Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Толстая Т. / Кысь

Кысь [15/16]

  Скачать полное произведение

    ...Жизни мышья беготня,
     Что тревожишь ты меня?
     А-а, брат пушкин! Ага! Тоже свое сочинение от грызунов берег! Он напишет, - а они съедят, он напишет, а они съедят! То-то он тревожился! То-то туда-сюда по снегу разъезжал, по ледяной пустыне! Колокольчик динь-динь-динь! Запряжет перерожденца да и в степь! Свое припрятывал, искал, где уберечь!
     Ни огня, ни темной хаты,
     Глушь и снег, навстречу мне
     Только версты полосаты
     Попадаются одне!
     Местечко искал, где зарыть... Все так прояснилось, что Бенедикт сел, спустил ноги с лежанки. Как же он раньше-то... Как же указание-то пропустил... А давеча! Что пели-то с Лев Львовичем!
     Степь да степь кругом,
     Путь далек лежит!
     В той степи глухой
     Умирал ямщик!
     Ну? Чего его в степь понесло, если не книгу прятать?"- ... у себя в пустыне застывший, ледяной комок".
     А жене скажи,
     Что в степи замерз,
     А любовь ее
     Я с собой унес!
     Какую "любовь"? Да книгу же! Что ж и любить, как не книгу?! А?!..
     "С собой унес". Жене просит сообщить, чтоб не искала... А то хватится... Вот тебе и стихи! Не стихи это, а притча! Руководящее указание в облегченной для народа форме!
     Вот он отчего плакал-то, Лев Львович-то! Небось, тоже зарыл, теперь не найдет! Тут заплачешь! Запел да и вспомнил!
     А как они Бенедикту намек делали? Бенедикт им: нет ли, де, книжечки почитать? А они ему: ты грамоте не учен. А он им: как же не учен, я учен! А они ему: степь да степь кругом. Намек такой. Притча. Там, мол, книги зарыты. Дома не держим.
     Так. Степь у нас - где? Степь на юге... А что же он все приговаривает: запад нам поможет?.. А Никита Иваныч ему: нипочем, дескать не поможет, должны сами. Так как же? Где?
     Теща в дверь стукнула:
     - Детей купать!.. Смотреть будете?
     - Не мешать!!! - крикнул Бенедикт истошно, рукой рубанул наотмашь. - Дверь закрыть!!!
     - Дак купать-то?..
     - Дверь!!!
     С мысли сбила, тудыть!.. Бенедикт торопливо облачился, - зипун, балахон, колпак, - ссыпался по лестнице, свистнул вялому Николаю запрягаться.
     Погонял нетерпеливо, притоптывал в санях валенком. Горизонт обсмотреть. Непременно надо горизонт обсмотреть. Пока еще свет зимний, малый не погас, - обсмотреть горизонт на четыре стороны.
     К дозорной башне ехал Бенедикт, вот куда. Никогда еще он на дозорную башню не лазал, да и кто ж голубчика на нее допустит? Запретная дылда, государственная, - только стражи да мурзы на башню допущаются, а почему? - потому что видать с нее далеко, а это дело государственное, не для всякого! Незачем простому голубчику вдаль смотреть: не по чину! Может там, вдали, войско какое идет! Может, лютый ворог на нашу светлую родину покусился, палок навострил да и в поход выступил! Это ж дело государственное! Нельзя! Да только Бенедикта никто нипочем не остановит, как есть он санитар.
     Не остановили. Естественно.
     Дозорная башня вышиной выше самого высокого терема, выше дерева, выше александрийского столпа. Наверху - горница. В горнице, в стенах ее, - четыре окна, четыре прорези на четыре стороны света. Поверху крыша о четырех скатах, шапкой. Вот как мурзы носят. Снизу смотришь, - высоко-высоко вверху, под облаками, государевы работники, стражи копошатся, будто мураши маленькие, - переползают с места на место, чего-то там шуруют. Внизу охрана с бердышами. Бенедикт тяжело, по частям восстал с саней, глянул страшными очами сквозь багряные прорези, поднял крюк, - охрана пала ниц, в твердый морозный наст. Вступил в башню. Пахнуло псиной от нечистых зипунов, тяжким духом дешевой ржави: курили сырую, неочищенную, с остьями и соломой. Деревянные ступени гремели под ногами. Винтовая лестница с желтой наледью, - тут справляли нужду, затаптывали окурки; на стенах, посверкивающих изморозью, выцарапывали матерное, привычное. Бездуховность... Восходил долго, опираясь на крюк, на площадках отдыхал. Изо рта выходил пар, да так и оставался висеть клубком в стылом, сраном воздухе.
     На верхней площадке испуганно дернулись, обернулись на красный балахон государевы работники.
     - Вон! - приказал Бенедикт.
     Работники дрызнули прочь, бросились вниз, толкаясь, грохоча восемью ногами.
     С башни видно далеко. Далеко!.. - да и слова такого нет в языке, чтоб сказать, докуда видно с башни! А кабы и было такое слово, так вымолвить его страшно! У-у-у, докуда! - до дальней дали, до крайнего края, до предельного предела, до смерти! Весь блин земной, вся небесная крыша, весь холодный декабрь, весь город со всеми своими слободами, с темными кривыми избушками, - пустыми и распахнутыми, прочесанными частыми гребнями санитарных крюков и еще заселенными, еще копошащимися бессмысленной, пугливой, упрямой жизнью!..
     О мир, свернись одним кварталом,
     Одной разбитой мостовой,
     Одним проплеванным амбаром,
     Одной мышиною норой!..
     Закат желтый, страшный, узкий стоял в западной бойнице, и вечерняя звезда Алатырь сверкала в закате. Маленькой черной палочкой в путанице улочек стоял пушкин, тоненькой ниточкой виделась с вышины веревка с бельем, петелькой охватившая шею поэта.
     Восход лежал густо-синим пологом в другом окне, укрывая леса, и реки, и опять леса, и тайные поляны, где под снегом спят красные тульпаны, где зимует, вся в морозных кружевах, в ледяном узорчатом яйце, с улыбкой на пресветлом лице вечная моя невеста, неразысканная моя любовь, Княжья Птица Паулин, и снятся ей поцелуи, снится шелковая мурава, золотые мухи, зеркальные воды, где отражается ее несказанная красота, - отражается, переливается, зыблется, множится, - и вздыхает во сне Княжья Птица счастливым вздохом, и мечтает о себе, ненаглядной.
     А на юге, страшно подсвеченном двойным светом, - желтым с запада и синим с восхода, - на юге, заслоняя непроходимые снежные степи с свистящими смерчами, с метельными столбами, на юге, бегущем, все бегущем, все убегающем к синему, ветреному Море-окияну, на юге, за оврагом, за тройным рвом, во всю ширину окна распластался красный, узорный, расписной, резной, многокупольный, многоярусный терем Федора Кузьмича, слава ему, Набольшего Мурзы, долгих лет ему жизни.
     - Га-а! - засмеялся Бенедикт.
     Радость брызнула квасом, пенистым, искристым.
     Радость, дочь иного края,
     Дщерь, послушная богам!!!
     Все вдруг стало ясно, прозрачно, как в весеннем ручье. Все открылось, как в полдень. Вот же! Вот!.. Вот, прямо перед ним, нетронутый, нетраченый, полный до краешка ларец, волшебный сад в цветах и плодах, - в бело-розовом кипенье, истекающий сладчайшим соком, как миллиард спелых огнецов! Вот, набитый от гулких подвалов до душистых чердаков, дворец наслаждений! Пещера Али-Бабы! Тадж-Махал, бля!
     Ну да! На юге, верно! Вот запад-то и помог! Свет-то с запада, звезда-то путеводная! Все и осветила! Догадался, вычислил, понял намеки, притчу понял, - все и сошлося!
     Он зажмурился от счастья, крепко стиснул веки, помотал головой; вытянув шею, высунулся в прорезь бойницы, чтобы лучше чувствовать; он вдыхал аромат мороза и дерева, сладких дымков, кудрявившихся из печных труб Красного Терема; с сомкнутыми веками он словно бы видел лучше, слышал острей, чуял явственней; там, там, совсем рядом, совсем близко, за оврагом, за рвом, за тройной стеной, за высоким частоколом, - но ведь через стену можно перепрыгнуть, под частокол проскользнуть. Вот сейчас бы мягко, мягко, неслышно и невидимо соскочить с башни, перенестись в вихре метели, легкой пылью через овраг, снежным смерчем в слуховое окно! Ползком и скачком, гибко и длинно, но только не упустить, не потерять следа; ближе, все ближе к терему, ни следа не оставить на снегу, ни подворотного пса не спугнуть, ни домашней твари не потревожить!
     И упиться, упиться, упиться буквами, словами, страницами, их сладким, пыльным, острым, неповторимым запахом!.. О маков цвет! О золото мое нетленное, невечернее!
     - Ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы!!!.. - крикнул в блаженстве Бенедикт.
     - Что, зятек, созрел? - тихо засмеялись сзади, над ухом. Бенедикт вздрогнул и открыл глаза.
     - Ну вас совсем, папа! Напугали!
     Тесть подкрался бесшумно, даже половицы не дрогнули. Видно, когти втянул. На нем тоже был красный балахон, на голове - колпак, только по голосу да по вони слышно было, что, - да, тесть, Кудеяр Кудеярыч.
     - Дак как? - шепнул тесть. - Ковырь?
     - Не понял...
     - Сковырнуть тянет? Федора Кузьмича, слава ему, сковырнуть готов? Злодея-мучителя? Карлу проклятого?
     - Готов, - твердо шепнул и Бенедикт. - Папа! Я бы его своими руками!..
     - Сердечко твое золотое!.. - радовался тесть. - Ну?! Наконец-то!.. Наконец-то!.. Дай обниму!
     Бенедикт с Кудеяр Кудеярычем стояли обнявшись, смотрели на город с высоты. В избах затеплились синие огоньки, закат погас, проступили звезды.
     - Давай друг другу клятву дадим, - сказал Кудеяр Кудеярыч.
     - Клятву?
     - Ну да. Чтоб дружба навек.
     - А... Давайте.
     - Я тебе - все. Я тебе дочь отдал, а хочешь - жену уступлю?
     - Н-н-необязательно. Нам нужен кант в груди и мирное небо над головой. Закон такой, - вспомнил Бенедикт.
     - Верно. И чтоб вместе - против тиранов. Согласен?
     - А то.
     - Разорим гнездо угнетателя, лады?
     - Ох, папа, там книг как снега!
     - И-и, милый, больше. А он картинки из них дерет.
     - Молчите, молчите, - заскрежетал зубами Бенедикт.
     - Не могу молчать! Искусство гибнет! - строго высказал тесть. - Нет худшего врага, чем равнодушие! С молчаливого согласия равнодушных как раз и творятся все злодейства. Ты ведь "Муму" читал? Понял притчу? Как он все молчал-молчал, а собака-то погибла.
     - Папа, но как...
     - Ништяк, все продумано. Революцию сделаем. Только тебя и жду. Ночью полезем, он ночью-то не спит, а стража будет умаямши. Лады?
     - Но как же ночью, ночью темно!
     - А я на что? Али я не светоч?
     Тесть пустил глазами луч и засмеялся довольно.
     Чисто и ясно, льдисто было на душе. Без неврозов.
    ЯТЬ
     В Красном Тереме запах такой с плеснецой, - знакомый, волнующий... Ни с чем не спутаешь. Старая бумага, древние переплеты, кожа их, следы золотой пыльцы, сладкого клея. У Бенедикта немножко подкашивались и ослабевали ноги, будто шел он на первое свидание с бабой. С бабой!.. - на что ему теперь какая-то баба, Марфушка ли, Оленька ли, когда все мыслимые бабы тысячелетий, Изольды, Розамунды, Джульетты, с их шелками и гребнями, капризами и кинжалами вот сейчас, сейчас будут его, отныне и присно, и во веки веков... Когда он сейчас, вот сейчас станет обладателем неслыханного, невообразимого... Шахиншах, эмир, султан, Король-Солнце, начальник ЖЭКа, Председатель Земного Шара, мозольный оператор, письмоводитель, архимандрит, папа римский, думный дьяк, коллежский ассессор, царь Соломон, - все это будет он, он...
     Тесть освещал дорогу глазами. Два сильных, лунно-белых луча обшаривали коридоры, - пыль то загоралась и плавала в столбах света, то погасала на миг, когда тесть смаргивал, - голова у Бенедикта кружилась от частых вспышек, от запаха близких книжных переплетов и сладковатой вони, шедшей из тестевой пасти, - тот все подергивал головой, словно его душил ворот. Тени, как гигантские буквицы, плясали по стенам, - "глаголь" крюка, "люди" острого колпака Бенедикта, "живете" растопыренных, осторожных пальцев, ощупывающих стены, шарящих в поисках потайных дверей. Тесть велел ступать тихо, ногами не шуркать.
     - Слушай революцию, тудыть!..
     Революционеры крались по коридорам, заворачивали за углы, останавливались, озирались, прислушивались. Где-то там, у входа, валялась жалкая, теперь уже бездыханная, охрана: что может бердыш или алебарда против обоюдоострого, быстрого, как птица, крюка!
     Прошли два яруса, поднимались по лестницам, на цыпочках пробегали висячие галереи, где сквозь оконные пузыри сильно и страшно светила луна; черными валенками бесшумно пробежали по лунным половицам; раскрылись внутренние, высокие и узорные сени, где похрапывала, - ноги взразвалку, шапки на грудях, - пьяная внутренняя охрана. Тесть тихо заругался: ни порядку в государстве, ничего. Все Федор Кузьмич развалил, слава ему! Быстро, сильно тыкая, обезвредили охрану.
     После сеней опять пошли коридоры, и сладкий запах приблизился, и, глянув вверх, Бенедикт всплеснул руками: книги! На полках-то - книги! Господи! Боже святый! Подогнулись колени, задрожал, тихо заскулил: жизни человеческой не хватит все перечитать-то! Лес с листьями, метель бесконечная, без разбору, без числа! А!.. А!!!.. А!!!!!!!!! А может... а!.. может тут где... может и заветная книжица!.. где сказано, как жить-то!.. Куда идтить-то!.. Куда сердце повернуть!.. Может, ту книжицу Федор Кузьмич, слава ему, уже нашел, разыскал да читает: на лежанку прыг, да все читает, все читает! Вот он ее нашел, ирод, да и читает!!! Тиран, бля!
     - Не отвлекайся! - дохнул в лицо тесть.
     Коридоры ветвились, загибались, раздваивались, уходили в неведомые глубины терема. Тесть крутил глазами - только книжные корешки мелькали.
     - Должон простой ход быть, - бормотал тесть. - Где-то тут простой ход быть должон. Быть того не может... Где-то мы тут сбилися...
     - "Северный Вестниииииик"!!! Восьмой номееееееер!!! - завопил Бенедикт. Рванулся, толкнув Кудеяр Кудеярыча; тот споткнулся, ударился о стену; падая, уперся рукой; стена подалась и оборотилась полкой, полка рухнула и посыпалась, и се, - раскрылась взгляду палата большая-пребольшая, по стенам все шкафы да полки, а в палате столы без счету, книгами завалены, а у главного стола, в полукольце тысячи свечей, тубарет высокий, а на тубарете сам Федор Кузьмич, слава ему, с письменной палочкой в деснице; личико к нам оборотил и ротик разинул: удивился.
     - Почему без доклада? - нахмурился.
     - Слезай, скидавайся, проклятый тиран-кровопийца, - красиво закричал тесть. - Ссадить тебя пришли!
     - Кто пришел? Зачем пропустили? - забеспокоился Федор Кузьмич, слава ему.
     - "Кто пришел", "кто пришел"! Кто надо, тот и пришел!
     - Тираны мира, трепещите, а вы мужайтесь и внемлите! - крикнул и Бенедикт из-за тестева плеча.
     - Чего "трепещите"-то? - Федор Кузьмич понял, скривил личико и заплакал. - Вы чего делать-то хотите?
     - Кончилась твоя неправедная власть! Помучил народ - и будя! Сейчас мы тебя крюком!
     - Не надо, не надо меня крюко-ом! Крюком больна-а!
     - Ишь ты! Он еще будет жалкие слова говорить! - закричал тесть. - Бей его! - И сам ударил наотмашь. Но Федор Кузьмич, слава ему, горошком скатился с тубарета и отбежал, так что попал тесть по книге, и книга та лопнула.
     - Зачем, зачем вы меня ссаживаете-е-е-е?
     - Плохо государством управляешь! - закричал тесть страшным голосом. Бросился с крюком к Набольшему Мурзе, долгих лет ему жизни, но Федор Кузьмич, слава ему, опять нырнул под тубарет, оттуда под стол, и перебежал на другую сторону горницы.
     - Как умею, так и управляю! - заплакал с той стороны Федор Кузьмич.
     - Развалил все государство к чертовой бабушке! Страницы из книжек выдираешь! Лови его, Бенедикт!
     - У пушкина стихи украл! - крикнул тоже и Бенедикт, распаляя сердце. - Пушкин - наше все! А он украл!
     - Я колесо изобрел!
     - Это пушкин колесо изобрел!
     - Я коромысло!..
     - Это пушкин коромысло!
     - Я лучину!..
     - Вона! Еще упорствует...
     Бенедикт бросился ловить Федора Кузьмича с одной стороны стола, тесть кинулся в обход с другой стороны, а Набольший Мурза, долгих лет ему жизни, опять нырнул под стол и перебежал назад.
     - Не трогайте меня, я добрый и хороший!
     - Юркий, гнида! - закричал тесть. Рукой о стол оперся и прыгнул, прямо одним прыжком столешницу перемахнул. Федор Кузьмич, слава ему, визгнул, порскнул под шкаф и забился там в глубину куда-то.
     - Лови его! - хрипел тесть, шаря и тыкая крюком под полками. - Уйдет! Уйдет! У него тут ходы всюду прорыты!
     Бенедикт подбежал на подмогу. Вместе, мешая друг другу, тыкали крюками, шарили, запыхались.
     - Чего-то держу, вроде попался... Ну-к, ты помоложе, нагнись погляди... Не подцепить никак... Он, нет?..
     Бенедикт встал на четвереньки, завернул голову под шкаф, - темно, клочья какие-то.
     - Не видать ничего... Кудеяр Кудеярыч, вы бы посветили!
     - Выпустить боюсь... Ну-ка, крюк перехвати у меня... Ч-черт, не пойму...
     Бенедикт перехватил крюк; тесть встал на карачки, пустил под шкаф свет, кряхтел .
     - Пылишша... Не видать ничего... Пылишшу развел...
     Под крюком дернулось, вроде как одежда треснула, Бенедикт тыкнул с поворотом, но поздно: туку-туку-туку, - мелкие шажочки перебежали вдоль стены за полками куда-то вглубь палаты.
     -Упустил, чорт! - крикнул тесть с досадой. - Учил ведь тебя, учил!
     - А чего всегда я!.. Вы сами за одежу зацепили!
     - Придавить надо было! Где он теперь... А ну, выходи, Федор Кузьмич! Выходи по-хорошему!
     - Нечестно, нечестно! - крикнул Федор Кузьмич, слава ему, из-под полок.
     - Там он! Давай!
     Но Федор Кузьмич опять перебежал.
     - Не надо меня ловить, маленького такого!..
     - Тыкай!.. Тыкай сюда, тудыть!..
     - Почему настаиваете?.. Уходите отсюда! - пискнул Федор Кузьмич из третьего места.
     - ...Плохие люди! - крикнул из четвертого.
     Тесть озирался, Бенедикт озирался, вытянув шею, склонив голову, - вот шуркнуло под дальним шкафом; повернул голову к дальнему шкафу; вот прошелестело под полками; мягким длинным прыжком Бенедикт прыгнул к полкам; если закрыть глаза, звуки лучше слышно; закрыл глаза, поводил головой из стороны в сторону; еще бы уши прижать, - совсем хорошо бы: ноздри раздулись, - можно и по запаху... где он пробегает, там его запах... Вот он!
     - Вот он! - крикнул Бенедикт, прыгая, наваливаясь и крутя крюком; под крюком пронзительно, тонко завизжало. - Держу-у-у-у!
     Лопнуло что-то; звук такой тихий, но отчетливый; на крюке напряглось и обмякло. Бенедикт крутанул и выволок из-под полки Набольшего Мурзу, долгих лет ему жизни. Тельце чахленькое, а сколько возни было. Бенедикт сдвинул колпак, обтер рукавом нос. Смотрел. Видать, хребтина переломилась: головка набок свернута, и глазки закатимши.
     Тесть подошел, тоже посмотрел. Головой покачал.
     - Крюк-то запачкамши. Прокипятить придется.
     - Ну а теперь чего?
     - А счисть его вон хоть в коробку.
     - Руками ?!
     - Зачем руками? Боже упаси. Вон бумажкой давай. Бумажки-то тут полно.
     - Э, э, книги не рвите! Мне читать еще!..
     - Тут без букв. Картинка одна.
     Тесть вырвал портрет из книжки, свернул кульком, руку просунул и счистил Федора Кузьмича, слава ему, с крюка. И крюк обтер.
     - Так вот, - бормотал тесть. - Никому тиранить не дозволено! Ишь, моду взяли: тиранить!
     Бенедикт что-то вдруг устал. В висках заломило. А потому что нагибался с непривычки. Сел на тубарет отдышаться. На столе книг куча понаразложена. Ну, все. Все теперь его. Осторожно открыл одну.
     Весь трепет жизни, всех веков и рас,
     Живет в тебе. Всегда. Теперь. Сейчас.
     Стихи. Захлопнул, другую листанул.
     Кому назначен темный жребий,
     Над тем не властен хоровод.
     Он, как звезда, утонет в небе,
     И новая звезда взойдет.
     Тоже стихи. Господи! Боже святый. Сколько еще всего не читано! Третью открыл:
     Каким ты хочешь быть Востоком:
     Востоком Ксеркса иль Христа?
     Четвертую:
     Все ли спокойно в народе?
     - Нет. Император убит.
     Кто-то о новой свободе
     На площадях говорит.
     Чего-то все про одно. Видно, тиран себе подборочку готовил. Открыл пятую, из которой портрет-то попортимши об Федора Кузьмича, слава ему:
     На всех стихиях человек -
     Тиран, предатель, или узник.
     Тесть вырвал книгу у Бенедикта, бросил.
     - Занимаешься чепухой! Сейчас о государстве думать нужно!
     - А, о государстве?.. А чего?
     - Чего! Мы с тобой государственный переворот сделали, а он: чего. Порядок наводить нужно.
     Бенедикт оглянул палату: верно, все перевернуто, тубареты кверху днищем, столы сдвинуты, книжки валяются как ни попадя, с полок попадамши, пока они за Набольшим Мурзой, долгих лет ему жизни, бегали. Пыль оседает.
     - Дак чего? Холопов прислать, - и приберут.
     - Вот то-то ты и есть шеболда! Духовный, духовный порядок нужен! А ты о земном печешься! Указ надо писать. Когда государственный переворот делают, всегда указ пишут. Ну-к, бересту чистенькую мне подыщи. Тута должна быть.
     Бенедикт порыскал по столу, подвигал книжки. Вот свиток почти чистенький. Видать, Федор Кузьмич, слава ему, только писать начал.
     Указ
     Вот как я есть Федор Кузьмич Каблуков, слава мне, Набольший Мурза, долгих лет мне жизни, Секлетарь и Академик и Герой и Мореплаватель и Плотник, и как я есть в непрестанной об людях заботе, приказываю.
     % Тута у меня минутка свободная выдалась, а то цельный день без продыху.
     % Вот чего еще придумал для народного бла...
     А дальше только черта да клякса: тут мы его, знать, и спугнули.
     - Так. Ну-ка, давай, чего тут?.. Это все позачеркни. Пиши, у тебя почерк лучше: Указ Первый.
     Указ Первый.
     1. Начальник теперь буду я.
     2. Титло мое будет Генеральный Санитар.
     3. Жить буду в Красном Тереме с удвоенной охраной.
     4. На сто аршин не подходи, кто подойдет - сразу крюком без разговоров.
    
    
    
    
     Кудеяров
    
    
    
    
     Подскриптум:
     Город будет впредь и во веки веков зваться Кудеяр-Кудеярычск. Выучить накрепко.
     Кудеяров
     Бенедикт записал.
     - Так. Покажи, что вышло. "Кудеяров" надо крупнее и с завитком. Зачеркни. Перепиши давай, чтоб фамилия большими буквами, эдак с ноготь. После "в" давай крути так кругалями вправо-влево, вроде как петлей. Во. Ага.
     Тесть подышал на бересту, чтоб подсохло; полюбовался.
     - Так. Чего бы нам еще?.. Пиши: Указ Второй.
     - Кудеяр Кудеярыч! Вы укажите, чтоб праздников больше.
     - Эка! Подход у тебя какой негосударственный! - осерчал тесть. - Указ подписан? Подписан! Вступил в силу? Вступил! Вот и зови меня: Генеральный Санитар. Обращайся как положено. А то позволяешь себе.
     - А добавка? Заклинание-то?
     - А, добавка... Добавка... А давай так: "жизнь, здоровье, сила". Генеральный Санитар, жизнь, здоровье, сила. Впиши там. Так... Тебе тоже надо... Хочешь быть Зам-по-обороне?
     - Я хочу Генеральный Зам-по-обороне.
     - Это что, уже подсиживать?! - закричал тесть. - Подсиживать, да?!
     - Да при чем тут? Вот вечно вы, прям как я не знаю кто! Ничего не подсиживать, а просто красиво: Генеральный!
     - А еще б не красиво! А только двум сразу нельзя! Генеральный всегда только один! А ты, хочешь, - будь Зам-по-обороне и морским делам.
     - По морским и окиянским.
     - Да хоть каким. Давай дальше. Указ Второй.
     - Праздников, праздников побольше.
     - Вот опять негосударственный подход! Перво-наперво гражданские свободы, а не праздники.
     - Почему? Какая разница?
     - Потому! Потому что так всегда революцию делают: спервоначала тирана свергнут, потом обозначают, кто теперь всему начальник, а потом гражданские свободы.
     Сели писать, шурша берестой. За окном начало светать. За дверями послышался шорох, переговоры шепотом, возня. Постучали.
     - Ну, кто лезет? Чего надо?!
     Ввалился холоп с поклоном.
     - Там это... делегация представителей, спрашивают: ну как?
     - Каких представителей?
     - Каких представителей? - крикнул холоп, оборотясь в сени.
     - Народных! - крикнули глухо из сеней. Вроде, Лев Львович крикнул. Вот не успели тирана ссадить, как уже ходоки досаждают. Прослышали, стало быть. Ну, люди! Ну ни минуты покоя!
     - Народных каких-то.
     - Скажи: революция состоялась благополучно, тиран низложен, работаем над указом о гражданских свободах, не мешать, разойтись по домам.
     - Про ксероксы не забудьте! - крикнули из сеней.
     - Он мне еще указывать будет! Кто освободитель? Я! Гнать его в шею, - рассердился тесть. - Дверь закрой и не пускай никого. Мы тут, понимаешь, судьбоносные бумаги составляем, а он под руку суется. Давай, Зам. Пиши: Указ Второй.
     - Написал.
     - Так... Свободы... Тут у меня записано... памятка... не разберу. У тебя глаза помоложе, прочти-ка.
     - Э-э-э... Почерк какой корявый... Кто писал-то?
     - Кто-кто, я и писал. Из книги списывал. Консультировался, все чтоб по науке. Читай давай.
     - Э-э-э... свобода слева... или снова... не разберу...
     - Пропусти, дальше давай.
     - Свобода... вроде собраний?
     - Покажи-ка. Вроде так... Ну да. Значит, чтоб когда соберутся, чтоб свободно было. А то набьется дюжина в одну горницу, накурят, потом голова болит, и работники с них плохие. Пиши: больше троих не собираться.
     - А ежели праздник?
     - Все равно.
     - А ежели в семье шесть человек? Семь?
     Тесть плюнул.
     - Что ты мне диалехтику тут разводишь? Пущай тогда бумагу подают, пеню уплатят, получают разрешение. Пиши!
     Бенедикт записал: "больше троих ни Боже мой не собираться".
     - Дальше: свобода печати.
     - Это к чему бы?
     - А должно, чтоб старопечатные книги читали.
     Тесть подумал.
     - Можно. Хрен с ними. Теперича без разницы. Пущай читают.
     Бенедикт записал: "старопечатные книги читать дозволяется". Подумал и приписал: "но в меру". Так и Федор Кузьмич, слава ему, всегда указывал. Еще подумал. Нет, все-таки как же получается: это каждый бери да читай? Свободно доставай из загашника, раскладывай на столе, а там, может, пролито чего али напачкано? Когда книгу читать запрещено, так каждый свою бережет, чистой тряпицей оборачивает, дыхнуть боится. А когда дозволено читать, так, небось, и корешок перегибать будут, а то листы вырывать! Кидаться книгами вздумают. Нет! Нельзя людям доверять. Да чего там: отобрать их и все дела. Прочесать городок, слобода за слободой, дом за домом, перетряхнуть все, книжки изъять, на семь засовов запереть. Неча!
     Вдруг почувствовал: понимаю государственный подход!!! Сам, без указа, - понимаю!!! Ура! Вот что значит в Красном Тереме сидеть! Бенедикт расправил плечи, засмеялся, высунул кончик языка и аккуратненько перед "дозволяется" приписал "не".
     - Так... Свобода вероиспо- ... испо-... исповедания .
     Тесть зевнул.
     - Да чего-то надоело. Хватит свобод.
     - Тут еще немного.
     - Хватит. Хорошенького понемножку. К обороне переходим. Пиши: Указ Третий.
     Провозились с обороной до полудня. От тещи присылали спросить, когда они домой-то пожалуют: обед простыл. Велено было блинов да пирожков подать в Красный Терем, квасу бочку, свечей. Бенедикт, как Зам-по-обороне и морским и окиянским делам, увлекся: интересно. Порешили обнести городок забором в три ряда, чтобы от чеченцев сподручнее было обороняться. Поверху забора на двадцати четырех углах возвести будки, и в те будки дозор поставить, чтоб днем и ночью в обе стороны зорко наблюдали. На четырех сторонах ворота поставить тесовые. Ежели кому в поля пройтить надо - репу садить, али снопы вязать, - получить в конторе пропуск. С утра по пропуску выйдешь, вечером - назад. Холопы в пропуске дырку провертят, али, как тесть выразил, проконпастируют, и имечко впишут: пропущен, дескать, такой-то, десятину сдал. А еще, - мелькнуло у Бенедикта, - этот забор против кыси оборона. А построить его высоким-превысоким, и не пройдет она. А внутри забора ходи куда хочешь и свободой наслаждайся. Покой и воля. И пушкин тоже так сочинил.
     Да! Потом еще оборонить пушкина от народа, чтоб белье на него не вешали. Каменные цепи выдолбить, и с четырех сторон вкруг него на столбах расположить. Сверху, над головкой - козырек, чтоб птицы-блядуницы не гадили. И холопов по углам расставить, дозор ночной и дозор дневной, особо. В список дорожных повинностей добавить: прополка народной тропы. Зимой чтоб тропку расчищали, летом можно цветками колокольчиками обсадить. Укроп запретить в государстве, чтоб духу его не было.
     Еще посидел, еще подумал, рассердился: пушкин - это ж наше все! А Бенедикт, тем более, Зам по морским и окиянским. Вот что надо сделать: выдолбить ладью большую, да с палками, да с перекрестьями, вроде корабля. У речки поставить. И пушкина наверх вторнуть, на самую на верхотуру. С книгой в руке. Чтобы выше александрийского столпа, и с запасом.
     Пущай стоит там крепко и надежно, ногами в цепях, головой в облаках, личиком к югу, к бескрайним степям, к дальним синим морям.
     - Пушкина моего я люблю просто до невозможностев, - вздохнул Бенедикт.
     - Больше меня? - нахмурился тесть. - Смотри у меня! Пиши: Указ Двадцать Восьмой. "О мерах противопожарной безопасности". ФИТА
     - Папа жалуются, что ты от него отсаживаешься, за столом-то. Обижаешь папу-то...
     - Пахнет от него, вот и отсаживаюсь.
     - Пахнет! Ишь! Чем же это тебе пахнет!
     - Покойником пахнет.
     - Но дак а чем же. Не тульпаном же ему пахнуть?
     - А мне противно.
     - Но дак и что? Это по работе!
     - А я не хочу. Пусть не пахнет.
     - Скажите, какой нежный.
     Бенедикт отвечал рассеянно, привычно, не подымая глаз, - он сидел за просторным столом, в светлой палате Красного Терема. На потолке, - помнил и не глядя, - роспись кудрявая, цветы да листья. Которые ржавью наведены, - те вроде коричневые, которые тертыми ракушками, - зелененькие, ну а синим камнем если, - так те аж синие. Лепота! Свет широко входит в зарешеченные окна, на дворе лето, травы да цветы, и на потолке всегда лето. Бенедикт ел сладкие жамки и читал журнал "Коневодство". Спокойно читал, с удовольствием: журналов этих цельный коридор, на весь век хватит. Вот почитает из журнала, а потом "Одиссею" немножко, потом Ямамото какое, или "Переписку из двух углов", или стихи, или "Уход за кожаной обувью", а то Сартра, - чего захочет, то и почитает, все тут, все при нем. На веки веков, аминь.


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ]

/ Полные произведения / Толстая Т. / Кысь


Смотрите также по произведению "Кысь":


2003-2019 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis