Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Толстая Т. / Кысь

Кысь [4/16]

  Скачать полное произведение

    Крику!.. Крику-то матерного, отборного! - другой раз за год столько не услышишь, а что делать? - делать нечего; побежали в соседние Рабочие Избы за огоньком, а те не дают. Вы нам в прошлый раз не дали, а мы вам - теперь; хозяйство - дело рук каждого, разбирайся
     сам. А что нам за дело, что вы казенные; мы, чай, еще казеннее вас. Пошли, пошли отседа, козолупы дроченые! щас мы вам вдогонку звездюлей-то накидаем.
     Так наши и убрались ни с чем, а тут, вишь, гонцы. Наши перепужались, озлобились, чуть не плачут; кто руки заламывает, кто со страху описался, а Константин Леонтьич, что в углу у окошка сидит, на время как бы из ума вышел: стал кричать, что, дескать, вижу, вижу столп бестелесный, пресветлый, преужасный, громоподобный и стоочитый, и в том столпе верчение, и струение, и крылья, и зверь, идущий на четыре стороны.
     А начальство, точно, озверело и побежало на четыре стороны, с криками да воплями: где Никита Иваныч, Главный Истопник? подать сюды Никиту Иваныча!
     И Бенедикт тоже, вместе со всеми, заволновался, забегал, - аж в висках застучало, в глазах темь пятнами пошла: Никита Иваныч! Где Никита Иваныч! Ведь вот, ведь сейчас, событие-то какое, случай-то какой, Господи! может, раз в сто лет Федор Кузьмич народу показываться изволят, слава ему! В кои-то веки с терема сошел с ясного, с крутоверхого, с под резных курдалясин, что под кровлей понадрючены, с-под маковок багряных, молодой ржавью крашеных, боботюкалками утыканных, кукумаколками изузоренных! Госссподи!.. Госссп...! Радости-то, страху-то, радости-то!.. Да я...! да куда же мне...! да Госссподи!.. да где же Никита Иваныч, язви его!.. Не понимает, что ли?!
     Гонцы той порой с саней поскакивали, и давай расстилать, чего с собой понавезли: половики камчатные, узорные да плетеные по всей Избе раскатали; и на крыльце половик, и с крыльца половик; мигом снег вокруг избы утоптали и медвежьими шкурами вроде как полукруг выложили; благолепие такое, что вот сейчас умри, и не пожалеешь. Васюк Ушастый припал всеми ушами к земле и слушал: не едут ли; и вот уж кричит: "Слышу! Едут!" - и сразу вдали будто облако белое задрожало: снег пылит. Выросло облако, надвинулось, и народ чуть не умер, но зря: то лишь малые мурзы оказались, для пущей важности проехали: дескать, трепещите загодя.
     Вот проехали они, только народ понапрасну попужали, а уж после, какое-то время прошло, - чу! - будто колокольцы каменные застучали. И птицы шарахаться начали, и помертвело все, и вот будто туча снежная идет, а в ней смерчи вертятся. Тут все, как есть, кто стоял у крыльца, - истопники нерадивые, писцы, - Оленька мелькнула, - повара из Столовой Избы, так прохожие, - все кто набежал посмотреть, - повалились лицами долу, и Бенедикт с ними, так что как подъехали, как из саней выходили, чего такое было и каки-таки церемонии, али возня, али что, - ничего он не видел и не слышал, а только сердце в ушах билось, колотилось: туки-тук! туки-тук! Опомнился только, когда его пинками с сугроба подняли и в избу погнали благоговеть. А там! - даже будто и теплее стало: лепота, половиками все укрыто, аж на тубаретках половики, на лавках половики, окошки кружевами
     кисейными укрыты, весь сор в углы заметен и берестой прикрыт, так что и не видать, разве что пованивает; а свечей понатыкано - ужасти, да только ни одна не горит. Огня нетути. Никиты Иваныча нетути. Вот кто-то Бенедикта в спину торкнул: садись, голубчик, Федор Кузьмич не любит, когда столбом стоят. Бенедикт сел, замер и смотрит.
     И все замерли, и совсем мертво стало. И из-за дверей шажки такие меленькие: туку-туку-туку, - и в избяные сумерки, на багряный половичок ступает Федор Кузьмич, слава ему.
     - Вот и я, голубчики, - говорит.
     И от страха и радости в голове у Бенедикта жар сделался, а в груди словно бы какое пространство расширилось, а посередь того пространства ровно кулаком стиснуло, подперло и не продыхнуть. И смотрит Бенедикт как сквозь туман, и диву дается: ростом Федор Кузьмич не больше Коти, едва-едва Бенедикту по колено. Только у Коти ручонки махонькие, пальчики розовенькие, а у Федора Кузьмича ручищи как печные заслонки, и пошевеливаются, все пошевеливаются.
     - Не ждали? - говорит Федор Кузьмич, засмеявшись. - Картину я хочу такую нарисовать: "Не ждали", ага. Думаю, понравится. Там, это, ну, один входит, а другие, значит, с мест повскакамши и удивимши. Ну, давайте разговоры разговаривать. Как живется, работается, чего такое делаете?
     - Переписываем, Федор Кузьмич! - зашумели голубчики, а Федор Кузьмич засмеялся, и многие тоже смеяться стали, вроде как облегчение вышло: простой такой Федор Кузьмич, слава ему, оказался; может, и пугаться нечего, разве что вот руками шевелит.
     - А дайте-ка я тоже сяду, - опять засмеялся Федор Кузьмич. - Охота к народу поближе, ага.
     Головой по сторонам повертел и прыг на колени к Оленьке. А она его поперек живота ухватила, как Котю, и держит. Не боится.
     - Крепче держи, а то свалюсь, ага, - говорит Федор Кузьмич. - Под микитки держи, двумя руками. Только не щекоти, ага.
     - Рады встретиться, Федор Кузьмич! Долгих лет жизни! - заговорили голубчики. - Сподобились! Спасибо вам!
     - Спасибо вам за ваше искусство! - крикнул Васюк Ушастый.
     - Спасибо, что вы есть! Спасибо! - это бабы.
     - Я завсегда рад встречам с интеллигенцией, ага, - Федор Кузьмич головку вывернул и снизу Оленьке в личико посмотрел. - Особенно когда тут такие лямпампушечки меня под микитки держат. Верно? Только не щекоти.
     - Верно, Федор Кузьмич, - зашумели голубчики.
     - Вот думаю картин много понарисовать, - сказал Федор Кузьмич. - Если, конечно, ржави хватит, ага.
     Тут все совсем развеселились: уж чего-чего, а ржави всегда хватает.
     - Построю большую-пребольшую избу, картинки нарисую и гвоздиками к стенкам приколочу, - делился Федор Кузьмич. - И в честь себя назову: Каблуковская, дескать, галерея. Ежели кто не знает: Каблуков мое фамилие.
     Так все и грохнули: кто ж этого не знает.
     - Вопросы какие будут? Может, чего непонятное сказал, дак вы спрашивайте. Спрос не ударит в нос, верно?
     - Верно! Ой, верно, Федор Кузьмич, долгих лет вам жизни! - закричали голубчики. - Правильно! Вот в самую точку попали! Ну до чего ж верно, вот в аккурат в самую середку! Точно! Точно! Так и есть!
     - А картины - это что? - Оленька голосок подала.
     Федор Кузьмич, слава ему, опять головку вывернул и опять на нее посмотрел.
     - А вот увидите. Сурприз вам будет. Это вроде рисунка, только крашеное. Один сужет я придумал смешной, ужасти. Там один голубчик мыша ест, а другой, значит, к нему в избу входит. А этот, который ест-то, значит, мыша прячет, чтоб тот-то, другой, не отнял. А называться будет "Завтрак аристократа", ага. А еще чего я придумал-то. Одну картину я красил, а она у меня вышла не очень. Назвал "Демон". Ну там я все синим позакалякал, ага. Так я думаю вам ее в рабочую избу подарить, ага. Повесьте ее тут где-нибудь, чего она у меня зря болтается. - И рукой свите махнул: - Подайте ее сюды.
     Вот один из свиты за пазуху полез, коробку берестяную достал, из коробки тряпицу вынул, развернул, - а там вроде как лист какой, - береста не береста, а побелее будет. Тонкая-тонкая. Вчетверо сложена. Развернул, а там ярко-ярко так, глянули, - а и не понять, чем накрашено-то, и все, вправду, синее. Подали Федору Кузьмичу, он картину-то эту ручищами разгладил и обратно подает:
     - Кто у вас старшой-то? Повесьте на стенку.
     Константину Леонтьичу как раз кляп изо рта вынули, - оклемался маленько; он громче всех закричал "спасибо", тонко так и громко, как козляк, прямо у Бенедикта над ухом: оглушил, бля. А Бенедикт не знал что и думать: первый свежий страх вроде отступил, а заместо него в душе - смурно, что ли. Надо бы сильнее благоговеть, а благоговеется как-то слабо, что ли. Криво как-то. Вот если бы на земле распластаться, на четвереньках, коленки подогнувши, а руки эдак вперед и в стороны разбросамши, а лбом об пол бить, - тогда лучше получается. Не зря придумано. Тогда восторг так прямо из тебя и прет, как все равно отрыжка; так бывает, если мочеными хвощами объешься: в животе печет и прихватывает, и из нутра в глотку все пузыри, пузыри прут. А на тубаретке сидючи, какой восторг? Вроде как ты, простой голубчик, Набольшему Мурзе ровня: ты сидишь, и он сидит; он тебе слово, ты ему слово. Не дело это. И даже, слышь, дерзость в нутре родится, и зависть берет: эй, Мурза, ты зачем к Оленьке на коленки сел? А ну слезай. А то щас как ссажу. Подумал так, - и еще смурнее сделалось: эка. Как он про Федора Кузьмича сейчас представил. Чего это?
     Тут Варвара Лукинишна робко голос подает:
     - Федор Кузьмич, вот я спросить хотела... У вас в стихах все настойчивее превалирует образ коня... Поясните, пожалуйста, "конь" - это что?..
     - Чой-то? - переспросил Федор Кузьмич.
     - Конь...
     Федор Кузьмич улыбнулся и головой покачал.
     - Сами, значит, не можем... Не справляемся, ага... Ну-ка? Кто догадливый?
     - Мышь, - хрипло вышло у Бенедикта, хоть он и положил себе помалкивать: так на душе криво было.
     - Вот, голубушка. Видите? Вот голубчик справился.
     - Ну а "крылатый конь"? - волнуется Варвара Лукинишна.
     Федор Кузьмич нахмурился и руками пошевелил.
     - Летучая мышь.
     - А как понимать: "скребницей чистил он коня" ?
     - Ну, голубушка, вы ведь сырую мышь есть не будете? Шкурку сымете, правильно? Ежели суфле али бланманже с ее взбить, вы ж ее всю пообдерете, верно? Ежели, к примеру, вам с ее, с мыши, вздумалось пти-фри а ля мод на ореховой кулисе изготовить, али запечь под бешамелью с крутонами? А то мышаток малых наловишь и давай шнель-клопс наворачивать, блинчатый, с волованчиками? Нешто вы их не почистите? - Федор Кузьмич посмеялся эдак недоверчиво и головкой покрутил. - А?! Что ж мне вас учить. Думаете, мне сочинять легко? Изводишь единого слова ради тысячи тонн словесной руды, ага. Забыли? Я ж об этом сочинял. Не спи, не спи, художник. Не предавайся сну. Да и окромя искусства дел невпроворот: день-деньской изобретаешь, крутишься-крутишься, ажно мозги вспухли. На мне ж все государство. Другой раз и не присядешь. Вот сейчас Указ сочинил, на-днях получите, ага. Хороший, интересный. Спасибо скажете.
     - Слава Федору Кузьмичу! Долгих лет жизни! Заранее благодарны! - закричали голубчики.
     Тут отворились двери и вошел Никита Иваныч. Все на него обернулись. И Федор Кузьмич тоже. А он вошел как к себе домой, недовольный, в бороде ржавь застряла, шапку не снял, на колени не повалился, не закатил глаза под лоб. Не зажмурился.
     - Доброе утро, граждане. - Раздраженный такой. - Ведь неоднократно просил: поаккуратнее с печами. Следить надо. Старого человека постоянно гоняете.
     - Истопник Никита, знай свое дело, разжигай печь! - закричал Шакал Демьяныч страшным и зычным голосом.
     - Вот что, Шакал, вы мне тут не тычьте, - взвился Никита Иваныч. - И не указывайте!.. Мне триста лет, и я бюрократического хамства еще при Прежней Жизни навидался, благодарю покорно!.. Это ваша задача, ваша элементарная задача: поддерживать минимальный порядок! Ваши коллеги пьянствуют, а вы меня дергаете по пустякам. А в массовом алкоголизме, Шакал, отчасти и ваша вина. Да-да!!! Не первый раз вам говорю!!! Вы не склонны уважать человеческую личность. Как и многие, впрочем. И ваш ветеранский статус, - Никита Иваныч голос повысил и кривым пальцем по столешнице постучал, - попрошу не прерывать! ваш ветеранский статус не дает вам права меня третировать!!! Я такой же хомо сапиенс, гражданин и мутант, как и вы! Как и вот, - рукой повел, - остальные граждане!
     Все уж привыкли, знают, что Никиту Иваныча нечего слушать: несет Бог знает что, сам небось половину слов не понимает.
     - Тута сам Федор Кузьмич, слава ему, присутствуют!!! - затрясся Шакал Демьяныч.
     - Тута я присутствую, - кашлянул Федор Кузьмич. - Разжигайте печку, голубчик, ради Бога, ноженьки померзли. Разжигайте, чего зря серчать.
     Никита Иваныч только рукой махнул. С досадой. И пошел к печи. А что глава государства, не абы кто, пресветлым посещением осчастливить изволил, что беседу с народом беседует, что думками своими государственными делится, что картину в дар изволил передать, что стража с крюками и алебардами застыла навытяжку, что Константин Леонтьич опять с кляпом сидит, веревками повязанный, чтоб не смел, что у Варвары Лукинишны от напряжения все гребешки ходуном ходят, что пол багряными половиками изукрашен, - это ему как будто все равно. Прямо лаптями по государственным половикам прошел, наследил. Все так и замерли.
     - Ну, хорошо, где дрова? - недовольно так буркнул.
     Малые мурзы с дровами подбежали, в печь покидали. Все смотрят, и Федор Кузьмич смотрит, и Бенедикт смотрит: никогда он не видел, как Главный Истопник огонь разжигает. А у него в руках ничего нет. И из кармана ничего не торчит.
     На корточки сел. Посидел. Подумал. Голову повернул и глазами всех обвел. Опять подумал. А потом как раскроет рот, да как хыхнет: хыыыыыыыыыххххх! И изо рта его, как столб, как ветер, вышел, клубясь, огонь и вошел в печь, и ахнуло и загорелось в широкой печи, и затрещало, вздуваясь, пламя желтыми языками, словно Окаян-дерево в весеннем цвету.
     И от страха и криков людских опять помутилось у Бенедикта в голове, только и видел, что Федор Кузьмич ручищами толк, да на пол прыг, да и был таков. Как опомнился, - бросился на улицу, глядь: только снег с земли до неба поднялся, а в том снеге опять смерчи ходят. И малые мурзы в обратную сторону проскакали.
     А в избе опять, - ни половиков, ни шкур, стены одни голые, закопченные, пол мусором покрыт, печь гудит, тепло от нее волнами бежит, и от того тепла синий "Демон" на стенке шевелится, будто сойти хочет. ИЖЕ
     Ах, позавидовал Бенедикт Никите Иванычу! Вечером, после работы, добравшись до дому, он как всегда, волнуясь, проверил печь, и, как назло, как уж часто бывало, печь погасла. На часок бы раньше прийти, оно, может, и ничего бы, еще какая-то жизнь теплилась бы в угольках, еще можно бы, пожалуй, на колени встав и вывернув шею, как если бы молясь, дуть, дуть, - выдуть живой огонек из сизых, засыпающих деревяшечек. Да, часом раньше, - еще можно бы. Да рабочий день длинен, да пока на работу доберешься, да с работы бегом бежишь, - как нарочно, словно кто рассчитал, чтоб тебе не поспеть к сроку! Суп-то, конечно, еще не простыл, если горшок тряпками замотан был как надо; похлебать можно, но вкус у него грустный, вечерний; ешь на ощупь, в темноте, - ведь и свечу разжечь нечем, и жалко себя, так жалко! Изба тоже еще не простыла, можно спать завалиться: в зипуне, в шапке; это только ночью подмерзать начнет: поползет зима в худые щели, в пазы, будет задувать под порог, дышать холодом из подполья. А утром в избе смерть, да и только.
     Нет, так долго не протянешь, надо либо к истопникам идти огня просить, - готовь сурпризы, голубчик, - либо к семейным соседям стучать, побираться, ежели не очень злые. У семейных жизнь легче: пока хозяин работает, баба дома сидит, по хозяйству поворачивается, за печью досматривает. Варит. Печет. Мусор метет. Прядет, может. Да только не будешь же изо дня в день попрошайничать, эдак никакого терпения у соседушек не хватит: дадут в лоб оглоблей. А не то, может, они спать завалились, а не то лаются промеж собой, как у семейных принято, али дерутся, в волосья вцепившись, а тут ты: нате вам, - не пожалуете ли угольков, добрые голубчики?
     А вот Никите Иванычу, стало быть, ни семья, ни баба, ни соседи не надобны, и печь хоть сто раз погасни, - ему все равно. Пыхнул, - и разжег. Он, стало быть, и закурит когда хочет, хоть он в лесу, хоть в поле, хоть где, - огонек с собой. Пожелает - костерок запалит, сядет к огню, подбрасывая сухой бурелом, веточки, дрянь лесную, опадыши чащобные; станет глядеть в красно-желтое, живое, шевелящееся, теплое, пляшущее. Ни просить не надо, ни кланяться, ни челом бить, ни пугаться, - ничего. Свобода! Вот бы Бенедикту так! Вот бы так!..
     Он еще раз, в кромешной тьме, ощупал горшок с теплым супом, пошарил руками в окрестностях: где ложица? А черт ее знает, сунул куда-то и забыл. Опять через край хлебать? Да сколько же можно, ведь он не козляк?..
     Выбрался на крыльцо. Господи! Какая тьма. На север, на юг, на закат, на восход - тьма, тьма без края, без границ, и во тьме, кусками мрака, - чужие избы как колоды, как камни, как черные дыры в черной черноте, как провалы в никуда, в морозное безмолвие, в ночь, в забвение, в смерть, как долгое падение в колодец, вот как во сне бывает, - падаешь и падаешь, и нетути дна, и сердце становится все меньше да меньше, все жальче да туже. Господи!..
     А над головой - небо, тоже чернее черного, а по небу, узором, голубоватые пятнышки звезд, то гуще, то слабее, словно бы дышат, пошевеливаются, словно бы тоже задыхаются, ежатся, хотят оторваться, а не могут, намертво приколочены к черной небесной крышке, накрепко прибиты, не сдвинутся. Прямо над головой у Бенедикта, всегда над головой, куда ни отойди, - и Корыто, и Миска, и пучок Северных Хвощей, и ярко-белый Пупок, и россыпь Ноготков, и мутно, тесно, густо сбитое, полосой через весь ночной небосвод Веретено, - все тут, всегда, сколько себя помнишь. Родись, умри, встань, ляг, пляши на соседской свадьбе, или поутру, на малиновом суровом восходе проснись как от удара палкой, испуганный, как если бы ты один остался живой на свете, - они все тут, всегда тут, бледно мигающие, подслеповатые, вечные, молчаливые.
     За спиной - остывающая изба. Щи. Лежанка. На лежанке - тряпье: валяное одеяльце, что от матушки осталось, летний зипун, - ноги укрывать; подушка перьевая, замусоленная. У окна должен быть стол, у стола тубаретка, на столе расщепа с сальной свечкой, да в чулане свечей запас, да ржави с полпуда, да в загашнике, от воров припрятаны, валенки запасные, да вязаные носки, да лапти на весну, да каменный ножик, да сушеных грибышей связка, да котелок с ручкой. Утром были, во всяком случае. Живи не хочу. Все есть. А все чего-то неможется. Все чего-то свербит, свербит.
     ...Али богатства алчу? ...Али свободы? ...Али помереть боюся? ...Али куда уйти хочу? ...Али вознесся дерзостью до высот своеволия, мыслю себя мурзой, а не то каким властелином неудобосказуемым, агромадным, волшебным, всевластным, главным-преглавным, голубчиков потаптывающим, во тереме обретающимся, руками пошевеливающим, главой помавающим?.. А как Федор Кузьмич-то, слава ему, в сени взошел и все повалилися... А как Никита-то Иваныч огнем хыхнул...
     А ничего старик не боится, никто ему не надобен, - ни мурза, ни соседи. Потому такая сила ему дана, такое Последствие завидное: огонь у него внутрях вырабатывается. Да он захочет, - всю слободу спалит, да чего: весь городок, все леса вокруг, весь блин земной! Потому, знать, и начальство его стороной обходит, не придирается, как к нам, простым голубчикам; его же сила, и слава, и власть земная!.. Ох-ти, охтеньки, а нам, малым да сирым, в ночи на крыльце стоять, вдыхать морозную тьму, выдыхать тьму чуть теплую, переступать с ноги на ногу, задирать личико к далекому небесному Веретену, слушать, как слезы мороженым горошком шуршат, скатываются в заросли бороды, слушать, как молчат черные избы на черных пригорках, как поскрипывают высокие деревья, как ноет метельный ветер, как доносит порывами, - чуть слышно, но явственно, - далекий, жалобный, северный голодный вой. И КРАТКОЕ
     Не обманул Федор Кузьмич-то, слава ему, - в аккурат через неделю после пресветлого своего посещения изволил издать Указ, и по всем Рабочим Избам тот Указ раздали для переписывания и размножения, досталось переписывать и Бенедикту.
     Шакал Демьяныч всех собрал и объявил, - как будто сами не знаем, - что государственное постановление доложно быть в кратчайшие сроки доступно всем голубчикам, а посему чтоб быстро и с красивыми завитушками тот Указ перебелили и на каждом углу, где есть щит, чтоб приколотили копию.
     Указ
     Вот как я есть Федор Кузьмич Каблуков, слава мне, Набольший Мурза, долгих лет мне жизни, Секлетарь и Академик и Герой и Мореплаватель и Плотник, и как я есть в непрестанной об людях заботе, приказываю.
     + Праздновать Праздник Новый Год.
     + Энтот праздник чтоб праздновался Первого Марта навроде Майских Выходных.
     + Тоже выходной.
     + Значит никому на работу не ходить, пей-гуляй, что хочешь делай, но в меру, а не так как бывает другой раз что буяните и все пожгете а потом разгребай.
     + Энтот Праздник Новый Год праздновать так: обрубить в лесу дерево так небольшое разлапистое, чтоб в избу влезло а кто хочет ставь во дворе. Вторнуть его дерево это в пол или куды придется, чтоб держалося, а на ветки понавесить всякой всячины что у кого есть. Можно нитки цветные крученые али так, можно орехи, огнецы или чего не жалко чего дома завалялося всякая дрянь по углам всегда бывает другой раз и сгодится. Покрепше там примотайте чтоб не падало сами знаете.
     + Свечки тоже зажгите чтоб светло и весело.
     + Всякой вкуснятины наварите-напеките не жалейте все равно скоро весна в лесу всего полно понавырастет.
     + Гостей зовите соседей, родню, всех угощайте, ничего не жалейте, не объедят, сами же тоже есть будете.
     + На дудках играйте кто сподручный, на колотушках, можно вприсядку у кого ноги в порядке.
     + На себя одежу хорошую наденьте, расфуфырьтесь, в волоса тоже повтыкайте чего ни попадя.
     + Может кому помыться охота дак я велю Бани открыть в дневное время пожалуйста заходи мойся но только дрова с собой приносите а то на вас не напасесси.
     + Интересно будет вот увидите.
     Каблуков
     Бенедикт перебелил Указ четырежды, отдал Оленьке бересту, чтобы буквицы покрасивее изукрасила, - плетеными ленточками, птичками и цветочками, потому как дело сурьезное, или как выразил Шакал, судьбоносное, - и сам просветлел и порадовался. И остальные голубчики, что в избе работали, тоже просветлели и словно бы выпрямились. А как же не порадоваться: весна на носу! Весна! Кто ж ее не любит! Самый захудалый, паршивый голубчик по весне охорашивается, добреет, на что-нибудь там свое надеется.
     Вот пролежишь всю зиму на печи, в копоти да шелухе, да не снявши лаптей; да не мывшись, не чесавшись, - уж и нога-то от грязи как все равно валенок, - хоть сам любуйся, хоть соседям показывай; уж и борода-то вся гнездами пошла да колтунами - хоть мышей приглашай; уж и глазыньки-то чешуей поросли, - хоть пальцами раскрывай да придерживай, а не то захлопнутся, - а придет весна, выползет такой поутру, по весне-то, на двор, по нужде или как, - и потянет вдруг ветром сильным и сладким, будто где за углом цветы пронесли, будто девушка какая вздохнула, будто идет кто невидимый и у калитки твоей остановился, а сам с подарками, - и стоит запселый мужик, и замер, и будто слушает, и ушам своим не верит: неужто, мол?.. Неужто?.. Стоит, глаза остекленели, борода звенит как ржавь на ветру, как колокольцы малые; рот разинул, а закрыть забыл; как взялся за портки, так и застыл, и от ног уж на снегу два круга черных протаяли, и уж птица-блядуница ему на волосья нагадила, а он стоит, безгрешный, первым ветром омытый, на золотом свету, а тени синие, а сосульки жаром горят и наперебой работают: кап-кап! кап-кап! трень-трень! - стоит, покуда сосед али сослуживец не окликнет, мимо идучи: "Чего торчишь, Эдуард? Али чем подавился?" - и рассмеется по-хорошему так, по-доброму, по-весеннему.
     Первое Марта - это уж совсем скоро. Это на носу. Правда, еще морозы по ночам знатные, еще жди метелей, еще не раз придется разгребать снег, протаптывать тропку к избе наново, а то и проезжие дороги расчищать лопатами, ежели выпадет очередь на дорожную повинность, - а все равно, уж легче, уж конец видать, уж и дни вроде как длиннее стали.
     Зима недаром злится -
     Прошла ее пора,
     Весна в окно стучится
     И гонит со двора.
     Верно. Так и есть. Таперича надо деревце в лесу подобрать, как указал Федор Кузьмич, слава ему, и обмотать чем у кого завалялось. Голубчики в обеденный перерыв обсуждают: чем. Волнуются.
     Ксеня-сирота рассуждает:
     - У меня два ореха есть и ниток аршин пять в загашнике схоронено.
     Константин Леонтьич мечтает:
     - Я из бересты настригу фестонов и кружочков и сделаю симметричные гирлянды.
     Варвара Лукинишна:
     - Мне так видится: на самую верхушку - огнец, а пониже все бусы, бусы спиралями.
     - А из чего бусы-то?
     - Ну как... можно из глины шариков накатать и на нитку.
     - Из глины?.. Зимой?..
     Посмеялись.
     - Хорошо горошек нанизать, если у кого запасено.
     - Да, горошек было бы отлично. Полюбовался, - и съел. Еще полюбовался, - еще съел.
     - Может, под праздник из Склада чего выдадут.
     - Ага. Держи карман шире. Им самим надо.
     - Голубчики! А может, у кохинорцев плетеные туески сменять?
     - На что вы менять-то собрались? К весне все подчистую съедено.
     - У кого как.
     - А вы, Оленька, чем украшать думаете?
     Оленька, как всегда, зарделась и потупилась.
     - Мы? Мы - что ж... Мы - так... Как-нибудь... Чего-нибудь...
     Бенедикт умилился. Стал представлять, как Оленька, в новой кацавейке, да в сарафане с пышными рукавами сидит за каким-то столом богатым, то взор в столешницу опустит, то на него, на Бенедикта, поглядывает, то на свечки зажженные посматривает, - а от тех свечек глазыньки у ней сияют да переливаются, а румянец во всю щеку так и пышет. И пробор в светлых волосах чистый, ровный, молочный, как небесное Веретено. На лбу у ей тесьма плетеная, цветная, а на той тесьме украшения, подвески покачиваются: по бокам височные кольца, а посередке камушек привешен голубенький, мутный, как слеза. На шейке тоже камушки, на нитку нанизаны, под самым подбородком туго-натуго завязаны, а подбородочек такой беленький, а посередь его ямочка. Вот сидит будто она где-то, словно новогоднее деревце разряженная, расфуфыренная, сама не шелохнется, а сама поглядывает...
     А другая Оленька, что вот тут, в Рабочей Избе, картинки рисует и язык высунула, - она попроще, и личиком, и одежей, и повадками. А все равно и одна, и другая - все та же Оленька, и как это она так у Бенедикта в голове раздваивается, как это она видится да мерещится, - не понять.
     Вроде как от простой Оленьки сонный образ какой отделяется, перед глазами висит, как марь, как морок, как колдовство какое. Не понять... Простую Оленьку и локтем в бок толкнуть можно, как водится, и шутку ей какую сказать, а то озорство учинить: пока она там рисует, - взять, подкрасться да и привязать ее за косу к тубарету, к ножке его. Коса у ей до полу, так оно и не сложно. Привстанет она - в нужный чулан отлучиться, али на обед, - а тубарет за ней ка-ак грохнется! Шутка веселая, сколько раз уж пробовали.
     А с другой-то Оленькой, с волшебным видением, таких шуток не пошутишь, кулаком под ребра не пнешь, а что с ей делать нужно - неизвестно, а только из головы нейдет. А видение это всюду навязывается, - и на улице другой раз, особливо к вечеру, когда впотьмах домой пробираешься, и в избе... Так и представляется: открыл задубелую дверь, шагнул внутрь, - а там, в прокуренном, дымном воздухе, в теплом блинном чаду, посередь всех избяных запахов, - кислой мокрой шерсти, душной золы, еще чего-то привычного, домашнего, - посередь всего этого словно зарево какое, словно свечение слабое, - прямо в воздухе Оленька нарядная, как идол какой, - неподвижная, туго бусами замотанная, на молочный пробор расчесанная, только взор поблескивает, ресницы подрагивают, и во взоре тайна, и синее свечное пламя огоньками.
     Фу-ты. И не отвяжешься.
     ...Да, вот голубчики, небось, будут Праздник Новый Год справлять, плясать да пировать, а у Бенедикта в избе, кроме старых носков, ничего не припасено. Да и гостей звать, угощать, - напряг большой. Чем кормить-то? Самое голодное время - весна. Бенедикт к весне всегда худел, ажно ребра выпирали. Цельный день на работе, и летом работа, - спозаранку в поле, запасы запасать. Измозолишься так, что письменная палочка из пальцев выскальзывает. Руки дрожат, и почерк плохой. Оттого-то летом писцам отпуск положен: какие из них, на хрен, работники. Летом писец, как простой голубчик, - косу на плечо и в поля, в луга, - хлебеду косить, хвощи. Снопы вязать. Навязал, - тащи в сарай, да опять, да еще, да сызнова, да еще раз, да бегом, бегом, - а пока отлучился, соседи али кто чужой непременно пару снопов попрут, кто с поля, а кто прямо из сарая. Но это ничего: они у меня украдут, я, обозлимшись, у них, те у этих, эти у тех, - как по кругу, ан и выйдет справедливость. Вроде все друг друга обворовамши, а вроде все при своем. Более или менее. Это, как выражается Никита Иваныч, стихийное перераспределение личного имущества. А наверно так.
     А старикан раньше, когда еще матушка жива была, захаживал и рассуждал, и Бенедикта брался учить всяким рассуждениям: думайте, думайте сами, молодой человек, рассуждайте своей головой: не удобнее ли, дескать, было бы без воровства? Сколько бы, говорит, времени и сил сэкономили! Насколько меньше увечий в слободе было бы! И рассудит, и объяснит, и матушка туда же головой поддакивает: я, мол, всегда сыну то же говорю, излагаю ИЛИМЕНТАРНЫЕ основы МАРАЛИ. Но, мол, пока без толку.


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ]

/ Полные произведения / Толстая Т. / Кысь


Смотрите также по произведению "Кысь":


2003-2019 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis