Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Толстая Т. / Кысь

Кысь [10/16]

  Скачать полное произведение

    Никите Иванычу беспременно надо было символ посередь голубчиковой грядки воздвигнуть, он и уговаривал, и стыдил, и сулил огня без очереди, и к холопам взывал, чтобы народный глас и ропот возвысили, а холопам-то что: стоят хмурые, ногу об ногу заплетя, платы ждут, покуривают, ждут, пока начальство откричится, сердце сорвет да и затихнет, а так всегда и бывает. И пришлось волочь дубельт через дорогу напротив. Там место ничейное, промеж заборов.
     Стало быть, вот он у нас стоит, сердешный, шум уличный слушает, как заказывали, - из-за угла повернешь и видишь его, на пригорке, на ветру, черного такого. А эта древесина, дубельт, всегда от дождей чернеет. Вот он стоит, как куст в ночи, дух мятежный и гневный; головку набычил, с боков на личике две каклеты - бакенбарды древнего фасону, - нос долу, пальцами как бы кафтан на себе рвет. На голове, конечно, птица-блядуница расселась, а такая у ей манера, у бессовестной: чего увидит, то и обгадит, оттого и прозвище ей дано срамное, за срамотищу за ее.
     ...Ну, съездил, пушкина обсмотрел. Ребят малых шуганул, чтоб по нем не лазали. Хотел снежок вокруг обтоптать, да из саней вылезать поленился. Обсмотрел... ну и обсмотрел. Пущай стоит, места не простоит.
     Вот думал-думал: чего же ему не хватает? А потом осенило, али сказать, стукнуло: книжек! Книжек давно не читал, не переписывал, в руках не держал! Почитай, с мая! На работу ходить самовольно бросил, потом отпуск, потом свадьба, потом жизнь семейная, и вот уж осень новая на зиму переламывается, все переломиться не может, - ну это как всегда в природе бывает, словно бы маета какая. День дождь, день снег. Уж и Октябрьский Выходной позади, шутка ли! А только в этом году на пересчет не ходили. Тесть по службе пошел, - ругался, но пошел, а нам сказал: сидите дома, я и так знаю, что вас трое. В список внесу.
     Вот уж как Бенедикт Октябрьский Выходной терпеть не мог, - да и кто ж его любит, разве мурза какой, и то по должности, - но все ж какое-никакое, а развлечение было, и на людей посмотреть, и, глядишь, из Склада чего выдадут. Да теперь это нам без надобности. Вот в природе маета, и в голова маета. Заняться, - ну нечем. Как бы сказать, скука.
     Вот слоняешься по дому, слоняешься, слоняешься; развлечения себе ищешь. Вот палец послюнишь, к стенке приложишь и ведешь, по стенке-то. Ведешь, ведешь, всю горницу обведешь, али пока слюна не высохнет, тогда опять палец послюнишь и опять ведешь.
     Ну что еще? На корточки сядешь, локти в коленки упрешь, подбородок кулаками подопрешь и качаешься: взад-вперед. Взад-вперед.
     А то нижнюю губу выпятишь и пальцем по ней дрынькаешь, а она вроде как хлопает: звук такой смешной, шлеп-шлеп.
     Или сидишь себе на тубарете, али на лавке, качаешься, язык высунешь, один глаз зажмуришь, другой вбок скосишь и язык рассматриваешь. Кусок носа виден, да языка кончик. Но мутно.
     А то еще: пальцами глаза оттянуть вбок и смотреть, что получается; а то и получается, что все, что видишь, эдак перекашивается.
     Можно голову между коленок свесить, чтоб до пола, и ждать, пока кровь прильет. Зашумит в голове, затуманится; в ушах гул и стукота.
     Можно еще что делать: пальцы переплетать. С одной руки палец, да с другой руки палец, потом опять с первой, потом опять со второй; а как все пальцы выйдут, дак руки-то и вывернуть. Или просто: пальцы расставишь и пошевеливаешь туда-сюда. Это на руках. А если на ногах попробовать - так плохо выйдет: судорога ступню сводит. Вот так попробуешь и дивишься, отчего бы это: на руках так, а на ногах эдак? А знать, оттого, что руки - это руки, а ноги - это уж ноги. Должно быть, так. Не иначе.
     Или просто ногти рассматриваешь.
     А видений никаких не видишь; как-то они ушли, виденья-то. А жалко. Вот прежде Оленька виделась: бусы там, ямочки, ленточка. А теперь - что ж? Теперь вон она, Оленька. Тут, под боком. Ямочки - дак у нее по всему тулову ямочки. Такие ямочки, - палец сунь, дак пол-пальца провалится. Пожалуйста. Суй. Не возбраняется. Даже, сказать, - приветствуется:
     - Шалун!.. Что за нетерпеж...
     А только раньше вроде как бы мерцание от нее было. Вроде бы тайна какая. А теперь вот она сидит на тубарете, личико густо сметаной обмазала, - чтоб белее было; а только вид страшенный от этой сметаны. Волоса чешет:
     - Ну-к, глянь, Бенедикт. Чего это у меня тут? Никак, колтун?
     Раньше ни про какие колтуны речи не было: коса до пят, и все дела. Но теперь ей косу не полагается, Оленьке: как есть она замужняя голубушка, у ней на голове должен быть прибор бабский. А уж возня с этим прибором, - не приведи Господь. Вот она волоса на пряди разделит, водой намочит, али ржавью, и давай на деревянные колобашки накручивать. Всю голову обкрутит, ходит, колышется, и колобашки эти целый день друг об дружку постукивают. Кудри ей, вишь, надо. И лицо обмазано: ну чистая гарпия.
     - Ты зачем это на себя навертела-то?
     - А как же? Для красоты. Для тебя же стараюсь.
     Бухнется на лежанку:
     - Поди сюды, Бенедикт, любиться будем!
     - Да хватит уже, сколько можно.
     - Поди, поди, не разговаривай.
     - Да я ослаб что-то. Переел малость.
     - Не выдумывай, ты с утра еще не емши.
     - Да ты царапаться будешь.
     - Какой царапаться!.. Не выдумывай.
     - Да у тебя морда в сметане.
     - Вот у тебя вечно предлоги! Несчастная моя жи-и-ись!
     И завоет. Но потом перестанет.
     - Бенедикт! Поди сюды. Чего это у меня вон тут чешется? Да во-он, вон тут. Вскочило чего?..
     - Ничего не вскочило.
     - Нет, ты плохо смотришь. Лучше смотри! Свербит чего-то.
     - Да нету ничего.
     - А чего же свербит-то? Не чирей ли?
     - Нет.
     - Волдырь может? Не припухло?
     - Нет.
     - Может, покраснело?
     - Нет, нет!
     - А чего же тогда? Вот чешется-чешется, а потом как дернет!.. А вот тут? Бенедикт! Не отвлекайся! Вон тут, - нет, дальше! Между лопатками!
     - Ничего нету!
     - Чешуя, может?
     - Нет!
     - Перхоть, что ли, нападала? - саднит. Обтряхни с меня.
     - Чисто все! Не выдумывай!
     - Веснушками, может, обсыпало?
     - Нет!!!
     - Дак может прыщ какой али бородавка! Вот так выскочит, - да и помрешь!
     - Чистая, говорю, спина! Все мерещится!
     - Конечно, раз я страдаю, а не ты, так тебе и все равно! А у меня вот тут подмышкой ломит, Бенедикт!
     - Поломит и перестанет.
     - Вот другой бы пожалел!.. Вот если я так руку подниму и вот так поверну, сразу ломит! А если я вот так нагнусь, а ногу-то вот так поставлю, у меня немедля в боку колотье, ну-к, погляди, чего у меня в боку-то, мне не видать!..
     Вот однажды и стукнуло: книжку бы. Завалиться бы сейчас на лежанку с книжкой! На дворе снег бесшумно падает, в печи дровешки потрескивают, - самое оно: с книжкой на лежанку. Рядом на тубарете миску с огнецами поставить, али еще чего вкусного, чтоб за щеку сунуть, и - туда... В книжку... Вот у нас скажем, зима, а там - лето. У нас день, а там - вечер. И распишут тебе, и разукрасят, что за лето, да что за вечер, да кто куда пошел, да чего на нем надето-накручено, да на какой, может, скамейке над рекой кто присемши, да кого ждет, - а мил-дружка, не иначе, - да какие птицы сверху поют, да как солнце садится, да мошки толкутся... И чего из-за реки слыхать, какую песню. И все напишут: как в кустах шуркнет, - мил-дружок на свиданье пришел, - да чего промеж ними сказано, да о чем сговорено... Али кто ладью большую построил и на море-окиян ее спустил, и сколько народу в ту ладью набилося, да куда плыть хотят, и какое у той ладьи устройство, - все распишут. И как они плывут, да меж собой перелаялись, и у кого на сердце против других накипело, как он чернее тучи стал, да думу думает... А другие дозналися да говорят: ай, что ж он на нас смотрит, как все равно пес, будет нам от него вред, а ссадим его на остров...
     Вот читаешь, губами шевелишь, слова разбираешь, и вроде ты сразу в двух местах обретаешься: сам сидишь, али лежишь, ноги подогнувши, рукой в миске шаришь, а сам другие миры видишь, далекие, али вовсе небывшие, а все равно как живые. Бежишь, али плывешь, али в санях скачешь: спасаешься от кого, али сам напасть задумал, - сердце колотится, жизнь летит, и ведь чудеса: сколько книжек, столько и жизней разных проживешь! Как все равно оборотень какой: то ты мужик, а то вдруг раз! - и баба, а то старик, а то дитя малое, а то целый отряд, что в дозоре сидит, а то просто не знам что. А если правда это, что не сам Федор Кузьмич, слава ему, все эти книги сочинил, так и что с того? Знать, другие Федоры Кузьмичи, древние люди, сидели, писали, виденья видели, оно и пусть.
     А сейчас, небось, в Рабочей Избе свечки зажжены, свитки развернуты, Шакал Демьяныч зорко по сторонам посматривает. Константин Леонтьич быстро-быстро строчит, переписывает, да время от времени письменную палочку бросит, да руками-то всплеснет! да вскрикнет! - очень он всегда волнуется, что там в книгах-то понаписано. А потом опять письменную палочку хвать, да давай дальше строчить... А Варвара Лукинишна голову склонила, гребешками трясет, про себя что-то думает... Что у ней за книга-то дома припрятана? Там про свечу что-то было, про обманы... А ни Бенедикта, ни Оленьки в Избе уж нету... Оленька на лежанке лежит, нудит, сметаной обмазанная, а Бенедикт на тубарете раскачивается. Сейчас бы мышей наловить, пойти на торжище и на книгу сменять. А только мышей в нашем доме нету.
     А вот что за книгу тесть выносил, Бенедикту совал? А вот пойти да спросить? Раз уж тесть не заболел, тьфу, тьфу, тьфу, так это уж точно: можно в руки брать. ТВЕРДО
     Вот тесть опять поближе подсел, рот открыл и спрашивает:
     - Не пришли ли мысли какие неподходящие?..
     А Бенедикт осмелел и сказал:
     - Ага. Пришли.
     Тесть обрадовался!
     - Ну-ка, ну-ка, послушаем!
     - А вот что вы за книгу-то мне совали давеча? Когда я свататься-то приходил?
     - А ты почем знаешь, что это книга?
     - Да уж знаю.
     - А откуда? Показывал кто?
     - Может, и показывал.
     - А кто?
     - А что за книга-то?
     - Нет, а кто показывал?
     Бенедикт думал сказать, но не решился: мало ли...
     - А вы не спрашивайте, а почитать дайте.
     - А ты скажи, кто показывал.
     - А у нас дома была, - сказал Бенедикт, и даже не соврал.
     - А где ж она?
     - Сожгли. Тятя сжег.
     - А зачем?
     - А чтоб Болезни не было, тьфу, тьфу, тьфу.
     Тесть подумал, глазами посветил, ногами поскреб.
     - Вот то-то народ вы отсталый. Отсталый народ...
     - Почему это мы отсталый?.. Указы выполняем. Научные достижения все перенимаем: коромысло, часы солнечные. Гвозди.
     - А потому отсталый, что дальше своего носа ничего не видите, - объяснил тесть, - и государственного подхода к обчественным процессам не проницаете.
     Бенедикт немного приуныл: это верно, государственный подход ему плохо давался. Пока не пришлют в Указе разъяснения, он государственного подхода к делам не проницал, понимал по-простому. Когда растолкуют, - тогда да, тогда проницал. А государственный подход, - он всегда с вывертом: ты думаешь, надо так толковать, - ан нет, толковать надо не так, а эдак. Сам нипочем не догадаешься.
     - Вот и на Болезнь, - продолжал тесть, - у вас взгляд неправильный.
     - Я слыхал, - осторожно сказал Бенедикт, - что это традиция.
     - Какая традиция?
     - А лечить. Что раньше от книг радиация была, вот и лечили, у кого книга. А теперь двести лет прошло, так это уж все равно. Такая традиция. Я слыхал.
     Тесть сильно свет глазами пустил. Скребанул по полу, чуть половицу не выворотил.
     - Бенеди-и-икт! Иди сюда, любиться будем! - позвала Оленька из соседней горницы.
     - Лежи, жди! - прикрикнул тесть. - У нас разговор служебный! Мировоззренческий!.. Стало быть, так... Не в книгах Болезнь, мил человек, а в головах.
     - Вроде насморка?
     - Хуже. Вот ты говоришь: гвозди. Хорошо. Раньше гвоздей не знали, так?
     - Так.
     - Что ж, без гвоздей лучше было, что ли?
     Бенедикт подумал.
     - Хуже было.
     - Верно. Стало быть, раньше было хуже. А теперь лучше. Улавливаешь?
     - Вроде улавливаю.
     - А еще раньше - еще хуже. А допрежь всего - вообще Взрыв. Это что же, хорошее дело, как по-твоему?
     - Не приведи Господь!
     - Ну вот. Стало быть, двигаться нам надо куда? - вперед. Ты когда по улице идешь, разве пятиться станешь? Нет, ты вперед глядеть будешь. Для чего и глаза на лбу, а не на заду, верно? Природа нам указание делает.
     - Верно, - признал Бенедикт.
     - Только вперед, и никак иначе. А я вот, к примеру, как я есть Главный Санитар, буду путь освещать. - И пустил луч, как все равно луна взошла. - Теперь прояснение наступило?
     - Нет, - сказал Бенедикт.
     - Опять нет. Ну что ты будешь делать... Ну хорошо. Отсталость, - объяснил тесть, - в обчестве большая. А человек человеку - брат. Ну-к, может брат брату не подмочь? Кто он после этого будет? Плохой человек, михрютка! Подмочь, подправить - это первое дело. А то некоторые как рассуждают: моя хата с краю. Хорошо это?
     - Вроде нехорошо. Это мараль.
     - Верно. А как подмочь?
     - Не знаю.
     - А ты подумай.
     - Ну, не знаю... Накормить?
     - Хэ! Рассудил! Да ведь если кормить да кормить, да кормить да кормить, так людишки и работать бросят. Один ты работать и будешь, на них стараться. А ну как у тебя еда вся выйдет? Где новую взять? Откуда ж еда, если никто не работает? Нет! Думай еще.
     Бенедикт стал думать: как подмочь брату. Правда, у него брата не было, и думать было несподручно. Представлялся кто-то докучный, долговязый: сидит будто на тубарете и нудит: "Бра-а-ат... Помога-а-ай... Помога-а-ай, бра-а-ат..." И не захочешь, а по шее дашь.
     - Может, постеречь чего? Пока он там ходит?
     - Ага. Вот и стой столбом до вечера. А он тем временем - по бабам.
     Бенедикт рассердился на брата: вот ведь стервец! Что же ему надо-то?
     - Сдаешься, - покачал головкой Тесть. - Ну ладно. Вот давай мы с тобой так рассудим. Ты репу садил?
     - Садил.
     - Садил. Хорошо. Стало быть, технику знаешь: посадишь репу и ждешь. Ждешь ты, скажем, репу, - а не знам чего вырастет. Половина - репа, половина - сорная трава. Ты траву полол?
     - Полол.
     - Ладно. Значит, знаешь. Что ж тебе и объяснять. Ежели репу вовремя не прополешь - все поле сорняком зарастет. А репа-то сквозь сорняк и не пробьется. А? И кормить нечем, и сторожить нечего. Так-то!
     - Верно, - признал Бенедикт.
     - А еще бы не верно. Теперь следи. "Репку" читал? Переписывал?
     - Сказку? Читал: посадил дед репку, выросла репка большая-пребольшая.
     - Но. Только это не сказка. А притча.
     - Что значит притча?
     - Притча есть руководящее указание в облегченной для народа форме.
     - И чего ж тут указано? - удивился Бенедикт.
     - А вот плохо ты читал! Тянет дед репку, а вытянуть не может. Позвал бабку. Тянут-потянут, вытянуть не могут. Еще других позвали. Без толку. Позвали мышку, - и вытянули репку. Как сие понимать? А так и понимать, что без мыши - никуда. Мышь - наша опора!
     А ведь верно! Вот как Тесть объяснил, - так все сразу понятно стало, все и сошлось. Большого ума человек.
     - Так что в обчем и целом, - заключил Тесть, - картина у нас выходит такая: коллектив опирается на мышь, как есть она краеугольный камень нашего счастливого бытия. Это я тебе излагаю обчественную науку, не верти головой. И опершись таким манером, тянет что может. Репу - хорошо, а нет репы, - так хвощ, али ржавь на худой конец.
     - Это точно. Верно говорите. У меня о прошлом годе всю ржавь из чулана стянули! Я пришел, - двери настежь, все вынесли!
     - Хорошо, вот ты уже думать начал. Ну а как ты понимаешь свою задачу?
     - Какую?
     - Какую! Да полоть!
     Бенедикт крепко подумал.
     - Полоть?.. Хм. А надо полоть?.. А! Воров ловить?
     - Каких воров!.. Соображай! Кто это - воры?
     - Воры? Это которые крадут.
     - Ну? А кто крадет?
     - Кто крадет... кто крадет... да все крадут.
     - То-то! - засмеялся Тесть. - Все крадут! Кого же ты ловить собрался? Себя самого, что ли? Экой ты забавник.
     Тесть открыл рот и посмеялся как следует. Бенедикт отворотил голову: уж очень дух у него изо рта нехороший.
     - Ну дак как ты свою задачу понимаешь?.. Сдаешься?.. Да лечить! Лечить надо людей, золотой ты мой!
     Бенедикт похолодел.
     - Кто - я?
     - Ну а кто же? Конечно, ты! Вот отъешься маленько, - малый крюк тебе дам, а попривыкнешь, руку набьешь, - и большой выслужишь.
     - Я не могу, нет, нет, нет, я не могу, как же... я не могу крюком, нет, нет, нет... тьфу, тьфу, тьфу, не могу, нет, нет, нет...
     - Ну вот, пожалте! Объяснял я тебе, объяснял, вроде так ты хорошо слушал, и нате: не могу! А ты через не могу! Есть у тебя долг перед обчеством али нет? К светлой жизни народ должен прийти али нет? Брату подмочь надо? Надо! Не спорь. Задача у нас, мил человек, благороднейшая, а народ отсталый, недопонимает. Страхи глупые, сплетни распускает. Дикость!
     Бенедикт затосковал. Только что все понимал, и вот тесть как-то вывернул - и опять ничего не понятно, а только тоска.
     - Так что: книги читать нельзя, что ли?
     - Почему нельзя? - удивился тесть. - Читай на здоровьичко, у меня цельная библиотека старопечатных, есть и с картинками. Я тебе доступ сделаю.
     - Так а зачем лечить?
     - Опять двадцать пять! Потому что Болезнь!
     - Я ничего не понимаю...
     - Не все сразу. Поймешь.
     - Ну а вот... вот вы сказали, что мышь - наша опора. А отчего у нас в доме мышей нету?
     - Оттого у нас мышей нету, что у нас жизнь духовная. Нам мышь без надобности. УК
     Старопечатных книг у тестя - целый склад. Когда Бенедикт доступ к книгам-то получил - и-и-и-и-и-и! - глаза-то у него так и разбежались, ноги подкосились, руки затряслись, а в голове паморок сделался. Горница такая просторная, на самом верхнем этаже, и с окнами, а вдоль стен все полки, полки, полки, а на полках-то все книги, книги, книги! И большие, и маленькие, всякие. Которые совсем с ладошку, - а буквы в них большие. А которые большие - а буквы в них малые. Есть книги, - а в них картинки, да не простые, а цветные! Право слово, цветные! Цельная книга цветных картинок, а на них бабы голые, розовые, - и на траве сидят, и на тубарете, и в раскорячку, и по-всякому! Которые тощие, как метла, а другие ничего, полненькие. Одна вон на лежанку лезет и одеялку откинула, - ничего бабец. Ничего.
     Полистал дальше, - мужики какие-то идут себе куда-то, идут, идут, с граблями, - должно, репу сажать.
     Потом море, а на нем ладья, а над ней на палках простыни. Видать, постирушку затеяли и сушат. Но дак оно и удобно: вон в море воды сколько.
     Опять отлистал назад, где баба на лежанку лезет. Хорошая баба. Вроде Оленьки, только личико без сметаны.
     Потом еще много голубчиков на зверях сидят, - звери эти вроде козляка, но без бороды. Тесть сказал: это конь. Конь. Ага. Это, значит, вот он какой, конь. Страшный какой. Но а эти-то сели на него и не боятся.
     Потом цветы цветные. Горшок, а из него цветы торчат. Это скучно. Потом вообще все закалякано, не разбери поймешь чего. Тоже скучно. Потом еще полистал, а там картинка такая: ничего на картинке нет, один лист белый, а посередь черная дыра квадратная. Больше ничего. Вроде как конец всему. Смотрел на дыру, смотрел, - вдруг так что-то страшно стало, как во сне. Захлопнул быстро книгу и бросил.
     В других книгах тоже картинок без числа. Бенедикт три дня на полу сидел, листал. Чего только не нарисовано, и-и-и, Боже ты мой, Господи! Девушки такие приятные с дитем сидят, смеются, а вдали белые дороги, зеленые холмы, а на холмах города горкой, светлые такие, голубые али розовые, как заря. Мужики сурьезные, важные, на голове шапка блином, на грудях цепь желтая, рукава пышные, как у бабы. А то целая толпа голубчиков, и ребятенки малые с ними, а только все голые, только тряпки цветные на них накручены, и будто летят куда вверх, а цветов да венков набрали, - ужасти. А должно, на прополку всем семейством ходили, а лихие люди их ограбимши, зипуны-то посрывамши.
     Раз знакомое что-то на глаза попалось - никак, "Демон". Точно. Это что Федор Кузьмич в дар преподнес. Бенедикт долго сидел - аж ноги затекли, смотрел на "Демона", думал. Вот одно дело других слушать, а совсем другое - самому видеть: точно это, не наврали, не Федор Кузьмич книги пишет, а другие голубчики. Вот приглянулся, видать, Федору Кузьмичу, слава ему, этот демон, он хвать - и выдрал картинку-то из книги-то. Вот ведь какой, - маленький, да удаленький. А как-то горько: обманул Бенедикта, обставил, за дурака посчитал.
     После этих книжек сны снились цветные, с сердцебиением. Все больше холмы зеленые, муравой укрытые, да дорога, а будто бежит Бенедикт по той дороге легкими ногами, и сам дивится: до чего бежать-то легко стало! А на холмах деревья, а тень от них резная да бегучая: солнце сквозь листья играет, на мураве пляшет. А он бежит себе да смеется: вот до чего же легко, рассказать бы кому! А никого и нетути, все будто попрятамшись. А тоже ничего: когда надо, выйдут, вместе с Бенедиктом смеяться будут! А куда он бежит, он не знает, а только ждет его кто-то и радуется, похвалить хочет: хороший Бенедикт, хороший!..
     А то будто он вроде как летать умеет. Невысоко, правда, и недолго, но все-таки. Это тоже на дороге, но вроде темно. И тепло. Лето, стало быть. Вот будто на Бенедикте штаны белые, и рубаха белая тож. И вот будто он понял: ежели ногой от земли оттолкнуться, а потом спину-то эдак прогнуть, а руками в стороны разводить по-лягушачьи, то прямо по воздуху плыть можно, аршин десять можно проплыть. А потом сила эта вроде как иссякает, дак опять ногой оттолкнуться, и опять плыви. И будто Бенедикт это кому-то показывает, разъясняет. Вот, дескать, как это просто, только спину прогнуть, а животом к земле, а руками, дескать, вот эдак. Проснешься - вот жалость: умел ведь летать-то, а к утру забыл.
     А раз приснилось, будто хвост у него вырос кружевной да резной, весь белый, как у Княжьей Птицы. Вот он голову через плечо обернул и на свой хвост смотрит... А в горнице темновато и прохладно, и окошко низкое. И солнце в окошко утренним светом бьет и по белым перьям мелкой радугой дробится, дрызгами искристыми. А он хвост то распустит, то снова подберет, и смотрит, как искры по белому играют, как вот снег бывает пушистый, летучий. И уж так ему этот хвост нравится, так уж нравится, - сейчас бы пригнуться, да в окно порхнуть, да на ветку, да по ветке пройтись: ко-ко-ко. Да только хвост этот немного болит, и ходить с ним несподручно. Вот уж он не у окошка, а по лестнице какой-то спускается, а хвост за ним шуршит, по ступеням волочится, тугой такой, прохладный, и еще пышнее стал. И входит Бенедикт в горницу, а там семья. За столом сидят и смотрят... Лаптями елозят. И смотрят так сурово, с осуждением, али гневом, на Бенедикта. Бенедикт тоже смотрит - а он голый. Забыл штаны надеть, али потерял, али что. А надо обедать. Вот он за стол садится, и хочет хвостом срамоту прикрыть, и так, и эдак, а не выходит, потому как хвост короток. Как же так: сейчас ведь длинный был, волочился, а тут вдруг короток. Он его руками-то нашаривает, голову вывертывает, из подмышки на него смотрит, а хвост уж не тот. Потемнел, и рябой весь, и перья в руках остаются: тронешь - отваливаются...
     Вот чудь какая приснится! - не знаешь, что и думать. А когда все книги с картинками пересмотрел, за другие взялся. Сначала глаз старопечатные буквы не брал, вроде как соскакивал. А потом приноровился, будто так и надо. Будто Бенедикт всю жизнь только и делал, что запрещенные книжки читал! Сначала хватал все без разбора, а потом решил в этом деле порядок навести. Все подсчитать и по порядку расставить. Книги с полок сгреб на пол и по-своему все переделал. Первое время по цвету книжки расставлял: в этот угол желтые, в тот - красные. Не то что-то. Потом по размеру книжки ставил: большие - туда, малые - сюда. Самому не понравилось; а почему не понравилось, потому что на каждой книжке, слышь, на коробке ее обозначено: кто писал. Скажем, Жюль Верн. Так он и большую книжку, коричневую, сочинил, и малую, синенькую. Как их в разные углы пихнешь? - их надо вместе. Потом закавыка вышла: есть книжки, а называется журнал, а там не один голубчик сочинямши, а целых десять, да каждый - свое. Эти журналы надо тоже вместе, по цыфрам: сначала номер один, потом номер два, а потом, - что же? - надо номер три, а третьего-то и нет, а сразу семь. Что такое? А нету! Вот досада-то. Может, где завалялось, потом отыщется. А журналы разные, а названия у них чудные, которые понятные, которые нет. Вот "Звезда", это понятно. Это ж дураком надо быть, чтоб не понять. А вот "Кодры", что за "Кодры"? А должно, ошибка вышла, а надо: "кадры". А Тетеря так девушек встречных называет. Бенедикт чернил из ржави сварил, палочку обстругал, навел порядок, все переправил. А в этом журнале про девушек, правда, много понаписано.
     А вот есть "Вопросы литературы". Бенедикт посмотрел: никаких там вопросов, одни ответы. А должно, был номер с вопросами, да пропал. Тоже жалко.
     А есть журнал "Картофель и овощи", с картинками. А есть "За рулем". А есть "Сибирские огни". А есть "Синтаксис", слово какое-то вроде как непристойное, а что значит, не понять. Должно, матерное. Бенедикт пролистал: точно, матерные слова там. Отложил: интересно. На ночь почитать.
     А есть "Задушевное слово". "Вестник Европы". "Весы". Эти какие-то не такие, сильно плесенью пахнут, но это неважно, а вот там среди букв, почитай, в каждом слове, еще какие-то буквы, науке неизвестные. Бенедикт думал, это не по-нашему, а по-кохинорски, а потом приловчился читать, и ничего, перестал лишние буквы замечать, будто их и нету.
     А некоторые голубчики расстарались, сочинили книги аккуратненькие, одинакового размера и в одинаковый цвет покрашены, а называется "собрание сочинений". Вот Золя, например. Или Антонина Коптяева. А в этих собраниях еще чего учудят: портрет голубчика, что сочинял, нарисуют. Такие портреты смешные, ужасти. Вот голубчик Сергей Сартаков: уж такое личико неудобосказуемое, на улице повстречаешь, - шарахнешься. А тоже сидел, сочинял. Много сочинил.
     Которые книги трепаные, грязные, листы с них вываливаются, а которые - уж такие чистенькие, как вчера сделаны. Любо-дорого посмотреть. Скажем, Антон Чехов. До того книга у него трепаная! Видать, криворукий мужик, забулдыга. Может, подслеповатый был. Вон на лице у него, на глазках - Последствие: оглобелька, и веревка с нее висит. А вот Коптяева, видать, баба чистая, себя соблюдает. Уж такая книжечка, можно сказать, нетронутая. Коптяеву тоже себе на ночь отложил.
     Тесть пришел, посмотрел, как Бенедикт все переставил, - похвалил:
     - Я смотрю, ты культуру любишь.
     - Культуру страсть как люблю.
     - Дело хорошее. Мы тоже читать любим. Другой раз в кружок сядем, читаем.
     - М-м.
     - А то есть которые культуру не уважают, портят.
     - М-м.
     - Страницы вырывают, немытыми руками листают.
     - Ага... Это кто?..
     - Есть такие...
     Постоял, подышал, - вся горница нехорошим пропахла, - и ушел.
     Вот Бенедикт с утра, не пимши-не емши, только морду ополоснет, - и читать. Зовут обедать, - вот досада, на самом интересном месте оборвут! Сначала он так делал: быстро сбегает, накидает в рот чего ни попадя, - и опять к книге. А потом сообразил: можно и за столом читать. Даже вкуснее, и времени не теряешь. Семейство, конечно, обижается. Теща обижается, что Бенедикт ее стряпню мало хвалит, Оленька, - что он в книжках про баб вычитывает, а она сидит одна, как дура. Тесть вступается: оставьте его, это искусство.
     Оленька воет:
     - Он книжки читает, а на меня никакого внимания!
     Тесть на защиту встал:
     - Не твоего ума дело! Молчи! Читает - значит надо.
     - Чего он там читает-то? Он про баб читает! А на жену не смотрит! Вот порву все книжки-то ваши!
     - Ничего не про баб! Вот, написано: "Роджер вынул пистолет и прислушался. Скрипнула дверь". А не про баб.
     - Видишь? Он не про баб.
     - Ну конешно! Не про баб! Чего ж он писдолет-то вынул, срамник?
     - Дак сейчас мистер Блэк войдет, а он его по балде пистолетом. Роджер-то. Он за портьерой спрятамшись. Не мешай.
     - Какой такой мистер Блэк?
     - Семейный нотариус. Не мешай.
     - Чего ж он семейному человеку свой писдолет выкладывает? Свою семью заведи да и выкладывай!
     - Вот то-то ты и есть дура! - это тесть ей. - Семья семьей, а производственный процесс знать надо. Муж твой тебе не для забавы даден, а как есть он гражданин обчества, кормилец и защитник. Тебе хиханьки, а ему учеба. Зять!
     - М?
     - Ты еще "Гамлет" не читал?
     - Нет еще.
     - Прочти. Нельзя пробелы в образовании... "Гамлет" обязательно прочесть надо.
     - Хорошо, прочту.
     - Еще "Макбет" прочти. Ох, книга хорошая, ох, полезная...
     - Ладно.
     - "Муму" обязательно. Сужет очень волнующий. Камень ей на шею, да и в воду... "Колобок" тоже.
     - "Колобок" я читал.
     - Читал?! Здорово, да?
     - Ага.
     - Как-к она его!.. Ам!.. Лиса-то... Да, брат, лиса - это, знаешь... Лиса она и есть... Лисанька... Ам!
     - Да, жалко...
     - При чем тут!.. Это ж искусство! Тут, брат, не жалко, а намек... Понимать надо... Басни Крылова читал?
     - Басни начал.
     - Хорошие есть... "Волк и ягненок". Хорошая. "Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать!" Поэзия.


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ]

/ Полные произведения / Толстая Т. / Кысь


Смотрите также по произведению "Кысь":


2003-2019 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis