Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Пильняк Б.А. / Голый год

Голый год [6/9]

  Скачать полное произведение

    Марк. Помню ту ночь, когда он приехал с двумя конями и мы мчали степью от коммуны, с тем, чтобы в темном доме мне остаться одной, в женской избе, во мраке, вдыхать шалфей и думать о том, что у меня последняя жизнь и нет уже воли. Марк ускакал в степь. А наутро и я ушла за ним. Я теперь знаю летнюю нашу страду мужицкую. Мои руки покрылись коркой мозоли, мое лицо загорело, почернело от солнца по-бабьи, и вечером, после страды, купаясь в безымянной степной речке, уже холодной, я вместе с сестрами, удивительно здоровыми, покойными н красивыми, пою по-бабьи:

    Ты свети, свети, свет светел месяц!

    Обогрей ты нас - а эх! - красно солнышко!

    Уже по-осеннему звездные ночи, и днем над степью разлито голубое вино. На хуторе готовятся к зиме, в закрома ссыпают золотую пшеницу, стада пришли из степи, и мужчины свозят сено.

    Марк со мной мало говорит, он приходит неожиданно, ночью, целует меня без слов, и руки его железны. Марку некогда со мной говорить, - он мой господин, но он и брат, защитник, товарищ. Старуха каждое утро задает мне работу и, хваля-уча, гладит по голове. Мне некогда размышлять. Как сладостно пахнет пот - пусть соленый! Я научилась повязываться, как повязываются все".

    "Ночью пришел Марк.

    - Вставай, поедем, - сказал он мне.

    На дворе стояли кони, были Донат и еще третий. Мы выехали в степь. Подо мной шел иноходец. Ночь была глуха и темна, моросил мелкий дождь. Впереди ехал Донат.

    - Куда мы едем? - спросила я Марка.

    - Повремени. Узнаешь.

    Вскоре мы выехали к усадьбе, обогнули балку и стали за конным двором. Все спешились, и мне сказали, чтобы я слезла. Поводья собрал третий. Мы подошли вплотную ко рву. Донат свернул вправо, мы подошли к дому.

    - Куда мы идем, Марк? - спросила я.

    - Тише. За конями, - сказал Марк. - Стой здесь. Если увидишь людей, - свистни, уйди к коням. Если услышишь шум, - иди к коням, скачи в поле. Я приду.

    Марк ушел. Я осталась стоять-следить. Разве могла я не подчиниться Марку? У меня нет родины, кроме этих степных хуторов, у меня нет никого, кроме Марка. Где-то в доме спали Семен Иванович и Андрей. Пускай! Дом стоял тяжело и сумрачно, во мраке. Моросил дождь. Мне не было жутко, но мое сердце колотилось - любовью, любовью и преданностью! Я раба!

    Марк подошел незаметно, неожиданно, как всегда. Взял за руку и повел ко рву. У рва стояли наши кони, мой и его иноходцы-киргизы, борзые и злые, как ветер. Марк помог мне сесть, вскочил сам, свистнул - и, схватив меня, перекинув на свое седло, прижав к груди, склонив свою голову надо мной, гикнув, помчал в степь, в степной осенний простор.

    Восток ковался багряными латами, солнце выбросило свои рапиры, когда мы примчали на дальние хутора, где мирно за столом сидели уже Донат, тот, третий, кривой знахарь Егор, и на стол накрывала знахарка Арина с улыбкой покойной и дерзкой, как у ведьмы.

    Сколько дней, прекрасных и радостных, у меня впереди?"

    Археолог Баудек достал листок, переписанный Донатом, и этот листок тщательно списывал Глеб Ордынин.

    Вот этот листок:

    "Крестъ есть предметъ небрежешя, но не чествовашя, поелику онъ служилъ, подобно плахъ и висълицъ, орудiемъ безчестiя и смерти Христа. Нечтимо орудiе, убившее друга твоего. Тако слъдуетъ почитать и iудеевъ, устроившихъ крестъ.

    Въ книгъ Жезлъ въ имени Иисусъ истолкована троица и два естества! Введена присяга, коей не было даже у древнихъ еретиковъ! Въ треугольникъ пишутъ по латынЪ Богъ! Ъдятъ давленину и звъроядину! Волосы отръзаютъ и носятъ нъмецкое платье! Молятся съ еретиками, въ баняхъ съ ними моются и вступаютъ въ бракъ съ еретиками! Имъютъ аптеки и больницы, женская ложесна руками осязаютъ и даже осматриваютъ! Конское ристанiе имъютъ! Пьютъ и ъдятъ съ музыкою, плясанiемъ и плесканiемъ. Женщины бываютъ съ непокрытыми головами и не прикрываютъ верхнихъ зазорныхъ тълесъ! Мужья съ женами зазорнымъ почитаютъ вмъстЪ въ бани мыться и въ одной постели спать. Монашеское дЪвство несогласно со св. Писанiемъ: ап. Павелъ говорилъ, что отступятъ иные отъ въры, возбраняя женитьбу и брашна!

    Отъ воли каждаго зависитъ, когда и какъ поститься! Чтимъ Единаго Господа Бога Саваофа и Сына Его Спасителя! Не токмо мученики, но и Марiя-Дъва не подлежать поклонешю, ибо cie есть идолопоклонство, какъ и поклонеже иконамъ! Житiе же блаженныхъ ради Христа юродивыхъ весьма не богоугодно, поелику юродство не благообразно! И какъ, видя огонь, не предполагаемъ мы въ немъ свойствъ воды, ни въ водЬ свойствъ огня, - такъ же нельзя предположить въ хлЪбъ и винъ свойствъ тЪла и крови! Тако же бракъ не есть таинство, но любовь, - при собранiи мужчинъ и женщинъ родители благословляютъ жениха и невъсту по подобiю брака Товiи.

    Единая Книга есть - книга книгъ - Библiя, и жить надлежитъ библейскимъ обычаемъ. Чти отца твоего и матерь твою, люби ближняго, не сквернословь, трудись, думай о Господь Богъ и о Ликъ Его, въ тебъ несомомъ.

    Единъ обрядъ чтимъ - обрядъ святаго Лобызанiя. И едино правительство есть - духовная наша совъесть и братскiе обычаи".

    

    ГЛАВА IV КОМУ - ТАТОРЫ, А КОМУ - ЛЯТОРЫ

    

    (Объяснение к подзаголовку:

    В Москве на Мясницкой стоит человек и читает вывеску магазина: "Коммутаторы, аккумуляторы".

    - Ком-му... таторы, а... кко-му... ляторы... - и говорит: - Вишь, и тут омманывают простой народ!..)

    Провинция, знаете ли. - Городские таторы

    Знойное небо изливало знойное марево, небо было застлано голубым и бездонным. Цвел день, цвел июль. Целый день казалось - улицы, церкви, дома, мостовые: плавились в воздухе и трепетали едва приметно в расплавленном иссиня-золотом воздухе. Город спал: сном наяву, город Ордынин из камня. Дни зацветали, цвели, отцветали, сплошной вереницей, перецветали в недели. Цвел июль, и ночи июлевы оделись в бархат. Июль сменил платиновые июньские звезды на серебро, луна поднималась полная, круглая, влажная, укутывая мир и город Ордынин влажными бархатами и атласами. Ночами ползли сырые седые туманы. Дни же походили на солдатку в сарафане, в тридцать лет, на одну из тех, что жили в лесах за Ордынином, к северному небесному закрою: сладко ночами в овине целовать такую солдатку. Днями томили зной.

    Вечером в кинематографе "Венеция" играл оркестр духовой музыки. Поднималась луна, земля куталась в бархаты, и люди шли смотреть, как "играет" Холодная. В тот день Сергей Сергеевич писал "ведомость", где указывал, что "за истекший месяц операций не происходило" и "вкладов не поступало". В павильоне сидели коммунисты в кожаных куртках и поили барышень чаем с ландрином (барышни всегда были и будут интерполитичны). Но вскоре духовой оркестр грянул "Интернационал", коммунисты встали и, так как скучно было стоять, сошли на дорожки в сад, к обывателям, - все стали ходить по кругу - - - Этих глав писание - обывательское! - -

    Сергей Сергеевич встретил Лайтиса, товарищ Лайтис шел навстречу. Сергей Сергеевич приостановился и, широко улыбаясь, снял соломенную свою шляпу, приветствуя. - Товарищ Лайтис приветствия не заметил. - Товарищ Лайтис встретил Оленьку Кунц, Оленька Кунц шла навстречу, - товарищ Лайтис приветливо улыбнулся, приложил руку к козырьку, Оленька Кунц сказала строго:

    - Здравствуйт! - и отвернулась к подруге, что-то сказав и рассмеявшись чему-то. Оркестр гудел "Интернационалом", на деревьях горели фонарики, пары шли за парами. Сергей Сергеевич снова повстречался с товарищем Лайтисом, снова приподнял соломенную свою шляпу. Товарищ Лайтис ответил:

    - Здравствуйте.

    - Добрый вечер! Погода... - Но они разошлись.

    Товарищ Лайтис снова встретил Оленьку Кунц, Оленька Кунц взглянула сурово. От девичьего табунка Оленьки Кунц отделилась одна, - подошла, передала товарищу Лайтису листок из блокнота. Оленька Кунц писала товарищу Лайтису:

    "Я на вас очень сердита. Сегодня в полночь в нашем саду. Приходит!

    О. Ку (и палочки, и хвостик)".

    Погасли фонарики. Под навесом на экране метнулся красный петух. Оркестр рявкнул последний раз, и зарокотало пианино. Товарищ Лайтис не пошел на места, товарищ Лайтис рассеянно стал сзади стульев. Сергей Сергеевич тоже рассеянно стал сзади стульев. Товарищ Лайтис рассеянно взглянул на Сергея Сергеевича, Сергей Сергеевич приподнял шляпу и протянул руку.

    Поздоровались: - тт-т-сте!..

    Помолчали.

    - Провинция, знаете ли. Единственное развлечение - кинематограф... Помолчали.

    - Погода, жара невыносимая, знаете ли! Только вечерком и можно отдохнуть.

    Помолчали. На экране пили шампанское.

    - И публика...

    - Та?

    - И публика, знаете ли... Недоверие, испуг, буржуазность. Я служу по финансам, - операций нет никаких.

    Помолчали. На экране Холодная умирала от любви и страсти. Пианино то гремело негодующе, то замирало в истоме.

    - Провинция, знаете ли, глупость. Какие нелепые мысли родятся! Если хотите, я вам расскажу эпизод. Абсурдные мысли!

    - Та?

    - Только, знаете ли... это косвенно касается вас... Нелепые мысли!.. - Пианино зарокотало... - Ольга Семеновна Кунц...

    - Сто? Олька Земеновна Куне?

    - Только - удобно ли здесь? - Пойдемте, пройдемтесь.

    Сергей Сергеевич пропустил вперед товарища Лайтиса, Сергей Сергеевич шел не спеша, руки назад, оседая солидно на каждую ногу. За забором поднялась луна, и пианино приглохло, по углам сада плавал уже белый туман. Остановились.

    - Только, знаете ли?.. Я затрудняюсь, как рассказать... Как эпизод провинциальных нравов... Провинция, знаете ли.

    - Та?.. Олька Земеновна Кунс?..

    - Видите ли, у нас проживает сапожник Зилотов, беспартийный, но был солдатским депутатом. Сумасшедший человек, из масонов.

    - Ну?

    - У него, видите ли, странная идея... Ольга Семеновна должна, как бы, отдаться вам, принадлежать как женщина.

    - То эст?

    - Вы должны овладеть ею и - непременно - в полночь, в монастырской церкви, в алтаре. Абсурдные мысли!..

    Загудело пианино, рявкнуло, покатилось. Товарищ Лайтис, быстрее, чем надо, закурил папиросу.

    - А Олька Земеновна знает?

    - Не знаю, должно быть. Зилотов мне сообщал, что Ольга Семеновна девственница, - однако теперешний век, буржуазность... - Сергей Сергеевич развел в рассужденье руками.

    Пианино застонало.

    - Ви каварите - монастырский церков?

    - Да, знаете ли, из вашей квартиры есть проход.

    - Ольга Земеновна хосит?

    - Ольга Семеновна? Ольга Семеновна барышня молодая! - Сергей Сергеевич рассудительно развел руками. - Провинция, знаете ли, обывательщина.

    - Извините, доварищ. Я на минуту. Брощайте, доварищ! - Товарищ Лайтис поспешно пожал руку Сергея Сергеевича, - Сергей Сергеевич не успел даже шаркнуть, - товарищ Лайтис поспешно пошел к выходу.

    Пианино у экрана оборвалось на полноте, вспыхнули фонарики, грянул духовой оркестр. Толпа полилась по дорожкам, отдыхая от экранной страсти. Оркестр буйствовал "Варшавянкой".

    Затем снова потухли лампочки, снова и снова необыкновенно любила и необыкновенно умирала Холодная... А над городом шла луна, а по городу ползли туманы, сплетая и путая пути и расстояния. Приходил час военного положения. И когда он пришел, - военного положения час - тогда "Венеция" уже опустела.

    - ...И Китай, - Небесная империя, - не глядел ли из подворотен? - Будет в повести этой, ниже, глава о большевиках, поэма о них.

    Дон, дон, дон! - в заводь болотную упали курантов три четверти. По городу ползли туманы, над городом ползла луна, полная, круглая, влажная, как страсть, - позеленели туманы, сквозь туманы в вышине едва приметны были звезды старого серебра, испепеленные зноем.

    Куранты отбили три четверти, и товарищ Лайтис вышел из монастырских ворот. Товарищ Лайтис пошел по обрыву. Под обрывом горели костры, слышалась горькая песня, рядом внизу тосковали лягушки. Калитка в тени деревьев была полуоткрыта. Лайтис постоял у порога, - товарищ Лайтис пошел вглубь. Безмолвствовали деревья, безмолвно полз туман. Тропинка исчезла, под ногами посырело, товарищ Лайтис различил пруд, у берега сгнившую, залитую водою лодку. Никого не было. Товарищ Лайтис внимательно осмотрелся кругом - деревья, туман, тишина, наверху в тумане мутный диск. Куранты пробили двенадцать. Товарищ Лайтис поспешно пошел назад, к тропинке, к дому. Сад был чужд. Дом, развалившиеся домовые службы, бледнея в лунном свете, безмолвствовали. Запахло малиной. И вдалеке где-то, точно вспыхнуло, тихо крикнула Оленька Кунц:

    - Товарищ Я-ан!..

    Товарищ Лайтис застрял в малиннике, снова вышел к пруду, уже с другой стороны, - луна отразилась в воде призрачно и бледно. И опять - тишина, туман, деревья.

    - Олька Земеновна!.. Тишина.

    - Я-ан!..

    Вишняк, яблони, липовая аллея. Тишина и туман. И где-то рядом:

    - Я-ан!..

    Товарищ Лайтис побежал, наткнулся с разбегу на заборчик, не заметил, как ушиб колено. За заборчиком, в беседке, богатырски кто-то храпел. Часы пробили две четверти. И опять вдалеке:

    - Я-ан!..

    - Олька Земеновна!..

    И тишина, только хруст ветвей от бега товарища Лайтиса. И тишина. И туман. И деревья. И больше уже никто не звал товарища Яна. Луна побледнела, зацепилась за верхушки деревьев. Товарищ Лайтис долго курил папиросу за папиросой, и скулы его были плотно сжаты. - Оленька Кунц уже лежала в постели рядом с подружкой (каждую неделю у Оленьки была новая подружка для секретов и тайн). Куранты отбивали четверти еще и еще. На востоке легла алая лента, туманы заползли вверх. В утреннике зашелестели листья, и четче донесся лягушечий крик.

    У монастырских ворот стоял часовой, сырой и серый в тумане.

    - Езли придет барышня, бровезди ко мне.

    - Слушаю-с. И в соборе:

    - Дон, дон, дон!..

    В монастыре, в келий матери-игуменьи, в маленькой комнатке, где спал товарищ Лайтис, - товарищ Лайтис разделся. Часы товарищ Лайтис положил в туфельку у изголовья, вышитую серебром, - туфельку эту, как и коврик у кровати, как и ночные туфли, как и чулки, - вязала мама товарища Лайтиса в его Лифляндской губернии. Товарищ Лайтис надел туфли, те, что плела его мама, взял скрипку и, став у окна, долго играл очень грустное. За окном, за переходами, за монастырской стеною, разгорался восток. Товарищ Лайтис брал ключи и зимним переходом ходил в зимнюю церковь. В церкви было безмолвно, едва приметно пахло ладаном и затхлью, и в куполе появились уже золотые искры первых лучей.

    День пришел тот, что похож на солдатку в сарафане, в тридцать лет.

    Монастырь Введеньё-на-Горе

    У монастырских ворот стоял часовой. На востоке легла алая лента восхода, туманы поползли к небу, ввысь, луна побледнела. Несколько минут мир и город Ордынин - церкви, дома, мостовые - были зелеными, как вода, как заводь (в эти минуты монастырь походил на декорации из театра). Затем мир и город Ордынин стали желтыми, как листопад. И золотой короной из ночи поднялось солнце. В этот час - в монастырских келиях, в душных комнатах со сводчатыми потолками, с пустыми киотами и бальзаминами в красных углах, на мягких монашьих пуховиках спали солдаты.

    У монастырских ворот стоял часовой. Золотой короной поднялось солнце. Тогда к часовому по очереди подходили солдаты, и мимо часового по очереди проходили заспанные, усталые женщины, ибо час военного положения отбыл.

    Ах, Оленька Кунц! о чистоте ее и о девственности мечтали поэты Семен Матвеев Зилотов и товарищ Лайтис, каждый до боли страстно и каждый по-своему. Разве, - почему не знали поэты Семен Матвеев Зилотов и товарищ Лайтис, что все знали в городе, что не особенно скрывала и сама Оленька Кунц, - что был в городе Ордынине прапорщик Череп-Черепас. Череп-Черепас, уезжая на фронт, к Колчаку, куда-то к городу Казани, катал Оленьку Кунц на тройках, затем у себя в номере гостиницы поил Оленьку Кунц спотыкачем, и Оленька Кунц ему отдалась, - так же просто, как отдавались все ее подружки. И это повторялось не один раз и не только с Череп-Черепасом, - прапорщик Череп-Черепас был убит где-то у города Казани, в солдатском бунте.

    И все же...

    Оленька Кунц на службе сидела в маленькой келии, чистой и светлой, как и сама Оленька Кунц. В келий на открытых оконцах грелись герани и бальзамины, и за окнами в саду чирикали воробьи. Оленька Кунц трещала на машинке. К Оленьке Кунц каждые четверть часа заходил товарищ Лайтис. Оленька Кунц смотрела победно.

    Товарищ Лайтис сказал Оленьке Кунц:

    - Ви вечером путете тома?

    - Да, а что?

    - Пожалюста, придите ко мне в кости. Мне секодня роштение.

    - А вы кого еще пригласит? - поздравляю!

    - Я хотел вас...

    - Тогда я позову подругу Катю Ордынину, княжну.

    - Нно...

    - А вы позовит товарища Каррика.

    - Нно...

    Оленька Кунц улыбнулась победно, как заговорщица.

    - Не беспокойт-с! У них роман - не помешают! Только вы достаньте конфет и вина.

    Товарищ Каррик в телефонную трубку ответил:

    - Катька да Ольга? - приду! - притащу!.. Телефонная трубка пропела страстным звоном, и товарищ Лайтис каждые четверть часа заходил к Оленьке Кунц, чтобы напомнить еще и еще раз.

    День испепелял зноем, знойные солнцевые лучики плавили воздух, в монастырском саду кричали воробьи. В келий матери игуменьи, в маленькой комнатке, где спал товарищ Лайтис, - у товарища Лайтиса была корзиночка. В корзиночке лежало все дорогое, память о родине и маме. Из корзиночки товарищ Лайтис достал шелковую подушечку, расшитую мамиными руками в разные шерстяные цвета. Из корзиночки товарищ Лайтис достал атласное одеяло, стеганное мамиными руками. И подушечку и одеяло товарищ Лайтис отнес в зимнюю церковь.

    И все...

    Надо ли говорить?

    Надо ли говорить о том, что было все так же просто, как стакан чая? - Товарищ Лайтис мечтал о скрипке, и никакой скрипки не было. Товарищ Каррик принес с собой спотыкача. Оленька Кунц и подружка ее Катя Ордынина пришли, держась под ручку и в косынках, спущенных на глаза. - Надо ли говорить? - древний монастырь безмолвствовал; в келий со сводчатыми потолками, где из окон видны были монастырские переходы, церкви и стены, - товарищ Каррик заботливо поил барышень спотыкачем, и очень скоро Катерина Ордынина пересела с кресла на колени к товарищу Каррику.

    И в этот же час, в дальнем углу монастырском, другой Ордынин, - архиепископ Сильвестр, - писал главу о городе. В темной келий с каменными стенами, на тесном столе, горели лампады, хлеб лежал, и склонился к столу серенький попик, гробом склонивший череп, мохом поросший, как келия. В бальзаминах оконце было высоко, в келию шла только ночь, и не шел июль, и у двери, скрючившись, спал черный монашек-келейник. В тишине лохматый попик писал:

    "...Лес, перелески, болота, поля, тихое небо, проселки. Иной раз проселки сходятся в шлях, по шляху пошел Бунт. Около шляха прошла чугунка. Чугунка пошла в города, и в городах жили те иные, кои стомились идти по проселкам, кои линейками ставили шляхи, забиваясь в гранит и железо. И в города народный проселочный Бупт принес - смерть. В городе, в тоске об ушедшем, в страхе от Бунта народного - все служили и писали бумаги. Все до одного в городе служили, чтобы обслуживать самих себя, и все до одного в городе писали бумаги, чтобы запутаться в них - бумагах, в бумажках, карточках, картах, плакатах. В городе исчезнул хлеб, в городе потухнул свет, в городе иссякла вода, в городе не было тепла, - в городе пропали даже собаки, кошки (и народились мыши, чтобы есть припрятанное), - и даже крапива на городских окраинах исчезла, которую порвали ребятишки для щей. В харчевнях, где не было ложек, толпились старики в котелках и старухи в шляпах, костлявыми пальцами судорожно хватавшие с тарелок объедки. На перекрестках, у церквей, у святынь негодяи продавали за страшные деньги гнилой хлеб и гнилую картошку, - у церквей, куда сотнями стаскивали мертвецов, которых не успевали похоронить, закабаляя похороны в бумагу. По городу шатались голод, сифилис и смерть. По проспектам обезумевшие глотались автомобили, томясь в предсмертной муке. Люди дичали, мечтая о хлебе и картошке, люди голодали, сидели без света и мерзнули, - люди растаскивали заборы, деревянные стройки, чтобы согреть умирающий камень и писцовые конторы. Красная кровяная жизнь ушла из города, как и не была здесь, положим, - пришла белая бумажная жизнь - смерть. Город умирал" без рождения. И жутко было весной, когда на улицах, как ладан на похоронах, тлели дымные костры, сжигая падаль, кутая город смердным удушьем, - на улицах - разграбленных, растащенных, захарканных, с побитыми окнами, с заколоченными домами, с ободранными фронтонами. А люди, разъезжавшие ранее с кокотками по ресторанам, любившие жен без детей, имевшие руки без мозолей и к сорока годам табес, мечтавшие о Монако, с идеалами Поль-де-Кока, с выучкою немцев, - хотели еще и еще ободрать, ограбить город, мертвеца, чтобы увезти украденное в деревню, сменять на хлеб, добытый мозолями, не умереть сегодня, отодвинув смерть на месяц, чтобы снова писать свои бумаги, любить теперь уже по праву без детей и вожделенно ждать прогнившее старое, не смея понять, что им осталось одно - смердить смертью, умереть - и что вожделенное старое и есть смерть, путь к смерти...

    А за городом, на окраинах, разгоралось новое, холодное, багряное возрождение..." Так записывал серый попик в кирпичной своей келий за монашком и бальзаминами, склонив гроб черепа к столу с краюхой хлеба и листами бумаги.

    Товарищ Лайтис заиграл было на скрипке, - и его оборвал товарищ Каррик: - не стоит тянуть кота за хвост! Оленька Кунц сказала:

    - Пойдем, пройдемтсь.

    А когда они столкнулись в дверях, когда в мозгах товарища Лайтиса все полетело к чертовой матери, - слов уже не было -

    У монастырских ворот стоял часовой.

    Бледными полосами лежал лунный свет. Над миром, над монастырем шла круглая, полная луна, окутывая мир и монастырь бархатами и атласами. Прошелестели рассветные ветры, отквакали миру лягушки. Позеленело, и в золотой короне поднялось солнце.

    Тогда к часовому по очереди подходили солдаты, и мимо часового по очереди проходили заспанные усталые женщины, ибо час военного положения отбыл. И мимо часового прошли Оленька Кунц и подружка ее княжна Катя Ордынина, под ручку, со спущенными на глаза косынками, дожевывая конфеты.

    Пожар. - Ляторы

    И все те...

    Кремль и соборная площадь из камня. В пустыне дня бьют колокола в монастыре стеклянным звоном, во снах в расплавленном зное.

    - Дон! дон! дон! - бьют колокола, и окна в домах раскрыты. На огороде Семена Матвеева Зилотова созревают помидоры.

    На службе Сергея Сергеевича, в сберегательной кассе, помощник, карты сдавая (Сергей Сергеевич и его помощник в преферанс с болваном играли), - помощник, карты сдавая, сказал:

    - А знаешь, Ольга твоя Семеновна, - того! Нынче ночью у коммунистов в монастыре ночевала, спасалась с Лайтисом. Ямские девки говорили - видели.

    - И все, - и все же...

    Дома, со службы вернувшись, Сергей Сергеевич спустился в подвал к Семену Матвееву Зилотову, - шел, оседая на каждую ногу, и, еще с верхней ступеньки ступая, захохотал Сергей Сергеевич богатырски:

    - Хо-хо! Ольга Семеновна! Ночью в монастыре с Лайтисом спасалась! Хо-хо! Я подстроил!

    Семен Матвеев лежал на печи. Семен Матвеев сполз с печи. В скошенном на сторону лице Семена Матвеева Зилотова появилось нечто растерянное и беспомощное, что его придавило. Семен Матвеев присел на корточки, поджав поджарые свои ноги, и прошептал:

    - Клянись! Пентаграмма! Ей-черту?

    - Клянусь! Пентаграмма! Ей-черту!

    - Во алтаре?

    - В алтаре.

    - Ну, что же... Теперь ступай, Сергеич! Дай побыть... - появилось в лице Семена Матвеева жалкое и беспомощное, и, не поднимаясь с корточек, как прибитый кобель, Семен Матвеев пополз на печь. - Теперь ступай, Сергеич... Дай побыть одному. - Семен Матвеев сказал тихо и скорбно. - Дай побыть!..

    И все вот, - и все же...

    Возвращаясь со службы, с подружкой, Оленька Кунц, - от калитки до заднего хода - по доскам, средь дворовой муравы проложенным, - пробежала, шумя каблучками. И обе пели:

    В том саду, где мы с вами встретились, Хризантемы куст...

    Вечером Оленька Кунц пошла в кинематограф "Венеция", там "играла" Вера Холодная. Вечером над миром, городом Ордынином и над монастырем поднялась луна. Вечером Семен Матвеев был у архиепископа Сильвестра и приносил ему помидор. Семен Матвеев по-разному складывал пятиугольник, - Берлин, Вена, Лондон, Париж, Рим склонялись к Москве, и получался красный помидор. Архиепископ Сильвестр, в черной рясе, стоял строго и смотрел хмуро и воскликнул в конце:

    - Заблужденье! Заблужденье! Ересь! Песни народные вспомни, грудастые, крепкие, лешего, ведьму! Леший за дело взялся, крепкий, работящий. Иванушку-дурачка, юродство - побоку. Кожаные куртки. С топорами. С дубинами. Мужик! Без сна! - Ересь! А за помидорки - спасибо!

    И когда Оленька Кунц возвращалась из кинематографа "Венеция", над монастырем вспыхнуло красное зарево пожара. Красными петухами взвились огненные языки, красные петухи охватили, окутали монастырские переходы и келий. После долгого молчания загудели набатом монастырские колокола, - как красные петухи пожара, заметался набат. Звеня колокольцами и треща по булыжинам мостовой, примчалась без воды пожарная команда, и застоявшиеся пожарные сорвали баграми своими красную вывеску с красной звездой, -

    - "Отдел Народной Охраны Ордынского Совдепа" - ту, которая как раз против объявления:

    "ЗдЪсь продаются пЬмадоры".

    Метелицы искр уносились в небо. Из переходов, из окон выскакивали солдаты и женщины (был уже час военного положения). Рухнул один переход: тот, что вел из келий матери игуменьи в зимнюю церковь. Был уже час военного положения, но потому, что пожар всегда прекрасен, всегда необыкновенен, всегда зловещ, - никто не спрашивал пропусков, и вокруг монастырских стен толпилась толпа.

    Монастырь Введеньё-на-Горе на семьдесят верст виден был, сгорая. Метелицы искр уносились в черное небо, разливались в черной бездне. Рухнул один переход, и другой. Главный дом весь объяло пламя. Последнее. Монастырь погибал, - на семьдесят верст виден был, сгорая.

    И вдруг заметили: на крыше в слуховом окне появился Семен Матвеев Зилотов. Иссушенной своей походкой, как старый кобель, Семен Матвеев Зилотов подошел ко краю, постоял перед полымем, крикнул что-то дикое и, прижав ладони к лицу, бросился - упал вниз, в дым, в метелицу искр, в полымя. И тогда же на каменной стене появились два монашка, - молодой, черный, повисел на крае и спрыгнул благополучно в толпу, а другой, серенький, высунув два раза голову из-за стены, снова исчезнул за ней.

    Семен Матвеев Зилотов. От тихой младости наделил бог великого начетчика, Семена Матвеева Зилотова, страстной и нежной любовью к книгам. Дни его протекали в Ордынине. Но Ордынин последний раз жил семьдесят лет назад, и в Ордынине была единственная книжная торговля (покупка и продажа) - рундук Варыгина в рядах, где продавались и вновь покупались одни и те же книги, в кожаных переплетах и пахнущие клопами. Имена этих книг:

    "Пентаграмма, или Масонскiй знакъ, переводъ съ французскаго". "Оптимисмъ, т. е. наилучшiй свътъ, переводъ съ французскаго". "Бьте разумное, или Нравственное воззрънiе на достоинство жизни, переводъ съ французскаго, изданiе Логики и Метафисики Проффессора Андрея Брянцева". "Черная магiя Папюса". "Масонскiя Ложи, или Великiе Каменщики, переводъ съ французскаго".

    Мертвые дни мертвого города украсил Папюс. Младость Семена Матвеева Зилотова, - в доме Волковичей, в подвале, - украсила книжная мудрость переводов с французского, и зной знойных июлей иссушил страстный мозг Семена Матвеева Зилотова. О, книги!

    Война вспыхнула знойным июлем, лесными пожарами, Семен Матвеев поехал на фронт рядовым. Война сгорела Революцией, и за великую свою ученость был избран от эсеров Семен Зилотов в Совет Солдатских Депутатов, в Культурно-Просветительный Отдел. Революция горела речами, - Семен Матвеев Зилотов разъезжал с лекторами на штабных мотоциклах, чтобы говорить солдатам - в каком-нибудь помещичьем фольварке - о праве, о братстве, - о государстве, о республике, - о французской Коммуне и о Гришке Распутине.

    И солдаты после лекций подавали записки:

    - "А что будет с Гришкой в царствии небесном?" - "Товарищ Лекцир! А што будит с маею женою, если я на фронти буду голосить за есер, а она за Пуришкевича?" - "Прошу тебе объяснить можно ли состоять вдвух партиев сразу тов. есер и тов. большевиков?" - "Товарищ лекционер! Прошу тебе обяснить при програми большевиков будит штраховаца посев на полях или представляется экспроприация капиталу?" - "Господин товарищ! будут ли освобождаться женщины от восьмичасового дня во время месячного очищения и просим вкратце обяснить биеграфий Виктора Гюга. Тов. Ерзов.

    И Семену Матвееву Зилотову часто приходилось выручать лекторов, - где-нибудь в сарае фольварка, - влезая на стол и крича:

    - Товарищи! Я, как ваш народный избранник, прошу дурацких глупостев не писать!

    Это было в милом нашем Полесье, где озера, валуны, холмы, сосны да бледное небо. Лето отходило тихим августом с тихими его долгими вечерами. Днем солдаты писали глупости, а вечером, где-нибудь за бруствером или на оконном дворе фольварка, солдаты кипятили котелки и - рассказывали: о делах своих и сказки. Солдаты говорили простыми своими мужицкими словами про Иванушку-дурачка, где простота и правда кривду борет, о наших тихих полях, печали полей, о лесах, об избяной Руси, - слова их были ясны и чисты, как августовские эти вечера, образы ясны и светлы, как августовские эти звезды, и мечтанья прекрасны.

    Две души, восток и запад, народная мудрость, исконное, наше, прекрасное, глупость и мудрость, сказочная правда, заплетенная горем и кривдой, века лежавшая под гремучим камнем и расплетенная - правдой же. Семен Матвеев Зилотов увидел это вплотную. Но, - о, книги! - Семен Матвеев Зилотов узрел тут - Разъезжая с оратором по окопам, однажды утречком пил Семен Матвеев Зилотов чай за бруствером, по брустверу ударил немецкий снаряд, Семена Матвеева закопало вместе с блюдцем, другим же снарядом выкинуло наружу (блюдце осталось цело), - и Семен Матвеев очнулся, возвратился в мир реальностей только через месяц в родном своем Ордынине; телесный облик Семена Матвеева исказился: лицо его скосило на сторону, ус один стал казаться больше другого, правый глаз вытек, тело иссохло, и стал ходить Семен Матвеев Зилотов, как ходят изъеденные старостью, исхудалые гончие кобели; иссушенный мозг Семена Матвеева Зилотова, изъеденный месяцем смерти, изъеденный книгами Варыгинского рундука (в кожаных переплетах и с клопиным запахом), не приметив мудрости избяной Руси, узрел великую тайну: - две души, великая тайна, черная магия, пентаграмма, пентаграмма из книги "Пентаграмма, или Масонскiй знакъ, переводъ съ французскаго"! (Варыгин в те дни сидел уже заложником в тюрьме.) На красноармейских фуражках в те дни появилась уже пятиугольная красная звезда. Россия. Революция. Книги говорили, как заказывали думать сто лет назад. И вот она, Россия, взбаламученная, мутная, ползущая, скачущая, нищая! Надо, надо Россию скрестить с Западом, смешать кровь, должен прийти человек - через двадцать лет! На красноармейских фуражках загорелась мистическим криком пентаграмма ("переводъ съ французскаго"), - она принесет, донесет, спасет. Черная магия - черт! Черт, - а не бог! Бога попрать! В церкви, во алтаре, Россия скрестится с Западом. Россия. Революция. Спасти Россию! - мечтанья юности и иссушенный мозг в мечтаньях!


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ]

/ Полные произведения / Пильняк Б.А. / Голый год


Смотрите также по произведению "Голый год":


2003-2022 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis