Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Эртель А.И. / Гарденины, их дворня, приверженцы и враги

Гарденины, их дворня, приверженцы и враги [25/39]

  Скачать полное произведение

    Перечитал последние строки, и самому сделалось как-то неловко... Черт возьми! Попадись это письмо иному, проницательному читателю, - ведь, немудрено, подумает: хорош-де Ванька Каин! Влезает в дом под видом благочестия, таит злостные умыслы, притворяется паинькой...
     Тьфу! А что поделаешь? - a la guerre, comme a la guerre [На войне как на войне (фр.)] - это раз, а во-вторых, не под шкатулку же я, в самом деле, подбираюсь? Уворовать "душу живу", извести ее из плена предрассудков, крепостничества, гнили, развязать крылья связанной птице, дать народу лишнего радельца, свободе - нового приверженца, посеять семена добоые на той почве, которая до сих пор выращивала только чертополох, - полагаю, не одно и то же, что приобрести капитал.
     Ты как, друже, думаешь, а? Рассуди-ка, прикинь на свою мерку, - ты ведь Баярд в некотором роде... В случае чего, конечно, можно и поворотить оглобли. Хотя откровенно сознаюсь, мне было бы это чересчур больно. У меня ведь старые счеты с Гардениными - разумею "гардениных" с маленькой буквы, то есть в смысле широко собирательном.
     Ах, какие старые счеты!.. Я уже упомянул, что с отцом у меня не тово. Началось это, кажется, на третий либо на четвертый день приезда. Началось с пустяков, о которых не стоит рассказывать, - с моего мнения о некоем Ефиме Цыгане. Но, в сущности, не столько это причиной, сколько какая-то органическая наша враждебность друг к другу, обозначившаяся весьма быстро. Отец очень умен, но страшный деспот. Он до смешного гордится мною - и мучится моею самостоятельностью Бесконечно любит меня - и возмущается мною. Весьма высокого мнения о моем уме - и глубоко презирает мои суждения Вместе с тем чуток до какой-то даже прозорливости. Стоит мне нахмурить брови, усмехнуться, пожать плечами, как уж он догадывается, что я не с ним и не за него, что и враждебен ему, - и он тотчас же ожесточается, уходит в себя, облекается трагическою угрюмостью. До больших откровенностей еще не доходило, взрыва еще не было, но, уверяю тебя, по временам мне кажется, будто я стою на пороховом погребе. И, что всего страннее, он ведь, в сущности-то, и не знает моего мировоззрения; убеждения мои для него "темна вода во облацех", ибо не стал бы он писать мне тех "увещаний", которые и тебе приходилось просматривать, если бы знал все. Но он чувствует общий смысл моих убеждений, угадывает скрытый во мне "сеничкин яд", чует "дух", столь противный рабьему обонянию, и это напрягает его подозрительность, бессознательно накопляет вражду. Ах, тяжело, друг, подводить итоги, больно разрывать связи, корни которых столь далеко проникают в глубь истории.
     Впрочем, теперь мое положение, кажется, изменяется к лучшему. То есть с формальной стороны изменяется к лучшему, с той стороны, что сноснее становится жить здесь, претерпевать прелести родительского очага. Прежде, бывало, стоит мне взять книгу и направиться из избы, стоило опоздать к обеду, обмакнуть хлеб в солонку, облокотиться на стол во время еды, не выразить надлежащего внимания к успехам Кроликов, Любезных, Атласных, не вовремя улыбнуться, не вовремя нахмуриться, не вовремя надеть шляпу, не сделать почтительной физиономии, когда это требовалось предметом родительского разговора, - как наступал вышеописанный террор, и мать начинала потрясать вздохами больную грудь свою... Теперь же у меня есть основание как можно меньше бывать дома и даже не присутствовать за трапезой. Курьезные вещи говорятся иногда по этому поводу. Сидит у отца управитель.
     - Что ж, Ефрем, - с притворною скромностью говорит отец, - дома нонче обедаешь аль с господами?
     - Сегодня у них.
     - То-то. Надо знать. Мать! Ефрем Капитоныч опять с господами будет обедать.
     Управитель являет вид благоговения и скрытой зависти.
     - Что означает образованный человек! - говорит он. - Нас с вами, Капитон Аверьяныч, не пригласят!
     - Чего захотели! - посмеивается отец. - Не то что нас, а пожалуй, и дворянина иного не допустят. Ему вон, пожалуй, генеральша руку подает, - ну-кось - сунься иной благородный!.. Как, Ефрем, обучаешь барчука-то, понятлив?
     - Понимает.
     - А! Время какое, Капитон Аверьяныч! - восклицает управитель. - Дворянские дети у нашего брата уму-разуму набираются!
     Отец делает многозначительное "гм" и с дьявольским торжеством кривит губы наподобие улыбки. Мать с умилением, как на икону, смотрит на меня из-за перегородки...
     Возмутительно, возмутительно, возмутительно!
     Я тебе писал, кажется о "сыне Витязя и Визапурши"?
     Так вот этого самого сына, - его звать Кролик, - повели в Хреновое, на бега. Трудно вообразить, каким душевным истязанием подвергает себя отец по этому поводу. Во-первых, он сомневается в наезднике, не пойму хорошенько почему. Во-вторых, Кролик есть как бы результат бесконтрольного управления заводом: с самой смерти старика Гарденина отец задался целью улучшить завод и на так называемое "освежение кровей", то есть на покупку новых жеребцов и кобыл, ухлопал тысяч до десяти. В третьих, никогда гарденинские лошади не появлялись на ри.сталищах, и это будет первый дебют. Нам-то органически невозможно понять всей этой чепухи, но несомненно одно, что отец теперь настоящий мученик, что для него наступает теперь - "быть или не быть". Мать втихомолку передавала мне: не спит по ночам, кряхтит, ворочается, задремлет - вскрикивает, а то оденется и серёд ночи уйдет в степь, напевая "Коль славен наш господь в Сионе" и постукивая костылем. Как-то потемнел, осунулся... Такова, брат, заразительность этого Бедлама, что, сознаюсь, меня самого начинает беспокоить мысль: а что, как осрамится "сын Витязя и Визапурши"?.. Счастливец! Ты не испытываешь таких доисторических беспокойств.
     Нужно рассказать тебе кое-что о матери. Едва ли это не самая мучительная сторона здешней моей жизни. Я не знаю женщины, к которой бы более подходили слова: "Ты вся - воплощенный испуг, ты вся - вековая истома". Отчего же? С внешней стороны она ведь, казалось бы, поставлена вовсе не в такие жестокие условия. Гнет крепостного права не коснулся ее. Отец всегда стоял в фаворитах и скорее давил других, чем сам находился под прессом. Работой мать не имела нужды обременяться, на барщину не хаживала, в господские "глазки" не засматривала. Напротив ей самой услуживали, с ней самой готовы были заискивать. А между тем эта ровная, наружно-благоденственная жизнь весьма исправно разбила ей грудь, искалечила душу.
     Весь секрет в том чувстве неугасимой любви, которая снедала ее и не находила достаточного отклика. Отец, замкнутый в своем величии, в своих высоких "коннозаводских"
     идеях, в своей страсти к рысистым лошадям, в своей фантастической приверженности к "господскому делу", не имел досуга подумать о том, какое горячее, какое самоотверженное сердце бьется и изнывает около него. Нельзя сказать, чтобы он не любил ее, но любил по-своему, не роняя слов, не находя нужды раскрывать перед нею душу; любил сверху вниз, если ложно выразиться, - любил, снисходительно и шутливо насмехаясь, презирая в ней "бабу", не допуская и мысли, что она "ровня" ему. Что поделаешь, такой уж характер, или, лучше сказать, таковы уж традиции. Он этим ужасно напоминает русских "сурьезных" людей, прототип которых пресловутый поп Сильвестр. Затем личная его особенность: он физически не может выдавить из себя нежного слова, искренне стыдится таких слов, в буквальном смысле страдает, если не успеет подавить в себе чувствительности, наверстывает такие "промахи" преувеличенною суровостью, намеренною недоступностью. Ты со свойственною тебе проницательностью увидишь, может быть, в этих чертах и мои черты... Увы! Отчасти это будет правда: аз есмь плоть от плоти... Но все ж таки я избег "традиций" и в этом, думается мне, имею преимущество над родителем.
     Мать, замораживаемая непрестанным холодом "главы", томилась, увядала, сжималась, как мимоза. Мучительный дар любви требовал исхода. К счастью, или, скорее, к несчастью, пошли дети. Их до меня было трое: мальчик, девочка и еще мальчик. Все умирали и, к довершению ужаса, умирали пяти, шести, семи лет. Что она передумала, в каком огне перегорела - легко представить. Недаром же у ней порок сердца и в легких неладно. Вырастила, наконец, меня, - отец на двенадцатом году отвез в школу, потому что "господам никак невозможно без хорошего коновала".
     Дальше пошло тебе известное: институт, академия... Что было делать источнику любви? Он не иссяк, он направился в область мечты, мистики, гаданий, чудес, в область фантастических надежд и баснословных упований. Как себя запомню, - вспоминаю возню матери с какими-то таинственными пузыречками, сосудцами, кусочками ваты, узелочками земли, кипарисовыми стружками, просвирками, крестиками, ладанками... Помню вечное шептанье в уголке клети, трясущиеся руки, благоговейно разбирающие разный чудодейственный скарб... Своеобразная замена спиритизма, как видишь. Великий урок, друг! Недаром сказано, - у Шпильгагена, если не ошибаюсь: "Кто ставит свое счастье в зависимость от личности, тот преследует тень:
     найти удовлетворение можно единственно в службе великому, всеобъемлющему". Мать весь свой горький век ставила свое счастье в зависимость от личности и жестоко просчиталась.
     Тем хуже для меня, разумеется. За эти семь лет семейственная драма как-то стерлась из моей памяти, или не то что стерлась, а осталась в том виде, в каком представлялась мне, когда я еще сам мало смыслил. И только теперь я понял эту драму во всем ее угрожающем значении, в ее сложности, в ее роковой непоправимости. Мало того, только теперь я понял, что за мной считают неоплатный долг, что ко мне предъявлен огромный вексель, одни проценты с которого я не в состоянии заплатить. Да, нечем мне платить, дружище, и в этом вся суть. Кто виноват? Не знаю.
     Отказываюсь думать, что виновата правда, в свою очередь требующая устами миллионов, - их стонами подавленными, их вздохами, затерянными в равнодушном пространстве, чтобы я спешил к ним, ибо настало великое время освобождения. Отказываюсь верить, что виновата правда.
     А пока что - вот тебе пейзажик. Рассветает. Слышу сквозь сон, кто-то возится у кровати... Немного спустя - какое-то смурыганье за печкой, чье-то уторопленное дыхание. Встаю, заглядываю - мать в затрапезной юбчонке, засучив выше локтей тонкие, как спички, руки, обливаясь потом, чистит мои сапоги... "Пожалуйста, оставьте, маменька!" С невероятным испугом опускаются руки, на ввалившихся щеках вспыхивает румянец.
     - Ну, уж, Ефремушка, как вы меня настращали! Что выдумаете - оставить! Вдруг пойдете к господам, а сапожки не чищены.
     - Ради бога!.. Я сам, сам.
     - Господи батюшка! Когда-то привел создатель свидеться, и допущу вас до черной работы. Аль уж я окаянная какая... Что выдумаете!
     - Хорошо, сделаю вам удовольствие: сам не буду, попрошу конюха Митрофана... Оставьте!
     Мать страдальчески улыбается.
     - Что ж, - с усилием выговаривает она, - видно, Митрошка-то милее родной матери... видно, конюх-то приятнее... Ах, Ефремушка, Ефремушка!
     Да одни ли сапоги! Умолчу, что еще делается вокруг моей кровати... Не распространяюсь, как я нахожу ладанки и амулеты под подушкой, как, в чаянии, что я сплю, нашептывается вода в моем графине, как иной раз я слышу"
     в темноте задыхающиеся звуки молитвы, сдержанные всхлипывания, поклоны, вздохи, биение в перси: "Спаси!., не погуби!.. Наставь его на путь истинный!.. Изжени лукавого духа!.. Ослобони от напасти змеиной!"
     - А! Какая невыносимая, какая дремучая тоска, Глеб Андреич!
     Из всего изложенного ты поймешь, конечно, что первоначальные мои планы насчет здешней глуши остались втуне. Я решительно избегаю сближаться с народом. "Литература" крепко-накрепко замкнута: очевидно, ей суждено узреть свет в иных местах. Тихо, смирно, благородно - вот все, что можно сказать о моем "тутошнем" поведении.
     Тем не менее объективным-то оком кое-что наблюдаю.
     Странное, брат, получается впечатление... Во-первых вздор, что крепостное право отменено: в Гарденине оно действует на всех парах. Не только слова остались прежние: "на барщину!", "как господа прикажут!", "как управитель повелит", но и дела, соответствующие словам, и понятия. Вот хоть бы управитель. . Он как был, так и остался с неограниченною властью. Если из его лексикона вытерто классическое "на конюшню!", то кулаком, палкой, плетью или "записочкой к волостному", то есть розгами, он, говорят, владеет вполне по-прежнему. Протестов нет, чувство личности отсутствует, как и до реформы; о гласном суде, о возмездии, о том, что все будто бы равны перед законом, ходят только неуверенные и сбивчивые слухи Одним словом, самая погибельная первобытность.
     А все-таки вертится! - скажу словами Галилея. Поверишь ли, та атмосфера всякого рода освободительных идей, которой мы дышали в столицах, проникает и в эту вопиющую глушь, - и какими невероятными закоулками, зигзагами, какими мудреными путями! Жизненная сила свободы что весна: даже на камнях вызывает растительность. Я познакомился с любопытным пареньком. Мне как-то сказали, что "управителев сын" написал что-то такое в "ведомостях". Это меня заинтересовало. "Автор" в свою очередь с некоторою даже страстностью искал увидать меня: звание "студента" подействовало на него импонирующим образом. "Я до сих пор не видал, какие бывают студенты!" - сказал он мне, с восхищением дикаря рассматривая мою физиономию. Курьезнейшая голова! Образования ни малейшего: обучался у какой-то ханжи-тетки; в губернском городе в первый, кажется, раз побывал нынешнюю зиму; о существовании таких вещей, как журналы, узнал тоже недавно. И вообрази, этот-то "сын натуры" с самым горячим видом заявляет мне: "У нас такая происходит эксплуатация народа, что никакое гражданское чувство не может этого стерпеть!" Откуда сие? А от какого-то купца Рукодеева, тоже, судя по рассказам, курьезного человека. Купец пьянствует, ведет свое торговое дело, дуется в карты, безобразничает, а тем временем почитывает, снабжает книжками, изрекает вольнодумные слова, втихомолку и в пьяном виде призывает даже революцию! Подумай для чего понадобилась революция купцу Рукодееву? Что касается книжек, мой новый знакомец успел поглотить их груды, но какие! - Рокамболь и Дарвин, Майн Рид и Писарев, Поль Феваль какой-то и Бокль... чего хочешь, того просишь.
     А все-таки в результате - совесть пробуждается, голова привыкает думать, утраченный человек восстанавливается.
     Я его, признаться, несколько сконфузил по своему обыкновению. Нужно было сбить с него спесь: глупенькая статейка в "Сыне отечества" сильно вскружила ему голову. Он возмечтал нечто совсем неподходящее о могуществе типографской краски. Нужно добавить, что и в других отношениях он мне не совсем по вкусу. Решительно нет в нем той горячности к планам, того беззаветного увлечения, которых мы с тобой не раз бывали свидетелями, имея дело в студенческих кружках. "Говори, мол, я послушаю, а все-таки это не тово!" - вот какое делает впечатление его лицо, когда я пробовал раскрывать перед ним программу действий. Давал кое-что читать ему - из народной жизни.
     В двух случаях изволил возразить так: "Этого не бывает-с, Ефрем Капитоныч, хуже бывает и даже гораздо хуже, но чтоб эдак, вот в эдаком самом смысле - нет-с!" Пока разговор держится в области теорий, - все равно каких: философских, политических, нравственных, - он жадно слушает, переспрашивает, часто и горячо соглашается, а как только дойдет до того, "что же делать?" - или понесет гиль, или молчит с упрямым лицом, с потупленными глазами.
     Я, впрочем, и описал тебе этого захолустного протестанта с целью показать, какими изумительными путями достигает сюда "царица свобода". Что-нибудь особенное вряд ли из него выйдет: подозрительна эта ранняя "трезвость", эти благоразумные апелляции к тому, что "бывает" и что "не бывает". Вдобавок, вижусь я с ним довольно редко, а в последние дни и совсем не вижусь: его услали на хутор надзирать за покосом. Да если бы и не услали, сам можешь судить, есть ли у меня время: гораздо важнейшее стоит на очереди О, гораздо важнейшее!"
     V
     Федоткин рай. - Федоткино искушение. - Конспирация. - Сакердон Ионыч о добром старом времени. - Отчего была дурная кровь в Ефиме Цыгане? - Лошадиная психология. - Апофеоз крепостного права. - Кузнец-тайновидеи,. - Маринкины чары. - Карьера Наума Нефедова. - Засада. - "Без сорока шести!"
     Жизнь Федотки в Хреновом была самая обольстительная. Раз в день запрягали Кролика, и Федотка отправлялся с наездником либо на дистанцию, либо в степь. Там он слезал, праздно сидел гденибудь в сторонке, пока Ефим проезжал лошадь. Иногда Ефим заставлял его скакать под дугою. Затем оставалось воротиться на квартиру, отпрячь, выводить, вычистить.
     Остальное время Федотка мог безвозбранно напитываться новыми впечатлениями. По правде сказать, он плохо исполнял наказ Капитона Аверьяныча "издыхать в конюшне", тем более, что кузнец решительно никуда не отлучался.
     И вот Федотка, распустив огненный шарф и заломив шапку набекрень, бродил по заводу и по слободке, знакомился с конюхами, с поддужными, уходил на дистанцию посмотреть чужих лошадей. Все для него было любопытно и все ужасно нравилось ему.
     Много раз Маринка пыталась заигрывать с ним: то взглянет свойственным ей наглым и что-то обещающим взглядом, то прижмет ногу под столом, то как будто нечаянно столкнется в темных сенях или в ином тесном месте. Но Федотка оставался равнодушным; его отвращали такие откровенные подвохи, такая чрезмерная развязность.
     Да и самая девка, на его деревенский взгляд, казалась ему "перестарком". Гораздо приятнее было посидеть на крылечке с конюхами, поглумиться над проходящим жокеем, над "скаковою" лошадью с ногами, тонкими, "как шпильки", поиграть на гармонике, или в почтительном отдалении послушать разговоры наездников, или поглазеть на великолепие заводских конюшен, манежей, варков. Перед наездниками Федотка положительно испытывал какое-то благоговение, особенно перед такими знаменитостями, как Сакердон Ионыч или наездник купца Мальчикова Наум Нефедов. Ионыч квартировал недалеко и частенько захаживал посмотреть на Кролика, которым очень интересовался, сказать два-три слова с Ефимом; замечал и Федотку и однажды даже сказал о нем Ефиму: "Проворный это у тебя малый, почтительный". Но, скитаясь по слободке, вступая в разговоры и знакомства с чужими людьми, Федотка твердо памятовал, что ему надлежит "держать язык на привязи" и всячески соблюдать господские интересы. Так, когда Наум Нефедов, - маленький и пузатенький человек с лукаво прищуренными глазками и с усами, как у таракана, - узнавши, что Федотка гарденинский поддужный, с дружественною улыбкой ткнул его однажды в живот и как бы мимоходом спросил:
     - Что Кролик-то ваш, поди, ковыляет минут шесть с небольшим?
     Федотка хотя и был осчастливлен вниманием столь славного человека, тем не менее, не обинуясь, ответил:
     - Не могу знать, Наум Нефедыч. Наше дело подначальное-с.
     В другой раз, - это было вечером, дня за четыре до бегов, - Наум Нефедов оказал Федотке непомерную честь:
     позвал к себе на крылечко и протянул ему окурок собственной своей сигары. Федотка осторожно, кончиками пальцев взял сигару и, из почтительности отвернувшись несколько в сторону, затянулся.
     - Давно, парень, поддужным-то? - с видом необыкновенного добродушия спросил Наум Нефедов.
     - Да вот с год уж, Наум Нефедыч.
     - А жалованье какое?
     - Шесть рублей-с! - Но тут Федотка врал: жалованья ему полагалось три рубля тридцать три с третью копейки в месяц.
     - Гм... маловато. У меня Микитка восемь получает да подарки, - и, помолчавши, добавил: - Я Микиту в наездники определяю. К купцу Веретенникову. Вот опять мне поддужный понадобится... У меня ведь как: два-три года прослужит парень в поддужных, я его сейчас на место ставлю, в наездники. Вот Микита теперь прямо двести целкачей будет огребать.
     Федоткино сердце так и растворялось от этих соблазнительных намеков. Однако он молчал.
     - Ты, кажется, малый тямкий, - продолжал Наум Нефедов, - тебе бы к нам поступить. У нас что? У нас, прямо надо сказать, - воля! Разве купеческую жисть возможно сравнять с господской? Слава тебе господи, сам, будучи барским человеком, изведал, сколь солоно! И опять, конюший ваш... Я ведь его знаю, достаточный истукан рода человеческого! Сколько разов бил-то тебя?
     - Мы эфтого от них не видали, - ответствовал Федотка, беззаботно тряхнув волосами.
     - Ой ли? Ну, не бил, так побьет. Эти старинные ироды куда как драться здоровы. Али насчет сна... Ведь сна у них совсем нет. Ты спишь, а он, окаянный, ночью приволокется в конюшню, разбудит тебя, нашумит. Потому у них сна нету, они - двужильные.
     - Это хуть правильно, - согласился Федотка, - у нас Капитон Аверьяныч неведомо когда и спит.
     - Ну вот. Но у купцов совсем на иной лад. У купцов так: сдадена тебе лошадь, чтоб была в порядке; спишь ты, с девками гуляешь - это Дело твое. Али харчи взять.
     У нас в конюховской прямо полагается фунт говядины на человека. Ну-кося, у господ-то дадут тебе фунт?
     - Куда! У нас полфунта солонины, и больше никаких.
     Опять же едим - и конюха и простые рабочие - все вместе.
     - Эва! Нет, уж у купцов конюха с мужиком не станут равнять! Али теперь посты. . Что вы по средам, по пятницам-то трескаете, - щи пустые? Но у нас не токма средыпятницы, а и петровками молоко. У нас, брат, постов не разбирают.
     - Такой ли теперича век, чтоб посты разбирать, - сказал Федотка, вспоминая свои разговоры с Николаем, - достаточно хорошо известно, кто их обдумал.
     Но Наум Нефедов не обнаружил склонности к вольнодумным соображениям.
     - Там кто ни обдумал, а у нас сплошь молоко, - сказал он. - Али насчет страху... Живут, примерно, господа в вотчине. Сколько ты напримаешься испугу по случаю господ? Мороз ли, дождь ли, ты завсегда должен без шапки. Идешь мимо барского дома - опять шапку долой. Так ли я говорю?
     - Точно так-с, Наум Нефедыч. Насчет шапок у нас ба-а-алыпая строгость!
     - Ага! Но у купцов и в заводе нет без шапок стоять.
     Али насчет веселья молодого человека... Что у вас в Гарденине? Монастырь! Но у нас с самой ранней весны и до поздней осени не переводится народ на хуторе. Начнется полка, одних девок сот до семи сгонят. Тут, брат, умирать не захочешь от нашей хуторской жизни... Вот ты и подумай об эфтом.
     Наум Нефедов пристально взглянул на Федотку и, заметив, что тот достаточно раскис от его искусительных речей, многозначительно крякнул и спросил вполголоса:
     - А что, парень, дюже строг Кролик? На вожжах не зарывается? Не пужлив?.. Как, примерно, сбой... не сигает, прямо становится в рысь, аль с привскоком?
     Но Федотка тотчас же спохватился.
     - Не могу знать, Наум Нефедыч, наше дело подначальное-с, - ответил он с обычным своим скромным и почтительным видом. - Скажут запрягать - запрягаем, а насчет чего другого прочего мы неизвестны-с.
     Наум Нефедов незаметно поморщился.
     - Гм... известно, что подначальное твое дело, - сказал Он, - я ведь это, парень, так себе... больше от скуки спрашиваю. Мне все равно. Ты там в случае чего не болтай Ефиму Иванову... Мало ли о чем говорится! - Он потянулся, зевнул с видом равнодушия и встал, чтобы идти в горницу. И уж вполоборота спросил Федотку, плутовски подмигивая глазом: - А у вас на хватере... тово... приманка есть ловкая!
     - Маринка! - догадался Федотка, в свою очередь осклабляясь.
     - Маринка, что ли. Ты как насчет ей... не прохаживался? Аль, может, Ефим Иваныч старину вспомнил? Он ведь, не в укор ему будь сказано, ход№к был по эфтим делам.
     - Похоже как быдто... Похоже, что прилипает.
     - Ой ли ? Хе, хе, хе, знай наших... Ну, да ведь и девка же язва.
     Федотка, поклонившись Науму Нефедычу, тоже отправился домой. А Наум Нефедов как вошел в горницу, так и сделался сумрачен. И велел позвать своего поддужного, запер за ним дверь на крючок и шепотом сказал:
     - Ну что, малый, как Маринка?
     - Что ж, Наум Нефедыч, Маринка за четвертной билет удавиться готова.
     - Гм... Ох, не по нутру мне эти каверзы! Вот что, Микитушка, переговори с ней, с собачьей дочерью: покамест ничего не нужно, только чтобы дала слушок, как Ефим на проверку поедет. До тех пор опаслив, цыганская морда, никаких нет силов! Вчерась вижу - поворотил на дистанцию... стой, думаю, будет прикидывать. Побежал я, вынул часы, вон уже шагом пустил!.. Экий разбойник!..
     Но эдак на глаз - огромнейшая рысь!.. И чего он не проверяет, чего на часы не прикидывает., аль уж вполне надеется? Ах, грехи, грехи!
     - А Маринка здорово его обвела! Сулил платье ей шелковое...
     - Шелковое? Ах, пес тебя задави... значит, много надежды в человеке!
     - Но к лошади, говорит Маринка, подступу нет. То ись на тот случай, ежели срествия какого... Поддужный, говорит, еще отлучается, а кузнец у них есть, так этот кузнец словно гвоздем прибит, - так и околевает в конюшне.
     - Отлучается он, закарябай его кошки! Пытал, пытал, хоть бы словечко проронил какое. Твердый народ подобран. Да что к лошади подступаться... я греха на душу не возьму. Приедет хозяин, пускай как хочет, а я греха не возьму. Только чтобы проверки не прозевать, только увериться, сколь он страшен, а уж там хозяйское дело. Скажи ей, паскуде: подаст слушок - прямо зелененькую в зубы, а уж в рассуждении, что будет дальше - что господь. Да смотри, Ефима-то опасайся! Дознается - сохрани бог.
     Федотке приходилось идти мимо домика, в котором квартировал Сакердон Ионыч. Старик был один и тоже сидел на крылечке, от времени до времени понюхивая табачок и задумчиво смотря в сторону степи и завода. Федотка поздоровался с ним.
     - Где был? - спросил Сакердон Ионыч.
     Федотка сказал. Ионыч возгорелся любопытством:
     - Это зачем?.. Подь-ка, друг, сюда.
     Федотка почтительно остановился у ступенек.
     - Иди-ка, иди, - прошамкал старик, - присаживайся.
     Вот на лавку, на лавку-то... Рассказывай, что тебе пел Котат Котофеич?
     Федотка сел и с полною откровенностью передал Ионычу весь свой разговор с Наумом Нефедычем. Старик выслушал внимательно, пожевал губами, запустил здоровенную понюшку в правую ноздрю, - левая уже не действовала, - и сказал:
     - Ишь ведь пролаз! Не мытьем, так катаньем норовит...
     А ты молодец, хвалю. Понимаешь, к чему он клонил, иродова его душа?.. Ох, грехи, грехи! Будь попасливей, друг.
     Зря не якшайся с кем попало... сказано - береги честь смолоду. Ведь ишь обдумал, окаянник... прельщать! Ну погоди, ужо я с тобой поговорю, с искариотом.. Купцы, купцы! Сам-ат продался и думает, что все деньгами достается.
     Ой, врешь, Наумка! Ой, не всё! То ли - честь, то ли - барыши, смекни-кось, взвесь, ан, глядишь, и навряд барыши перетянут. Вот он, завод-то! - Ионыч указал на постройки, облитые розовым огнем заката. - Соблюдал ли его сиятельство батюшка граф барыши? Нет, не соблюдал.
     Господи боже! Сколько было душ крестьян, сколько земли, лесов, денег! Сколько было расточено на сиятельного милости монаршей... Но у него одна была утеха: взденет соболью шубку на один рукав, заломит бобровую шапочку, да в санки, да своими вельможескими ручками за вожжи, на Барсе, например, али на ином рысаке собственного завода. А то - купцы! Да скажи ты мне на милость, что такое купец? Мы их в старину алтынниками называли, - алтынники они и есть, ежели не говорить худого слова.
     Какое у него понятие? К чему охота? Вот к лошадям пристрастились которые... завели заводы, сманивают у господ наездников, берут призы... Хорошо, положим так. А ежели завтра арфянка объявится аль протодьякон с эдаким голосищем, ужель, думаешь, не перекинется купец с рысаков на арфянку и протодьякона? Ой, перекинется!
     - Он, говорит - по фунту говядины на человека, - вставил Федотка.
     - Вот, вот! Из этого и выходит изъян по рысистому делу! - с живейшим раздражением воскликнул Ионыч. - Фунтами-то этими, алтынами-то собьют господского человека да рысака-то и исковеркают! Прежде, бывалоче, какой у них скус был: чтобы лошадь была огромадная, косматишшая, сырая. От эфтого большая пошла замешка в заводах... Вот ваш покойник-барин прельстился, - как омужичил завод! Теперь же новую моду затеяли; налегают на резвость. И опять во вред рысистой породе. Рысистая порода, она, друг, двойственная; как за нее приняться.
     Есть в ней сырая кровь, голландская, с низменных Местов; есть азиатская кровь, сухая, горячая, от Сметанки! Вот ты и рассуждай. Батюшка граф Алексей Григорьич умел рассудить!.. И другие господа по его стопам. Взять бы хоть нашего князеньку, - царство ему небесное!., аль Шишкина, Воейковых господ, Туликова, Николая Яклича. Как же так? А очень просто, друг любезный: за лошадью гнались, а не за призами, не за ценами, алтыном-то пренебрегали.
     Ну, а теперь... на резвость поперли. И помяни мое слово - собьют лошади на нет!
     - Вот вы говорите, Сакердон Ионыч, - грахв... Какой это грахв? Ведь Хреновое-то казенное?
     - Граф Орлов-Чесменский, дурашка. Эка, чего не знаешь! Сметанку вывел из Аравии, рысистую породу обосновал... Помер, дщерь осталась, графиня Анна Алексеевна.
     Ну, при графине крепостные люди руководствовали; самато хладнокровна была к рысистому делу, все больше насчет монастырей, все душу спасти охотилась. Крепостные же люди опять-таки твердо наблюдали заводское дело. Ну, померла графиня - все в казну отошло: и Хреновое, и Чесменка, и завод, и сколько десятков тыщ земли... Ох, и перемены! Все-то на глазах у меня, все-то в памяти. Самого батюшку графа как сквозь сон помню, не больше эдак было мне десяти годочков - наезжал он в Чесменку, у нашего князя в гостях был. А графинюшку словно вчерась видел. У, красота! У, лик милостивый!.. А было это еще задолго до первой холеры! Охо, хо, хо.
     - А что, осмелюсь вас спросить, Сакердон Ионыч...
     одолеем мы Грозного али нет? - полюбопытствовал Федотка, ободренный словоохотливостью старика.
     Ионыч подумал, понюхал и сказал:
     - Видел я вашего Кролика. Намеднись Ефим позвал меня в собой в степь... Смотрел. Ну, что ж, по статям не люба мне лошадь, - никак не похвалю Капитона Аверьяныча за его слабость, - но бежит... чести надо приписать.
     Далеко Наумке с Грозным, даром что он императорские брал.
     - Значит, дело наше - лафа!
     Но Ионыч принял таинственный вид и сказал вполголоса:
     - За Ефимом надсматривайте.
     - Разве какая опаска? - с испугом спросил Федотка.
     Ионыч одно мгновение казался в нерешительности, потом нагнулся к Федотке и прошептал:
     - Опаска одна - кровь в нем дурная. Вся его порода с дурной кровью. Я вчерась смотрю - увивается он вокруг девки. Смотрю - и глазища эдак у него, и как будто почернел из лица... Неладно. В оба надо приглядывать. Наездников таких - на редкость, но боже упаси - с зарубки соскочит!..


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ] [ 17 ] [ 18 ] [ 19 ] [ 20 ] [ 21 ] [ 22 ] [ 23 ] [ 24 ] [ 25 ] [ 26 ] [ 27 ] [ 28 ] [ 29 ] [ 30 ] [ 31 ] [ 32 ] [ 33 ] [ 34 ] [ 35 ] [ 36 ] [ 37 ] [ 38 ] [ 39 ]

/ Полные произведения / Эртель А.И. / Гарденины, их дворня, приверженцы и враги


2003-2021 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis