Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Толстая Т. / Кысь

Кысь [11/16]

  Скачать полное произведение

    - Я больше люблю с приключениями.
     - А-а, чтоб не сразу?.. А вот "Охотники за головами", желтенькая. Непременно прочти.
     - Слушайте, да не мешайте мне! Прочту я! Вы мне мешаете! Дайте почитать спокойно.
     - Все, все! Молчим! - Тесть палец к губам приложил. - Работай, учись спокойно. Молчим, молчим. ФЕРТ
     Пришла весна с большими цветами. Проголубело за окном, - только и заметил Бенедикт, что свету прихлынуло, читать виднее стало. Отвел пузырь, что окошко застил, - вона! все луга-поляны муравой давно покрылися, уж и лазоревые цветики сходят, черед желтым. Ветер медовыми волнами налетает, в дальние страны зовет, тридевятые царства-государства проведать, долбленую ладью на чистую речку спускать, к морю-окияну путь держать! А только Бенедикту этого не надобно. Все у Бенедикта в книгах, словно бы в тайных коробах, свернутое, схороненное лежит: и ветер морской, и луговой, и ненастный, и снеговой, и который зефиром звать, и синий, и песчаный! Ночи беззвездные и ночи страстные, ночи бархатные и ночи бессонные! Южные, белые, розовые, сладчайшие, иссушающие! Звезды золотые, серебряные, голубые, зеленые, и как соль морская, и бегучие, и падучие, и зловещие, и алмазные, и одинокие, и бедой грозящие, и путеводные, слышь, - и путеводные! Все ладьи всех морей, все поцелуи, все острова, дороги все и города, куда дороги те ведут, все городские ворота, щели и лазы, подземелья, башни, флаги, все кудри златые, все косы черные как смоль, оружья гром и бряцание, облака, степи, да опять ветры, да опять моря да звезды! Ничего ему не надо, все тута!
     Богач - вот он кто. Бо-гач! Бенедикт подумал про себя: "бо-гач", - и сам засмеялся. Визгнул даже. Сам себе мурза! Салтан! Все у меня в руке, в кулаке, в буковках малых: и природа вся неохватная, и жизни людские! Стар и млад, и красавицы несусветные!
     А еще что в книгах-то хорошо: красавицы эти, что меж страниц платьями шуршат, из-за ставень выглядывают, из-под занавесей кружевных, узорных; красавицы, что руки белые заламывают, с распущенным с волосам под ноги коню бросаются, гневными взглядами вспыхивают, - сама в слезах, а талия в рюмку какую-то; что разметываются с сердцебиением на лежанке, а вскочив, диким взором поводят окрест; что семенят боязливо, потупив синие очи; что пляшут пляски огневые с розой в волосах, - никогда эти красавицы по нужде не ходят, никогда оброненное с полу, кряхтя, не подбирают, не пучит красавиц-то этих, ни прыща у них не вскочит, ни ломоты в пояснице не бывает. Перхоти в златых кудрях у них не водится, вошь малюткам своим гнездышка не вьет, яичек не откладывает, стороной обходит. Да и кудри те златые - они ж у них цельные сутки кудрявятся, а того не сказано, чтоб полдня с колобашками сидеть. Не случалось им ни чавкать, ни сморкаться, спят тихо, щеками не булькают, никакая Изабелла али Каролина со сна не опухши; зевнув - зубами не клацают, вскакивают освеженные и распахивают занавеси. И все радостно кидаются в объятия избраннику, а избранник-то кто же? избранник - Бенедикт, зовись он хоть дон Педро, хоть Сысой.
     А то: весна! Зачем ему весна? Весной одно хорошо: читать светлее. День длинней, буквы видней.
     Летом велел гамак себе на галерее подвесить. Над гамаком навес легкий, от блядуниц защита. Никакой у них совести, у блядуниц, ни самомалейшей: где карниз увидят, там и сядут, оттуда и курлычут и гадят. Ладно если в волосья попадет, а ну как на книгу? Двух холопов по бокам приставил, чтоб опахалами помавали и всякую мошку али комарье от него отгоняли. Девку-качалку приставил, чтоб гамак качала, али сказать, колебала, но не сильно, а так, чуть-чуть. Другую - чтоб беспрестанно прохладительные запивки подносила: ягоду кизил толкла, канпот с ее варила и колотого леду туда побольше пехтала, а этого леду еще с зимы запасено, всю зиму работники на реке лед рубили и в холодном подполе хоронили. А этот канпот хорошо через соломинку пить: срежут траву какую, если не ядовитая, высушат, а внутри ее трубочку видать, а через ту трубочку напитки пить.
     Вот уж муха пошла злая и крупная, крыло у ней в синеву отливать стало, глазки радужные, а нрав неуемный; два работника умаялись отгонямши, третий на подмогу прибежал; стало быть, осень. Поднял глаза: и правда осень, брызнет дождем из тучи, не дай Бог книгу намочит. Перебрался в терем. ХЕР
     День был обычный, четверг. Падал снежок, ничто не предвещало. А и в книжках так: ежели ничто не предвещает, всегда особо оговаривают: не предвещало. А уж ежели предвестит, то держись: и птица каркнет, и ветер эдак завывает, и зеркало треснет, а зеркало это у старинных людей вроде доски было, и они, в ту доску глядя, себя видели, вроде как мы, когда в воду смотрим.
     Сели обедать.
     Бенедикт раскрыл "Северный Вестник", седьмой номер, на редкость крепенький, нитками прошитый и проклеенный, разломил журнал, чтоб не закрывался, и локтем нажал, и еще миской с супом придавил.
     Теща:
     - Доедай, зять, каклеты стынут.
     - М-м.
     - Каклеты хорошие, жирные.
     - М-м.
     - С грибышами упарены. Поди, час в печи томила.
     Оленька:
     - А еще хорошо к каклетам пюре с репы.
     Тесть:
     - Пюре, почитай, ко всему хорошо.
     - Нет, к каклетам - особливо.
     - Ну да и то сказать: не кажный день каклеты парим.
     - Не кажный.
     "..........", - читал Бенедикт, бегая уже привычными глазами по строчкам, - "..........".
     - А о прошлом годе, помните, кусай-травы набрали да с репой масседуан сварганили.
     - А то.
     - А еще бы для духу козлякового сыру в масседуан-то наблякать, оно бы еще вкусней было.
     - А то.
     - А еще вермишель хорошо.
     - А еще бы не хорошо.
     - А кабы в вермишель маслица, да травок лесных, да кваску чуток, да запечь, да протомить, а как заскворчит - на стол.
     - А сверху - грибышей толченых.
     - Ага.
     - А к этому вертуту рассыпчатую, орешками фаршированную.
     - С папоротом.
     - Но.
     - Опосля пряники. Плетеные.
     - Зачем плетеные. На поду лучше.
     - Ща, на поду. На поду они с горчинкой.
     - Но? И чего? Оно и хорошо.
     - Чего ж хорошего? Плетеные куды лучше. В их яйцо кладут.
     - Что ты понимаешь. Плетеные!.. Еще скажи: блины!..
     - А что блины? Что блины-то?
     - А то, что неча!.. Блины!.. Тоже мне!..
     - А чего тебе?
     - А ничего! Вот чего!
     - Ну и ничего! А то: блины!..
     - А вот и блины!
     - Сама ты "блины".
     - Да я-то вот блины. А ты-то что?
     - А ничего!
     - Ну и молчи!
     - Сама молчи!
     - Ну и помолчу!
     - Ну и помолчи!
     - Ну вот и помолчу! "Блины!"
     - Ну и молчи! Тише будет!
     Помолчали. Жуют. Бенедикт страницу перевернул, миску переставил, опять журнал придавил.
     - Каклеты-то ешь, зять.
     - Я ем.
     - Еще накладывай. Оленька, наложи ему. Да ты соусу-то полей! Во. Еще полей.
     - Грибышей ему положите.
     - А вот еще поджарочки.
     Опять помолчали.
     - А жаль, Евдоксинья-то помре. Каки она суфле с орехов наворачивала.
     - Но. А то.
     - Сверху вроде корочка, а внутри мягкое.
     - Ну.
     - А шарлот? Кто такой шарлот таперича изготовит?
     - Это который? С репы?
     - С репы.
     - Да я с репы и сама могу.
     - Щас прямо.
     - А че?
     - Ниче.
     - Думаешь, не могу?
     - Не-а.
     - А вот могу.
     - Ври.
     - А вот и могу. Спервоначалу упарить ее, потом намять. Опосля яиц в нее, орехов, молока козьего. Обвалять и в печь. И чтоб жар большой. Как все равно для блинов.
     - Опять блины.
     - Да что ж ты к блинам-то, ирод, привязался?! Еще попросишь блинов-то!
     - А и попрошу! Слоеные!
     - А хрен тебе!
     - А чего это?
     - А того!
     - Ща, ей-Богу, как дам в лоб уполовником, - будут тебе блины-то!
     Бенедикт еще страницу перевернул.
     - Зять!
     - М?
     - Оставь книгу-то! Как за стол, - сразу в книгу. Ни тебе посидеть как люди, ни поговорить.
     - Мм.
     - Зять!
     - М-м?
     - Чего там написано-то? Прочти.
     - "Чего"! Искусство написано!
     - Дык и прочти.
     Оленька рот поджала:
     - Он все про баб вычитывает. Приключения хочет.
     - Больно много вы понимаете. Ну, что... Ну: "Людмила зябко куталась в пуховой платок, обхватив себя за худенькие, вздрагивающие плечи. Ее зардевшие щеки ярко пылали пунцовым огнем. Звезды глаз бросали на Владимира стрелы тревоги. Высокая грудь вздымалась как морская пучина под шелковой блузкой. "Владимир, - прошептала она. - Владимир..." Владимир стиснул челюсти. Суровые желваки заходили под его загорелой кожей. Он отвернулся. Тонкие пальцы Людмилы нервно перебирали бахрому шали. "Владимир!" - вскрикнула она, простирая ладони ..."
     Оленька набычилась:
     - Но и сколько же у ей рук-то, у Людмилы-то у этой?
     - Сколько надо! Две!
     - А шурует вроде как шестью. Это у ей Последствие али как?
     - На себя посмотри! - обозлился Бенедикт. - Это искусство!
     Вот баба - она баба и есть. Всю мечту опоганит. Аж трясет. Бенедикт еще перелистнул. "Кончиками тонких пальцев Людмила потирала усталые виски. "Никогда", - прошептала она, заламывая руки. Смертельная бледность заливала ее лицо. Она разжала объятья. "Все кончено", - пробормотал Владимир. Суровая складка его губ выдавала крайнее волнение". Ах, блин, и впрямь... Последствие у Людмилы-то... А чего ж ничего не сказано?.. Перелистнул страницу. "Продолжение следует". А, черт! На самом интересном месте. Бенедикт ощупал журнал, повертел, листы перелистал: может, где в конце продолжение сыщется, - а бывает. Но не было. Двинул тубарет, - пойти в складе посмотреть.
     - Куда? А каклеты-то?!..
     На полках в складе давно порядок заведен: сразу видно, какой книге где место. А то у тестя Гоголь рядом с Чеховым стоял, - сто лет ищи, не найдешь. А на все наука должна быть, али сказать, система. Чтобы не тыркаться без толку туда-сюда, а сразу - пошел и взял.
     ... Нет восьмого номера. Ну, может, и ошибся, может сунул не туда... бывает... тут "Северный Вестник", тут "Вестник Европы", "Русское Богатство", "Урал", "Уральские Огни", "Пчеловодство"... тут нет... "Знамя", "Новый мир", "Литературият Башкортостон"... читал, Тургенев - читал, Якуб Колас - читал, Михалков, Петрарка, Попов, другой Попов, Попцов, Попеску, "Попка-дурак. Раскрась сам", "Илиада", "Электрическая тяга", - читал, "С ветром споря", "Справочник партизана", Сартр, Сартаков, "Сортировка бытового мусора", Софокл, "Совморфлоту - 60 лет", "Гуманистические аспекты творчества Шолохова", "Русско-японский политехнический словарь", - читал, читал, читал...
     Бенвенуто Челлини; "Чешуекрылые Армении", выпуск пятый; Джон Чивер; "Чиполлино", "Черный принц" - ага, вот и ошибся, эту не сюда; "Чудо-дерево"; "Чума"; "Чумка у домашних животных"; "Чум - жилище народов Крайнего Севера"; Чулков; "Чулочно-носочное производство"; Чулаки; "Чукотка. Демографический обзор"; Чандрабхагнешапхандра Лал, том восемнадцатый; "Чень-Чень. Озорные сказки народов Конго"... читал; Кафка; "Каши из круп", "Как мужик гуся делил"; "Карты звездного неба", "Камо грядеши?", "Камское речное пароходство"... читал; "Що за птиця?"; Пу Сун-лин; "Пустыня Гоби", "Ракетам - пуск!", "Убийство в Месопотамии"; "Убийство в Восточном экспрессе"; "Убийство Кирова"... "Урарту"... "Ладушки"; Лимонов; "Липидо-белковый обмен в тканях", - все читал...
     "Красное и черное", "Голубое и зеленое", "Голубая чашка", "Аленький цветочек" - хорошая... "Алые паруса", "Желтая стрела", "Оранжевое горлышко", "Дон Хиль - зеленые штаны", "Белый пароход", "Белые одежды", "Белый Бим - Черное ухо", Андрей Белый, "Женщина в белом", "Багровый остров", "Черная башня", "Черноморское пароходство. Расписание", Саша Черный, сюда "Черный принц". Так...
     Хлебников, Караваева, Коркия... Колбасьев, Сытин, Голодный... Набоков, Косолапов, Кривулин... Мухина, Шершеневич, Жуков, Шмелев, Тараканова, Бабочкин... М.Горький, Д.Бедный, А.Поперечный, С.Бытовой, А.Веселый... Зайцев, Волков, Медведев, Львов, Лиснянская, Орлов, Соколов, Сорокин, Гусев, Курочкин, Лебедев-Кумач, Соловьев-Седой... Катаев, Поволяев, Крученых... Молотов, Топоров, Пильняк,Гвоздев... Цветков, Цветаева, Розов, Розанов, Пастернак, Вишневский, Яблочкина, Крон, Корнейчук... Заболоцкий, Луговской, Полевой, Степняк-Кравчинский, Степун... Носов, Глазков, Бровман, Ушинский, Лобачевский, Языков, Шейнин, Бородулин, Грудинина, Пузиков, Телешов, Хвостенко...
     "В объятиях вампира", "В объятиях дракона", "В объятиях чужестранца", "В гибельных объятиях", "В объятиях страсти", "Огненные объятия", "Всепожирающее пламя страсти"... "Удар кинжала", "Отравленный кинжал", "Отравленная шляпка", "Отравленная одежда", "Кинжалом и ядом", "Ядовитые грибы средней полосы России", "Златокудрые отравительницы", "Смерть приходит в полночь", "Смерть приходит на рассвете", "Кровавый рассвет"...
     "Дети Арбата", "Дети Ванюшина", "Дети подземелья", "Дети Советской Страны", "Детки в клетке", "Детям о Христе";
     Маринина, "Маринады и соления", "Художники-маринисты", "Маринетти - идеолог фашизма", "Инструментальный падеж в марийском языке";
     Клим Ворошилов, "Клим Самгин", Иван Клима, "Климакс. Что я должна знать?", К.Ли. "Максимальная нагрузка в бетоностроении: расчеты и таблицы. На правах диссертации";
     Чехов, Чапчахов, "Чахохбили по-карски", "Чух-чух. Самым маленьким";
     Анаис Нин, Нина Садур, "Ниневия. Археологический сборник". "Ниндзя в кровавом плаще", "Папанин. Делать жизнь с кого";
     "Евгения Грандэ", "Евгений Онегин", Евгений Примаков, Евген Гуцало, "Евгеника - орудие расистов";
     "Гамлет - Принц Датский", "Ташкент - город хлебный", "Хлеб - имя существительное", "Уренгой - земля юности", "Козодой - птица вешняя", "Уругвай - древняя страна", "Кустанай - край степной", "Чесотка - болезнь грязных рук";
     "Гигиена ног в походе", "Ногин. Пламенные революционеры", "Ноготки. Новые сорта", "Гуталиноварение", "Подрастай, дружок. Что надо знать юноше о поллюциях", "Руку, товарищ!", "Пошив брюк", "Старина четвероног", "Шире шаг!", "Как сороконожка кашку варила", "Квашение овощей в домашних условиях", Фолкнер, "Федорино горе", "Фиджи: классовая борьба", "Шах-намэ", Шекспир, Шукшин;
     "Муму", "Нана", "Шу-Шу. Рассказы о Ленине", "Гагарин. Мы помним Юру", "Татарский женский костюм", "Бубулина - народная героиня Греции", Боборыкин, Бабаевский, Чичибабин, "Бибигон", Гоголь, "Дадаисты. Каталог выставки", "Мимикрия у рыб", "Вивисекция", Тютюнник, Чавчавадзе, "Озеро Титикака".
     Боясь догадаться, дрожащими руками перебирал Бенедикт сокровища; про восьмой номер он уж и не думал, нет восьмого номера, - переживем, но - книга за книгой, книга за книгой, журнал за журналом, - все это уже было, было, было, читал, читал, читал... Так что же: все прочитал? А теперь что читать? А завтра? А через год?
     Во рту пересохло, ноги ослабли. Высоко поднял в руке свечу, синеватый свет ее раздвигал тьму, плясал по полкам, по книжным корешкам... может, наверху...
     Платон, Плотин, Платонов, "Плетення жинкових жакетов", Плисецкий Герман, Плисецкая Майя, "Плиссировка и гоффрэ", "Плевна. Путеводитель", "Пляски смерти", "Плачи и запевки южных славян", "Плейбой". "Плитка керамическая. Руководство по укладке". "Планетарное мышление". "Плавание в арктических водах". "План народного развития на пятую пятилетку". "Плебеи Древнего Рима". "Плоскостопие у детей раннего возраста". "Плевриты". "Плюшка, Хряпа и их веселые друзья". Все читал.
     Все. "Все кончено, - пробормотал Владимир". Ничто не предвещало. Вот - предвестило... Бенедикт постоял, капая свечным салом на пол, осмысливая случившийся ужас. Так вот пирует себе человек в богатом пиру, в венке из роз, смеясь беспечно, и вся жизнь у него впереди; бездумно ему и светло; откусил, играючи, кусок ватрушки, протянул руку за другим, - и вдруг раз! - и видит, что и стол-то пуст, чист, ни объедка, и горница как мертвая: ни друзей, ни красавиц, ни цветов, ни свечей, ни цимбалов, ни танцоров, ни ржави, а может и самого-то стола нет, только сено сухое... с потолка помаленьку сыплется... шуршит и сыплется...
     Медленно, медленно вернулся в столовую горницу, сел; что-то говорили ему, ворча, наложили еды... Каклеты... На тарелке - каклета. Лежит. Каклета... У Бенедикта на тарелке лежит каклета. Смотрел... смотрел... Каклета лежит. Не понял... что думать-то надо?.. про каклету?
     - Ешь! Ешь, пока не остыло! Соусом полить?..
     Говорит слова; кто это говорит? Присмотрелся, - видит: бабель такой объемный, женского полу. Большая голова, малый нос посреди. По бокам носа - щеки, - красные, свеклецом натертые. Темных два глаза тревожных, ровно как осенней водой налитых; вот как в лесу в мох-то ступишь, след оставишь, - немедля каряя вода в тот след стремится, заполняет. Над глазами брови черные дугою, посередь бровей камушек подвешен, прозрачный, от свечи синеватый. По бокам от бровей - виски, на висках кольца височные, плетеные, цветные, а поверх бровей лба нетути, а только волос золотой, винтом крученый, а над волосом - кика, и в кику каменья малые звездой вделаны, да ленты метелью, да нити бисерные дождем, - висят, колышутся, помавают, до подбородка доходят; а под подбородком, под ямочкой его, - вот сразу тулово, широкое, как сани, а по тулову - сиськи в три яруса. И-и-и-и-и! Красота несказанная, страшная; да нешто ж это Оленька? - сама царица шемаханская!
     - Оленька!.. - обомлел Бенедикт. - Ты ли это? Как ты похорошела-то! Когда же это?.. Розан лесной!.. Сирена!
     - Контролируй себя... - колыхнулась Оленька. А глаз не отвела.
     Контролировать Бенедикт не стал, да и Оленька это больше по привычке, али сказать, для проформы молвила, так что дня три, а то, может, и четыре, а то и пять, а считай все шесть, да чего там, - цельную неделю Бенедикт с Оленькой куролесил по-всякому, как бы в чаду каком, - чего вытворяли, и не упомнишь. Теща, видя дело такое, выкатила из закромов бочку кваса яичного, крепкого, - хватанешь, - дыхание спирает, слезы из глаз; хороший квас. Буйствовали знатно, катались-валялись, в чехарду играли. На четвереньках бегали, Оленька - так, в чем родилася, а Бенедикту охота пришла на голову кику Оленькину напялить, бисером шуршать, а к тому месту, где раньше хвост был, - колобашки прикрутить, чтоб грохоту больше было; а веревку привяжешь, колобашки нанижешь, гром стоит, - милаи вы мои, прямо гроза в начале мая; и чтоб козляком блеять.
     Потом, как бы сказать, - затишье. Суровость вступила.
    ЩА
     "Жил в городе Дели богатый водонос, и звали его Кандарпакету..." Читал.
     Что ж теперь делать-то. И чем жить. Опять - словно тревога; словно бы себя потерял, а где, когда, - не заметил. И как-то страшно. Недавно думал: богач, - а спохватился, - все богатства-то позади, утекли водою. Впереди - великая сушь, пустыня. Жил в городе Дели богатый водонос...
     Огляделся. Тишина. Мышь не шуршит. Тихо. Потом звуки проступают: в дому - ножика мерный стук, мясо на пельмеши рубят, а вон то - звук гладкий, утробный, - тесто, знать, катают. За окном природа шумит, сама себе жалуется: зудит, скрипит; то вдруг восплачет ветром, метелью, бросит снега в окно, и снова зудит, зудит, зудит в вершинах дерев, гнезда качает, кронами помавает. Снега глухие, снега большие; окружили терем, метут через три забора; хлев, амбары, - все заметает, все укрыто бегучим, ночным, рвущимся снегом. А сердца в нем нет, в снегу-то, а ежели и есть, - злое оно, слепое. Машет снег, машет, словно бы рукавами, взметается до крыши, перекидывается через заборы, понесся по слободе, по улочкам, через плетеные тыны, худые крыши, за окраину, через поля, в непролазные леса, - там деревья-то попадали, - мертвые, белые, как человечья кость; там северный кустарник можжевел иглы свои расставил: пешего ли проколоть, санного ли; там и тропки-то петлями свернулись: за ноги схватить, спеленать; там и сучья приготовлены - шапку сбить; и колючка свесилась: ворот рвануть. Ударит снегом в спину, опутает, повалит, вздернет на сук: задергаешься, забьешься, а она уж почуяла, кысь-то, - она почуяла...
     ...Передернулся весь, замотал головой, чтоб не думать, глаза зажмурил, уши пальцами заткнул, язык высунул да прикусил; гнать ее из мыслей, гнать ее, гнать ее!.. Тело-то у ней длинное, гибкое, головка плоская, уши прижаты... Гнать ее!.. Сама она бледная, плотная такая, без цвету, - вот как сумерки, али как рыба, али как у кота на животе кожа, меж ног... Нет, нет!.. Нет!!!
     ...Под когтями-то у ней чешется, все чешется... А видеть ее нельзя, нельзя видеть-то ее...
     Стал стукать головой об стену, чтоб звезда в глазах просверкнула, чтоб какой-никакой свет во тьме взблеснул, а ведь глаза, они такие: зажмуривай - не зажмуривай, а под веками, в красноватом мраке, все что-то копошится, перебегает: слева направо то волосы какие торопливые промелькнут, то рябь запляшет, и не прогнать ее, то предмет какой выбежит непрошеный и будто ухмыляется, а потом сам: раз! - и растает.
     Отожмурил глаза; пошли колеса красные да желтые вертеться, голова закружилась, а она уж тут, ее и с раскрытыми глазами видишь! Причмокивает немножко, и лицо скривила...
     Ногами стал тупать: туп! туп! туп! туп! Руками махать, потом в волосья руки запустил и дернул! Еще! Э-э-э-э-э-э-э-э-э!!! - закричал. - Э-э-э-э-э-э-э-э-э-э!!! Жил в городе Дели богатый водонос, и звали его Кандарпакету!!! Жил богатый водонос, жил богатый водонос! Жил - жил, жил - жил, жил богатый водонос! Да разлюлюшечки мои! Да тритатушечки мои! Да богатый водонос, да разбогатый водонос!
     Сейчас наподдать бы кому, страх и злобу сорвать; то ли Оленьку отлупить - вот тебе колобашки! - а не то разбежаться да теще поджопник вдарить: пусть потом два часа колышется!..
     Побежал по лестнице вниз, не разбирая дороги, горшок с цветком своротил, с тестем столкнулся, крикнул:
     - Книги кончились!!! Тудыть!..
     - Тудыть!!! - отозвался тесть как эхо, засверкал глазами, топнул, торкнул Бенедикту в руки, - откуда ни возьмись, - крюк двуострый, рванул дверь чулана, - швырнул Бенедикту балахон; оболокло Бенедикта, ослепило на мгновение, но прорези сами пали на глаза, все видать как через щель, все дела людские, мелкие, трусливые, копошливые; им бы супу да на лежанку, а ветер воет, вьюга свищет, и кысь - в полете; летит, торжествуя, над городом; - "Искусство гибнет!" - вскрикнул тесть; сани разворачивало на поворотах с визгом; красным огнем полыхают наши балахоны в метельном вое, - поберегись! - красная конница бурей летит через город, и два столба света, светлая сила, исходят из тестевых глаз, освещая путь; надежа, защита, напор, - отступает кысь, не дадимся, нас много! - вперед, санитары, искусство гибнет! - в распахнутой двери избы белые оладьи перепуганных лиц, - а, обоссались со страху?! - книгу! Книгу! - голубчик визжит, заслоняется локтем, выставил ногу, мечутся тени, держи его!!! в печь сует!!! - а-а, искусство жечь?! - крюком, крюком; - "Поворачивай!" - дикий крик тестя, али другого кого, не видать под балахоном; - "Поворачивай крюк-то, тудыть!" - повернул, дернул, лопнуло, потекло, закричали, вырвал книгу, к сердцу прижал, трепеща, - живу!!! - оттолкнул ногой, прыжком вылетел в метель!
     ...Бенедикт плакал, лежа в постели, жидкие слезы текли неостановимо, теща меняла подушки, тесть велел бабам ходить на цыпочках, говорить вполшепота и не беспокоить больного тревожными расспросами. Сам сидел у Бенедикта на постели, с краешку, поил тепленьким, нависал, качал головой, сокрушался.
     - Ну как же ты, а? ну что ж ты какой неловкий... говорил тебе: крюк осторожно поворачивай, легонько так... От плеча, от плеча... А ты вон как: хрясь! да и все тут.
     Бенедикт давился слезами, тихо, тоненько выл, ослабевшие пальцы дрожали, чувствуя холод и увертливость крюка, хотя никакого крюка уж в пальцах и не было, а только кружка с канпотом.
     Не было - а вроде как и был, рука до локтя чувствовала хруст, вот как жука давишь: вместо того чтоб захватить книгу, да дернуть, да вырвать, - попал голубчику прямо по шее, по шейной жиле, а как крюк-то повернул неловкими пальцами, - жила и выдернись, и потекло, черное такое, и голова на сторону, и в глазыньках-то потухло, и изо рта его тоже как бы срыгнулось.
     Никогда Бенедикт не убивал людей, али сказать, голубчиков, и не думал даже; побить-поколотить, - это дело другое, домашнее, каждодневное; ты его, да и он тебя, вот и квиты, ну синяк там, вывих, - все как водится. Да и прежде чем бить голубчика, надо на него распалиться, тяжесть на сердце накопить, угрюмство, чтобы синяк али вывих это угрюмство уравновесили, вот как на весах взвешивают: сюда товар, сюда гирьки, - вот тогда дашь кулаком наотмашь, - и справедливо.
     А этого голубчика, что он задавил-то, он и не знал прежде, и в глаза не видывал, не распалялся на него, ничего не имел против, - живет и пущай себе живет, репу садит, с бабой своей беседует, детушек малых на коленке качает.
     А просто книгу хотел отнять, потому что отсталость в обществе большая, народ темный, суеверный, книги под лежанкой держит, а то в ямку сырую закапывает, а книга от того гибнет, гниет, рассыпается, зеленью подергивается, дырками, червоточиной; книгу спасать надо, в месте сухом и светлом содержать, холить и лелеять, беречь и целовать, - другой не будет, другой взять неоткуда, древние люди, что книгу эту написамши, сошли на нет, вымерли, и тени не осталось, и не вернутся, и не придут! Нету их!
     А они, голубчики наши темные, - вона! - ни себе, ни людям, попрятали книги и гноят, и нипочем не признаются, что, мол, книга у него запрятана, а отсталость большая и Болезни боятся, а Болезнь тут ни при чем, Бенедикт тыщу книг прочитал и здоров.
     А на голубчика он не распалялся, это все водонос из Дели, а звали его Кандарпакету, это все тесть, - подбил под руку, подсунул крюк не вовремя, когда сердце ослепло, когда снег бесновался, да дальний вой разума лишил!.. А вот, а вот что она делает с людьми: лишает разума, летит в метели, голодная, бледная, и себя не слышишь, и в глазах звездные колеса, и рука не туда поворачивает: хрусь! - и потекло.
     ...А книгу уберег. Книга! сокровище мое несказанное! жизнь, дорога, просторы морские, ветром овеянные, золотое облако, синяя волна! Расступается мрак, далеко видать, раскрылась ширь, а в шири той - леса светлые, солнцем пронизанные, поляны, тульпаном усыпанные, ветер весенний зефир ветку качает, белым кружевом помавает, а то кружево повернется, веером раскроется, а в нем, как в чаше какой узорной, Княжья Птица белая, рот красный, невинный: не ест, не пьет Птица Паулин, только воздухом живет да поцелуями, ни вреда от нее никакого, ни беды не бывает. А улыбнется Княжья Птица тульпановым ртом, возведет светлые очи горе, - все о себе пресветлой думает; опустит очи долу, - все собой любуется. А увидит Бенедикта, и скажет: поди сюды, Бенедикт, у меня всегда весна, у меня всегда любовь...
     - Золотой ты мой человек... сердце твое золотое... - сокрушался тесть, - ведь учил тебя, учил... Экой ты... Поворачивай, говорил, крюк-то, поворачивай... Говорил я тебе? Говорил! А ты?.. Что наделал-то...
     Тесть качал головой, сидел, пригорюнившись, подпершись рукою, глядел с укоризной.
     - Поспешил, да? Вот и поспешил... человека не уберег... Теперь уж его и не вылечишь! Разве теперь вылечишь?.. А?.. - Тесть низко склонялся, светил Бенедикту в глаза, дышал нехорошим запахом изо рта.
     - Нечаянно я! - тоненько визжалось Бенедикту сквозь слезы. Слова сами писком выходили. - Напугала она меня!
     - Кто напугал?
     - Да кысь-то!.. Напугала! Я и промахнулся!
     - Идите себе, бабы, - гнал тесть. - Зять расстроен, вишь, - незадача у него какая вышла. Переживает. Не путайтесь под ногами. Канпоту еще давайте. Каклет несите белых, мягких.
     - Не хочу-у-у!
     - Надо. Надо покушать-то. Бульончику тоже. Вон как сердце у тебя... бьется как... - Тесть рукой трогал сердце Бенедикту, общупывал твердыми пальцами.
     - Не трожьте! Оставьте меня!
     - Что значит оставьте. Я ж медицинский работник. Состояние мне твое знать надобно? - надобно. А то смотри: дрожишь весь. Ну-ка, давай. Ну-ка, вот так. Ам! Ну-ка еще.
     - Книгу...
     - Эту, что изъяли-то?.. Не волнуйся. У меня книга.
     - Дайте...
     - Нельзя тебе, нельзя! Что ты? - лежи. Волнение очень большое. Разве можно самому? Я тебе вслух почитаю. Книга хорошая... Книга, мил человек, самый наипервейший сорт...
     И Бенедикт лежал укутанный, давился бульоном и слезами, а тесть, осветив страницы глазами, водя пальцем по строчкам, важным, толстым голосом читал:
     Ко-мар пи-щит,
     Под ним дуб тре-щит,
     Виндадоры, виндадоры,
     Виндадорушки мои!
     Поросеночек яичко снес,
     Куропаточка бычка родила,
     Виндадоры, виндадоры,
     Виндадорушки мои!
     Села баба на баран,
     Поехала по горам,
     Виндадоры, виндадоры,
     Виндадорушки мои!..
    ЦИ
     У Феофилакта брали, у Бориса брали, у Евлалии - две. Клементий, Лаврентий, Осип, Зюзя, Револьт, - к этим зря ездили, ничего не нашли, одни обрывки. У Малюты в сараюшке три книги закопаны, все черными пятнами пошедцы, ни слова не разберешь. Вандализм... Клоп Ефимыч, - кто бы мог подумать? - сундук цельный держал, и на виду, две дюжины сухих и чистых. А только ни слова по-нашему, а значки неведомые: крюки да гвозди гнутые. У Ульяны - только с картинками. Мафусаил и Чурило, близнецы, за рекой жили, мышей в рост давали, - одна, маленькая, рваная. Ахметка спалить успел: спугнули... Зоя Гурьевна спалила. Авенир, Маккавей, Ненила-заика, Язва, Рюрик, Иван Елдырин, Сысой, - у этих ничего. У Януария, знать, было когда-то, да делось невесть куда, а только в чулане все стены картинками увешаны, а на картинках бабы срамные.


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ]

/ Полные произведения / Толстая Т. / Кысь


Смотрите также по произведению "Кысь":


2003-2019 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis