Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Эртель А.И. / Гарденины, их дворня, приверженцы и враги

Гарденины, их дворня, приверженцы и враги [39/39]

  Скачать полное произведение

    - Вот сынок у вас растет...
     Она горько усмехнулась.
     - Да... растет... Отец хочет за границей его воспитать... Специалист, говорит, будет хороший... Растет! А!
     Какой все вздор, если посмотреть глубже...
     Николай только вздохнул, но опять не нашел, что сказать. Ему становилось все тяжелее сидеть в этой гостиной, слушать странные признания, ловить тень прошлого. Прошло еще полчаса. Возбуждение Веры Фоминишны сменилось усталостью: она едва разжимала губы; разговор опять пошел о посторонних вещах; фразы составлялись трудно и медлительно. Наконец Николай поднялся и стал прощаться. Они расстались дружески, долго и крепко сжимали друг другу руки. Вера Фоминишна просила не забывать ее, Николай обещался. В сущности, оба знали, что это их последнее свидание, и про себя радовались, что оно кончилось.
     Как только Николай вышел, Вера Фоминишна в каком-то изнеможении упала в кресло и долго сидела, не двигаясь, с задумчивым лицом, с бессильно опущенными руками.
     - Вера!.. - осторожно позвал Яков Ильич, просовывая голову в двери.
     Вера Фоминишна вздрогнула и рассеянно взглянула на него.
     - Что вам нужно?
     - Вы не сядете в винт? Винокур Карл Карлыч, Застера, я... Если не хотите, мы пошлем за сыроваром.
     Вера Фоминишна подумала.
     - Хорошо, - сказала она, делая страдальческую гримасу, - приду. Позовите, пожалуйста, Дашу. Мне нужно переодеться.
     Ранним утром - в господском доме все еще спали - Николай пошел в деревню. Туман только что поднялся с земли и густою пеленой висел еще над тихими водами Гнилуши. Небо заволакивалось точно дымом. Серые кровли vt коричневые стены усадьбы сливались в какую-то унылую гармонию с этим пасмурным утром. Было холодно, какая-то пронизывающая сырость насыщала воздух.
     Однообразный стук поршня доносился из винокурни.
     Охрипший свисток паровой молотилки призывал на работу.
     Ближе к деревне Николай встретил оборванного человека в картузе, заломленном набекрень, с синяком над бровью.
     - Ваше степенствоГ Господин купец!.. Охмелиться мастеровому человеку! - провозгласил оборванец, с комическою ужимкой вытягивая руки по швам. Николай дал.
     Оборванец рассыпался в благодарностях.
     - Мы - медники, - говорил он, снова возвращаясь в деревню, - четвертной в месяц огребаем... Ловко-с?.. За всем тем Еремка Шашлов бреет нас со лба, солдатка Василиса - с затылка!.. Ха, ха, ха!.. Еремей - по кабацкой части, солдатка - по девичьей... Я теперь, например, закутил - все спущу, четвертной пополам расшибу: половину пропью, половину женский пол слопает... Ловко-с?.. Потому мы - медники. Прощенья просим! - Он свернул в переулок.
     В деревне выгоняли скотину. Длинная цепь стариков, ребятишек и баб стояла на меже, отделявшей барский выгон. "Что это значит?" - спросил Николай. Оказалось, выгон давно перестал быть "нейтральным" и цепь стерегла скотину. Какая-то не в меру бойкая коровенка успела прорваться... Невообразимый крик поднялся вдоль цепи... За коровой помчались и старые и малые... Но их уже предупредил верховой с зелеными выпушками на кафтане: размахивая нагайкой, он погнал корову на барский варок. Ругань, проклятия, божба так и повисли в мглистом воздухе. "Чистая война!" - подумал Николай.
     Во внешнем виде деревни не произошло особых перемен. Только прибавилось с десяток новых дворов да большинство старых покривились и почернели. Зато три-четыре избы резко выделялись своим великолепием. Одна была даже каменная, с фронтоном, с железною крышей, с ярко раскрашенными ставнями. Она принадлежала Максиму Евстифеичу Шашлову. Пунцовый кабацкий флаг победоносно развевался над нею. Отлично также отстроилась солдатка Василиса с помощью своего нового ремесла. Мужик Агафон, единовластно захвативши отцовскую кубышку, воздвиг "связь" из соснового леса и в черной половине поселил брата Никитку, а в белой жил сам и принимал волостных, урядников, фельдшера и другую сельскую знать. По примеру покойника отца, Агафон ходил старостой. Павлик Гомозков, ныне посельный писарь Павел Арсеньич, жил на задворках в новой избе, впрочем нимало не походившей на "хоромы". Старик Арсений умер три года тому назад, и Павел тогда же разделился с Гарасыкой. Вопреки обычаю, Гараська остался жить в старой избе, меньшой брат выстроил себе новую с помощью Николая.
     Николай довольно часто виделся с Павликом и главным образом от него узнавал гарденинские новости. Теперь ему хотелось посмотреть, как живет сам Павлик. Парень не жаловался на свою жизнь, за всем тем она показалась Николаю какою-то бесприютной. Повсюду заметно было отсутствие того порядка, который приносится в дом женскими руками и женским глазом.
     - Жениться тебе надо, Павлик! - шутливо сказал Николай.
     - Девки не найду по душе, Николай Мартиныч! - в тон ответил Павел, усердно раздувая покоробленный самоварчик и гремя посудой. - Всех наших девок винокурня попортила... - и добавил серьезно: - Такая мерзость пошла, не приведи бог!..
     За чаем Павел с великою заботой сообщил Николаю, что чуть не половина деревни хочет идти на новые места.
     - Так что же? Пожалуй, и дело задумали, - сказал Николай.
     - Деваться, точно, некуда, это так. Мало того, в земле теснота - для души, по мужицкому выражению, тесно стало... Да кто сбивает-то? Брат Герасим да зять Гаврила.
     Они же и в ходоки называются. Рассудите-ка!.. Брат до того набаловался, столь остервенел, - я всего боюсь... - Павлик опасливо оглянулся и начал говорить вполголоса: - Слышали, об Иване Постном у отца Александра тройку лошадей увели?
     - Ну?
     - Сильное у меня подозрение, не миновала тройка брата Герасима да зятя Гаврилы...
     - Не может быть!
     - Право же, так!.. И деньги у них появились, и, жаловалась невестка, купил брат Василисе шелковый сарафан... Откуда?.. Еще кое-что я приметил... Одним словом, их дело.
     - Но куда сбыть? Тройка пропала со всем, с сбруей, с тарантасом. Кажется, кнут, и тот украли.
     - Эге! Разве не знаете Гаврилу? Малый пройди свет!
     Всем штукам обучился в низовых городах. Ну, а теперь вот еще какой дошел до меня слушок, тоже невестка сказывала... Затесалось брату в башку братское гумно поджечь...
     Каково?.. И, право слово, подожгет!.. Ему что?.. Отчалнный!.. Хорошо. Вот, значит, эдакие-то молодцы и пойдут ходоками... Как полагаете, не порешат они мирские денежки в первом трактире?
     - Конечно, порешат!
     - Видите! А между тем мне никак не возможно противоборствовать... Кто я такой? Во-первых, брат, а тут еще и богачи-то наши тянут за них же... Еще бы! Чай, Максимто Евстифеич ночей не спит из-за брата Герасима... Боится он его - страсть!.. С другой же стороны, и так сказать:
     будь они потверже, захоти по совести послужить миру - ходоки и впрямь на редкость. Особливо зять.
     Николай задумался.
     - Знаешь, Павлик, - сказал он, - тебе надо самому идти. И мой совет: бери с собой зятя. Переговори со стариками, да и приезжай ко мне: составим маршрутик, в книжках пороемся... Одним словом, ступай!
     Павлик покраснел.
     - Эх, Николай Мартиныч, меня-то давно манит! - воскликнул он. - Сплю и вижу пошататься по белу свету...
     Аль, думаете, сладко в яме-то сидеть? И притом, что говорить - одиночество больно наскучило. Но вот притча:
     стариков не уломаешь. Вот я и посельный писарь, да что толку? Человек-то я не бывалый.
     - Ладно. Ты так старикам скажи: объявляется, мол, человек, дает мне денег на проход. Понял? От вас, мол, копейки не надо: давайте приговор, вот и все.
     - Да где же человека-то такого сыщешь?
     - Сыщу, не твоя забота. Вы тут живете впотьмах, не видите ничего. - Николай рассказал Павлику о своем знакомстве с Рафаилом Константиновичем, о том, что это за человек, с какими мыслями, с какими стремлениями, и сообщил, что думает достать у него денег на изыскание новых мест. - Непременно даст! А ежели и нет, во всяком разе найду: займу, да найду. Понял? Толкуй со стариками насчет приговора.
     Радости Павлика не было границ. Он насилу овладел собою, когда разговор перешел на другое - о земском собрании, о книжках, об общественных гарденинских делах.
     Воздух, казалось, насквозь был пронизан солнечным блеском; ни одно облачко не омрачило прозрачной лазури. В полях было пустынно и странно тихо. Редко-редко раздавались в вышине журавлиные крики. Даль развертывалась шире, чем всегда, горизонты открывались просторнее.
     Что-то величавое было в этой тишине, что-то печальное в этом просторе. Курганы, степь синеющая, леса, одетые пестрою листвой и неподвижные, как во сне, журавлиные крики, тягучие и торжественные, - все внушало важные мысли; все отвлекало мечты от обыденных забот, от суетливой и беспокойной действительности.
     Николай выехал из Гарденина, переполненный впечатлениями. Он думал о прежнем и о том, что видел теперь, думал о Верусе, о Рафаиле Константиновиче, о Павлике и, в связи со всем этим, вспоминал свою юность, свою судьбу, свою жизнь... Но мало-помалу степь завладела им, и то, что окружало его в степи, повелительно настроило его душу на иной лад. И с какой-то прежде не доступной ему высоты он стал думать не о своей жизни, а о жизни вообще, стал смотреть на события и на людей, которых вспоминал, как смотрит человек с берега на быстрые и однообразно убегающие воды... Все течет... Все изменяется!..
     Все стремится к тому, что называют "грядущим"! И все "вечности жерлом пожрется", где нет никакого "грядущего"!.. И по мере того как Николаи представлял себе эту беспрестанную смену жизни, эту беспокойную игру белого и черного, эту пеструю и прихотливую суматоху и это безразличие в загадочном "устье реки", - в нем затихало то ощущение горести, с которым он выехал из Гарденина, и вместе исчезало то радостное ощущение, с которым он думал о Павлике, о Рафаиле Константиныче, о том, что вот приедет домой, а у него жена, дети и все прекрасно.
     А журавлиные крики раздавались ближе и торжественнее, и душа странно трепетала в ответ этим звукам. Чтото давно забытое мерещилось, даль манила к себе какимто волнующим призывом, плакать . хотелось, мучительная и беспредметная жалость загоралась в сердце...
     Николай мокрыми от слез глазами посмотрел ввысь...
     У, какой нестерпимый блеск и как жутко в этой беспредельной лазури!..
     26 августа 1889 г.
     Воронежский у., хутор на Грязнуше


Добавил: POMAHONLine

1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ] [ 17 ] [ 18 ] [ 19 ] [ 20 ] [ 21 ] [ 22 ] [ 23 ] [ 24 ] [ 25 ] [ 26 ] [ 27 ] [ 28 ] [ 29 ] [ 30 ] [ 31 ] [ 32 ] [ 33 ] [ 34 ] [ 35 ] [ 36 ] [ 37 ] [ 38 ] [ 39 ]

/ Полные произведения / Эртель А.И. / Гарденины, их дворня, приверженцы и враги


2003-2021 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis