка, кто тепло любит, спонизу в ней еду варят. Заглушки, засовки, загашнички, заслонки, воротильнички, потайные схоронилища - все на печи. Вся она вокруг себя веревками обмотана: сушить что, али так, для красоты развесить. И такая она, печь-то, широкая, такая, сказать, толстозадая, что на четвертой стене и места, почитай, ни для чего не осталось: пара крючков, - шапку вешать, да полотенце, да и все тут. Ну и дверь в чулан, конечно, где ржавь храним, грибыши сушеные.
     Что бы вынести, если, не дай Бог, пожар? Ржавь? - да ну ее! - всегда новой набрать можно. Миску новую? - тоже выдолбить можно. Стуло жалко немного, стуло еще давнишнее.
     - Я бы стуло вынес, - сказал Бенедикт.
     - Да?! - изумился Никита Иваныч. - Почему?!
     - Матушкино.
     - Ах, ну это понятно. Сентиментальная ценность. Ну а книги? Книги тебе не дороги?
     - Книжицы, Никита Иваныч, я прямо вот как обожаю, да что в том? Ежели надо, я всегда заново перекатаю. А то на мышей сменяю. Да и потом, Никита Иваныч, ведь если пожар, не приведи Господь, - они ж первые загорятся. Пых! - и нетути. Это же дрянь, береста, матерьял пустой.
     - Но слово, начертанное в них, тверже меди и долговечней пирамид! А? Скажешь нет?
     Никита Иваныч засмеялся и похлопал Бенедикта по спине, будто откашляться помогал.
     - Ведь и ты, юноша, причастен! Причастен! - даром, что раззява, невежда, духовный неандерталец, депрессивный кроманьон! А и в тебе провижу искру человечности, провижу! Кое-какие надежды на тебя имею! Умишко у тебя какой-никакой теплится, - продолжал оскорблять Никита Иваныч, - душа не без порывов, н-да... "Суждены вам благие поры-ы-ы-вы, но свершить ни-чччче-го не дано!" - пропел Никита Иваныч омерзительным голосом, как козляк проблеял. - Ну а мы с тобой вот и свершим что-нибудь симпатичное, душепользительное... Есть в тебе, пожалуй, какой-то артистизм...
     - Никита Иваныч! - обиделся Бенедикт. - Да что же вы все слова какие!.. Лучше бы сразу ногой пнули, ей-Богу, что же вы обзываетесь!..
     - Да, так вот, - рассуждал старик, - портрета его у меня нету, но я тобой поруковожу. Росточка он был небольшого.
     - А вы сказали: гигант, - Бенедикт утер нос рукавом.
     - Гигант духа. Вознесся выше он главою непокорной...
     - ...александрийского столпа. Знаю, переписывал. Дак мы ж не знаем, Никита Иваныч, сколько в том столпе аршин.
     - Неважно, неважно! Вот из этого бревна, - другого, извини, нету, - вот из этого бревна мы его и извлечем. Мне, главное, голову склоненную и руку. Вот так, - изобразил Истопник. - На меня смотри. Голову режь курчавую, нос прямой, лицо задумчивое.
     - Борода длинная?
     - Без бороды.
     - Совсем?!
     - Сбоку вот эдак - бакенбарды.
     - Как у Пахома?
     - Ты что! Раз в пятьдесят поменьше. Значит так: голова, шея, плечи, и руку, руку главное. Понял? - локоть согни.
     Бенедикт постучал валенком по бревну. Звенит; древесина хорошая, легкая. Но плотная. И сухая. Хороший матерьял.
     - Дубельт? - спросил Бенедикт.
     - Кто?!?!
     Старик заругался, заплевался брызгами, глазенки засверкали; чего взбеленился - не пояснил. Красный стал, надулся как свеклец:
     - Пушкин это! Пушкин! Будущий!..
     Вот кто после этого кроманьон? Кто не ВРАСТЕНИК-то? Почему и дела с ними никакого не сделаешь, с Прежними: кричат не вовремя, ругаются ненашими словами, дергают тебя не знам с чего, вечно недовольны: ни шутки хорошей не понимают, ни пляски, ни игр наших, никакого выражения народного, душевного, все-то у них: "О-о! Ужас!" - когда никакого ужаса.
     Ужас, это как? - это когда Красные Сани скачут, тьфу, тьфу, тьфу, нет, нет, нет; не меня, не меня; али когда про кысь подумаешь, вот это ужас. Потому что тогда ты - один. Совсем один, без никого. И на тебя - надвигается... Нет!!! - и думать не хочу... А какой же ужас, когда хороводы водим да в поскакалочку, к примеру, играем?
     А игра хорошая. Вот гостей созовешь, перво-наперво все в избе приберешь. Локтем со стола объедки на пол сгребешь: эй, мышь, набегай! Мусор, что в доме набрался, под лежанку, конечно, валенком затолкаешь, чем-нибудь там загородишь, чтоб не торчало. Тряпье на лежанке разгладишь: простынь там, одеялко расправишь гладенько. Если простынь уж очень грязная, так и постираешь. А нет - и так сойдет. Ежели где завалялся подзор вышитый, али полог, - обтряхнешь, вдоль печи красивенько приладишь, будто всегда так и было. Свечки зажжешь, всюду налепишь, не пожалеешь, чтоб светло и празднично. Закусок, жаркого наваришь-нажаришь, все на столе рядками порасставишь. Браги жбан на стол выставишь, еще другие жбаны в холодке, в чулане наготове держишь. Но и гости тоже принесут, с пустыми руками кто же в дом завалится? михрютка разве какой, худозвонище, писяк звезданутый. Беспременно надо в дом подношеньице... Вот соберутся, чистые, намытые-начесанные, одежа свежая, если у кого нашлась. Шутки, смех. Спервоначалу за стол. Лепота на столе! Мыши печеные, мыши отварные, мыши под соусом. Хвостики мышиные маринованные, икра из глазок. Потрошки квашеные тоже с квасом хорошо идут. Лепешки постные из хлебеды. Грибыши по сезону. Кто побогаче - блины. Кто совсем в достатке живет - ватрушка. Вот сели, благословясь, браги налили, хватанули по первой, - понеслось... Тут же сразу по второй. Вот в голову стукнуло, забирать стало. Хорошо! Если ржавь хорошая, забористая, так и не заметишь, что еды-то мало. Наелись, отвалились, - по третьей-четвертой, - это уж и забыли когда было, на десятую переваливаем. Курим, смеемся. Сплетни сплетничаем, чего с кем было друг другу рассказываем, врем. Если бабы в гостях - с бабами заигрываем: щиплем там, руками хватаем, интересуемся. Песню с притопом хором грянем:
     Эх, сыпься, горох,
     На двенадцать дорог!
     Когда буду помирать,
     Тогда буду подбирать!
     Ну а потом играть. Вот в поскакалочки игра хорошая, веселая. Значит, так. Правила такие. Свечки потушить, чтоб темно было, сесть-встать где попало, одному на печку забраться. Сидит он там, сидит, да ка-а-ак прыгнет с криком громким, зычным! Ежели на кого из гостей попадет, дак непременно повалит, ушибет, али сустав вывихнет, али еще как пристукнет. Ежели мимо, - дак сам расшибется: голову, али колено, али локоть, а то и ребро переломит: печь, - она ж высокая. Об тубарет в темноте удариться можно, - будь здоров! Об
     стол лбом. Вот ежели не разбился, опять на печь лезет, а ежели из игры выбыл - другому уже невтерпеж: пустите, теперь я прыгну! Вопли, крики, смех, - право, уписаешься, такая игра чудесная. А потом свечки зажжем да и смотрим, кто как повредился. Ну, тут, конечно, еще больше хохоту: вот ведь только что был у Зиновия глаз, - ан и нетути! А вон у Гурьяна рука надломивши, плетью висит, какой теперь с него работник?
     Конешно, ясное дело, ежели мне кто член какой повредит, урон тулову причинит, это не смешно, это я осерчаю, спору нет. Тут и рассуждать нечего. Но это если мне. А если другому - тогда смешно. А почему? - потому что я - это я, а он - это уж не я, это он. А Прежние говорят: о! ужас! как можно! - а того не понимают, что если бы все по-ихнему было бы, то и смеха, веселья никакого на свете бы не было, а сидели бы все по домам постные и унылые, и ни тебе приключений, ни плясок вприсядку, ни визгу бабьего.
     А еще мы в удушилочку играем, и тоже занимательно: подушкой на личико навалишься и душишь, а тот-то, другой, брыкается, вырывается, а вырвется - весь такой красный, вспотевши, и волоса врозь, как у гарпии. Редко кто помирает, народ же у нас сильный, сопротивляется, в мышцах крепость большая, а почему? - потому что работает много, в полях репу садит, каменные горшки долбит, снопы вяжет, деревья на бревна рубит.
     А не надо оскорблять, говорить, что умишко у нас еле теплится: ум у нас прозорливый, соображаем небыстро, но хорошо. Вот соображаем: дерево дубельт - хорошее
     дерево для буратины, и на ведра хорошо, и бочки из него знатные. Клель - тоже отличное дерево, и на веники самое оно, и орешки вкусные, и много чего, но резать символ с него несподручно, потому что смола, натеки большие, липкие. Береза - смотреть на нее хорошо, а ствол тонкий и кривой, резать трудно. У Окаян-дерева ствол еще тоньше, все узлами, шишками, колтунами, одно слово: Окаян-дерево! Верба - негоже, сусень - волокнистый очень, хватай-дерево - круглый год мокрое. Много еще всяких пород, али сказать, разновидностей, еще когда их пересчитаешь, а мы все, почитай, знаем. Вот сейчас кору обдерем, долотом ямки наметим... к свадьбе и спроворим идола.
     Бенедикт вздохнул, пошептал, плюнул, все как полагается, и - Господи, благослови! - топориком вдарил по дубельту. ОН
     Терем у Оленьки, у семьи ихней, с улицы не видать. Забор высокий, глухой, островерхий. Посередь - ворота. В воротах - кольцо каменное. От ворот сбоку - будка. В будке холоп.
     Бенедикт, когда с Оленькой сговаривался, хотел вперед себя сватов выслать. Оно как-то легче, когда сваты за тебя все что надо скажут, по рукам ударят, сговорятся. Расхвалят тебя за глаза: мол, он у нас и такой уж, и сякой уж, и разэдакий, не мужик, а розан в цвету, ясный сокол. Но Оленька замялась: нет, не надо сватов... мы семья современная... не надо. Сами приходите. Сядем рядком, поговорим ладком... Покушаем...
     Гостинцы взял: мышей связку, жбан квасу, - чтоб не с пустыми руками в дом приходить, - и букет колокольчиков.
     Вроде все путем. А боязно. Что будет?
     Подошел к воротам, постоял. Из будки холоп вышел. Недовольный.
     - К кому?
     - Ольги Кудеяровны сослуживец буду.
     - Назначено?
     - Назначено.
     - Обожди тут.
     Холоп в будку возвернулся, долго берестой шуршал.
     - Как звать?
     Бенедикт сказал. Опять холоп берестой пошуршал.
     - Проходи.
     Калитку малую в заборе отворил, - Бенедикт прошел. А там другой забор, аршин на пять от прежнего отступя. И еще будка, а в ней тоже холоп, еще недовольней прежнего.
     - К кому?
     - Ольги Кудеяровны сослуживец.
     - Что несешь?
     - Гостинцы.
     - Гостинцы сдать.
     - Как это... Я ж в гости зван, как я без гостинцев?
     - Гостинцы сдать и вот тут расписаться. - Холоп Бенедикта будто и не слышал. Бересту развернул и записал: "Мышь домашняя бытовая - дюжина. Квасу жбан деревянный малый - один. Цветки синие полевые - пучок".
     Бенедикт вдруг - к месту, не к месту, - рассердился:
     - Цветки не отдам!!! Не имеете права!!! Я в гости самолично Ольгой Кудеяровной приглашенный!!!
     Взял, да перед тем как расписаться, "цветки" и вычеркнул.
     Холоп подумал-подумал:
     - Пес с тобой. Проходи.
     Как выразил-то нехорошо, - "пес". Но пропустил. За второй забор пропустил, - а там третий. У третьих ворот два холопа с лавки поднялись, не говоря худого слова, а и доброго не говоря, Бенедикта с ног до головы всего ладошами обхлопали: видать, дознавались, не запрятал ли чего в штанах да под рубахой. А только ничего лишнего, кроме хвостика, у него не было.
     - Проходи.
     Бенедикт думал, там опять забор, а нет, забора не было, а только открылся сад-палисад с деревьями да цветами, да всякими пристройками, а тропки желтеньким песком усыпаны, а в глубине сада - терем. Вот раньше Бенедикт не боялся, а тут забоялся: никогда он такого благолепия и богатства не видывал. Сердце в груди заколотилося, а хвостик из стороны в сторону: туда-сюда, туда-сюда, - замахал. И в глазах притемнилось. Не помнил, как его и в дом-то ввели под белые руки.
     Вот холопы-то его ввели, да в палате одного и оставили. Сколько-то времени прошло, - вроде зашуршало за дверями. Зашуршало, двери отворилися, - и выходит Сам. Папенька Оленькин. Добра этого хозяин. Тесть будущий.
     Заулыбался.
     - А добро пожаловать. Ждем. Бенедикт Карпыч? А меня звать Кудеяр Кудеярович.
     И смотрит. И Бенедикт смотрит. А сдвинуться не может - ноги будто к полу приросли.
     Росту Кудеяр Кудеярыч большого, али сказать, длинного. И шея у него длинная, а головка маленькая. Поверху головка вроде лысоватая, а окрай плеши - волос венчиком, бледный такой волос, светленький. А бороды нет, один рот длинный, как палочка, и углы у него вроде как книзу загибаются. И он этот рот то приоткроет, то призакроет, будто ему дышать непривычно, дак он по-всякому пробует. А глаза у него круглые и желтые, как огнецы, и на дне глаз вроде как свет светится.
     Рубаха на нем белая, просторная, враспояску. Порты широкие, книзу-то пошире. На ногах - лапти домашние.
     - Что встали, Бенедикт Карпыч? К столу прошу.
     И под локоток в другую горницу подталкивает. А в другой горнице стол накрыт. И-и-и-и-и! - чего только нет на столе на том! От одного края до другого - миски, миски, блюда всякие, котлы да тарелки! Пирожки без счету, блины-оладьи, пампушки витые, кренделя, вермишель разноцветная! А гороху! а из хвощей снопы сделаны да по углам расставлены! а грибыши! - цельные тазы, и с нависанием: сейчас через край поскачут. А птички цельные, махонькие, в тесто завернуты: с одного конца ножки торчат, с другого - головка! А посередь стола - туша мясная: никак, козляк! Цельного козляка на стол потратили, а ведь того козляка еще поди вырасти! А, знать, правильно у него гостинцы отобрали: куда ему со своими мышами да супротив козляка!
     А за столом Оленька сидит, нарядная, зарумянившись, и глазки потупила; вот как она Бенедикту в видениях представлялась, так и сидит: блуза на ней белая, шейка бусами обмотана, головка гладенько причесана, на лбу лента! А как Бенедикт в горницу взошел, так Оленька еще больше раскраснелася, а глаз не подняла, только сама себе улыбнулася.
     Страшно!
     А с другой стороны горницы еще одна дверь отворилась, и входит теща. Али, сказать, вплывает: баба толщины необъятной, половина уж в горнице, здоровается, а другая половина еще и в двери не взошла, ждать надо.
     - А это, - тесть говорит, - супруга наша Феврония. Роду стариннейшего, из французов.
     - Така у нас семейная легенда, - говорит теща.
     Бенедикт теще в ножки упал, рукой поклон отмахнул, другой рукой букет колокольчиков сунул.
     - Кушанья стынут, - говорит теща. - Откушайте, не побрезгуйте.
     Сели за стол, на лавки. Бенедикт напротив Оленьки, тесть с тещей по бокам.
     - Накладывайте, - теща говорит.
     Бенедикт опять заробел: как себя держать-то? Ежели он себе много наложит, подумают: о, какой зять прожорливый! Такого, небось, не прокормишь! А если мало возьмешь, подумают: о, какой зять слабосильный! Небось и гвоздя не забьет. Пирожок, что ли, взять. Потянул руку к пирожку, и все на эту руку посмотрели. Отдернул.
     - Мы любим много кушать, - теща говорит. Наложила себе. И Кудеяр Кудеярыч наложил. И Оленька. Бенедикт опять руку потянул, - к оладьям, и все: раз! - и посмотрели. Опять отдернул.
     Жуют.
     - Стало быть, - говорит тесть, - жениться хотите.
     - Хочу.
     Опять молчат да жуют. Бенедикт в третий раз думал чего-нибудь себе на тарелку наложить, только руку приподнял, а они опять - глядь!.. И у тестя в глазах будто огонь какой блеснул. Что такое...
     - Жениться - дело сурьезное... Я вот, когда на супруге своей Февронии женился, так ей и сказал: это дело сурьезное.
     - Да, мы на свадьбе много поели, - теща.
     - Хорошо поели на свадьбе, - тесть.
     Намекают они, что ли? У Бенедикта хвостик от волнения стал легонько об лавку постукивать.
     - Почему плохо кушаете? - теща опять.
     Ай, была не была. Руки вытянул, козляка ножку отхватил, на тарелку себе плюхнул, и еще вермишели сверху. И хвощей взял. И как он это сделал, так вдруг у них у всех в глазах-то опять будто свет какой мелькнул, как все равно луч.
     - Стало быть, к семейству нашему присоединиться желаете, - это тесть.
     - Желаю.
     - Трудностев семейных не боитесь? Хозяйство вести - не бородой трясти.
     - Не боюсь. Я на всякое дело сподручный.
     - На всякое?
     - Ага.
     Тут под столом чего-то прошуршало. Мышь, должно быть.
     - Ну а ежели дело очень сурьезное?
     - Готов. Пожалуйста.
     - О как.
     Тут за столом вроде бы опять чуток светлее стало. Бенедикт себя пересилил, глаза поднял, посмотрел, - а у тестя в глазах, точно, чего-то светится. Как если б огнец через себя огонь пропускал. И в горнице, - вечер уже смеркаться начал, - от этих глаз лучи исходят. Вот как от лучины, если на нее через кулак смотреть: кульком кулак свернуть и смотреть. Как дорожка лунная. Смотрит тесть в свою тарелку, а все, что в ней наложено, и в сумерках видать. Смотрит на стол, - и как огнем шарит, освещает. На Бенедикта посмотрел, - еще больше свету подпустил, так что Бенедикт отморгнулся и головой дернул.
     А Оленька тестю:
     - Папенька, контролируйте себя.
     Бенедикт покосился вбок, - такие же лучи теща пускает. И Оленька. Но послабже.
     И опять под столом прошуршало. И хвостик у него забился пуще прежнего.
     - Вы себе побольше накладывайте, - говорит теща. - У нас вся семья очень много кушает.
     - Стариннейшего роду, из французов, - подтвердил тесть.
     - Вермишельки еще возьмите.
     - Благодарствуйте.
     - Но а мыслей у вас каких неподходящих не водится? - опять тесть.
     - Каких мыслей?
     - Всяких мыслей неподходящих, - своеволия, али злоумышления какого...
     - Никаких таких мыслей у меня не водится, - испугался Бенедикт.
     - Ну а насчет душегубства как?
     - Какого душегубства?..
     - Мало ли... А не думается ли: вот женюсь, да тестя с тещей изведу, да сам себе все их добро и заберу?..
     - Вы что?..
     - Нет?.. А не думается ли: вот бы их загубить, а самому на их место засесть, да день-деньской яства кушать?..
     - Да что же вы это такое говорите?.. Да с чего?.. Кудеяр Кудеярыч?! Да я...
     - Папенька, - Оленька опять голосок подала, - контролируйте себя.
     А под столом опять что-то заскреблось, - ну просто вот совсем рядом. Бенедикт не выдержал, локтем кусок хлеба нарочно со стола спихнул, и нагнулся, будто поднять. А под столом - ноги тестя в лаптях. А сквозь те лапти - когти, длинные такие, серые, острые. И теми когтями он пол под лавкой скребет, и уже наскреб целую горку, - лежит как все равно волосы, али солома какая кудрявая, светлая. Посмотрел - и у тещи когти. И у Оленьки. У Оленьки поменьше будут. Кучка под ней поменьше наскребана.
     Бенедикт ничего не сказал, - чего тут скажешь? Взял и оторвал себе еще козляка кусок. И хвощей цопнул - много. Очень много.
     - Но а скажите, - тесть продолжал, - а не приходят ли такие мысли: дескать, не так живем, неправильно жизнь наша устроена?..
     - Нет, не приходят.
     - А не приходят ли мысли: найти виноватого, да и удавить его, али в бочку головой?
     - Не приходят.
     - А то хребтину переломить, али с башни оземь сбросить?..
     - Нет, нет!
     - А что это так стучит-то? - Теща голос подала. - Вроде стук какой?..
     Бенедикт быстро под себя руку сунул и хвостик зажал.
     - А не приходят ли мысли: дескать, мурзы во всем виною, а сковырнуть их?..
     - Нет!!!
     - А Самого-то Набольшего Мурзу никогда сковырнуть не замышлялось?..
     - Нет!!! Нет!!! Не понимаю вашего разговору!!!
     - Как же не понимать?.. Самого-то Набольшего Мурзу, говорю, Федора Кузьмича, слава ему, сковырнуть мечтаний не было?..
     - Кудеяр Кудеярыч!!!..
     - Контролируйте себя, папенька...
     - Ну хорошо... А вот чего покажу...
     Тесть из-за стола встал, в другую горенку сходил, и - книгу выносит. Старопечатную. Бенедикт обе руки под себя заложил и крепко там держал.
     - Чего покажу... Это видел?
     - Никогда!!!
     - А что это, знаешь?
     - Нет!
     - А если подумать?
     - Ничего не знаю, ничего не видел. Не слыхал. Не понимаю, не хочу, не мечтал.
     Тесть книгу на коленях разложил, свет на нее пустил и страницы переворачивает.
     - Хочешь такую?.. Подарить тебе?.. Хорошая!..
     - Ничего не хочу!!!
     - А жениться?..
     Жениться!.. Бенедикт чуть не забыл, - от страха, тоски, непробудного позора, зажатого в кулачках под туловом, - что ему жениться надо. Жениться! - как ему и в голову-то это дело прийти могло! Вознесся, дубина, пес приблудный! Мало ему было Марфушки, Капитолинки, Верки Кривой, Глашки-Кудлашки да и других многих! Ишь, на какую девушку размахнулся: глазки долу, личико белое, коса в пять аршин, подбородок с ямочкой, на ногах когти! Бежать! Право, бежать, - котомку за плечо да и бежать, на восход ли, на юг ли, без оглядки, до самого до Море-окияна, до синего простора, до белых песков!
     А Оленька глаза подняла, да свет-то глазами пустила, красноватый такой, слабенький, словно ложный огнец на темном стволе повернулся, да бровки-то возвела под самую ленту, да усмехнулась красным ротиком, да блузу белую свою на грудях оправила, да плечиком повела:
     - Экий вы, папенька, шалун неуемный. Все уж промеж нами сговорено. Обнимайте зятя.
     - Так... Сговорено. За папенькиной спиной сговорилися... Папенька день-деньской трудится, рук не покладает... Все хочет как лучше... Всех насквозь вижу! - крикнул вдруг тесть.
     - Право, папенька... Не вы один такой...
     - Не нашей он породы! - крикнул тесть.
     - Папенька, вы не на службе!
     - А что за служба такая? - прошептал Бенедикт.
     - Как что за служба? - удивилась теща. - Ужли не знаете? Кудеяр Кудеярыч у нас - Главный Санитар. ПОКОЙ
     На работу Бенедикт ходить бросил. А зачем? Все равно пропадать. На его счастье, тут и лето настало, писцам отпуск вышел. А не то забрали бы его на дорожные работы, как Праздношатающегося. Пора уж было репу сажать, да тоска навалилась такая, что никакого прежнего к репе настроения у него не было. Сходил в дальнюю слободу, купил у голубчиков гонобобелю. Нюхал. Не сильно полегчало. На лежанке лежал. Плакал.
     К Никите Иванычу ходил, пушкина из бревна помаленечку резал. Головка у идола уже круглилась, большая, как котел. Унылая. Нос на грудь свесился. Локоть торчал, как просили.
     - Никита Иваныч. Как вы сказали, хвост-то этот называть?
     - Атавизм.
     - А какой еще атавизм бывает?
     - М-м-м... Женщины волосатые.
     - А когти?
     - Не слыхал. Нет, наверно.
     К Марфушке думал сходить. Передумал. Шутить скучно было, а в воплях ее да оладьях не было уж того интересу.
     Сходил к дому, где Варвара Лукинишна жила. Посмотрел через забор. Белье на веревках висит. Во дворе желтунчики выросли. Не зашел.
     Ржави выпил бочки три, хотел забыться. Так и ржавь в голову не взошла, зря живот надул. Уши - да, уши как бы слегка оглохли, это да. Взор тоже помутился. Но в голове ясность невозможная, али сказать, простор, и в просторе - пусто. Степь.
     Хотел котомку собрать, - и на юг. Палицу вырезать большую, - от чеченцев отбиваться, - и к морю. А какое то море - кто знает. Кто как хочет, так его себе и представляет. Пешего ходу, говорят, три года. А Бенедикту так представлялось: выходит он на высокую гору, а с нее окрест далеко видать. Смотрит вниз, - а там море: вода большая, теплая, синяя, и вся плещет, вся-то она играет да плещет! А волна по ней бежит мелкая да кудрявая, с белым завитком. А по морю тому все острова, острова, - как шапки островерхие. Да все зеленые, да той зеленью аж кипят. А по зелени - сады цветные, невиданные. А в тех садах растет дерево Сирень, про которое матушка сказывала. А цветки у той Сирени как кипень синяя, колокольцами, до земли свисают, на ветру полощутся. А на самом на верху, на макушке у тех островов - города. Стены белые, каменные, опояской. А в стенах ворота, а за воротами дорога мощеная. А по дороге на гору пройтить, - и будет терем, а в тереме - лежанка золотая. На той лежанке - девушка, косу расплетает, один волос золотой, другой серебряный, один золотой, другой серебряный... А на ногах у ней когти... Вот она когтем-то зацепит... когтем-то.. .
     ...А то хотел на восход. Идешь, идешь... травы все выше да светлее. Солнце всходит, да сквозь них светом своим просвечивает... Идешь себе, ручейки малые перескакиваешь, речки вброд переходишь. А лес все путаней, как тканое полотно, а жуки так и вьются, так и жужжат. А в лесу поляна, а на поляне цветок тульпан, - красным ковром всю поляну укрыл, так что и земли не видать. А на ветвях-то хвост белый, резной, как сеть кружевная, то сойдется, то опять распустится. А поверх него того хвоста хозяйка, - Княжья Птица - Паулин, глазами смотрит, сама на себя любуется. А рот красный, как тульпан. А говорит она ему: "Здравствуй, Бенедикт, сокол ясный, проведать меня пришел?.. А нет от меня вреда никакого, а ты это знаешь... Иди сюда, Бенедикт, целовать меня будем..."


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ]

/ Полные произведения / Толстая Т. / Кысь


Смотрите также по произведению "Кысь":


2003-2019 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis