Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Эртель А.И. / Гарденины, их дворня, приверженцы и враги

Гарденины, их дворня, приверженцы и враги [20/39]

  Скачать полное произведение

    С Михайлова дня стала зима. Повалил снег, сурки попрятались в норы, зайцы побелели, занесло лощины, яры и овраги, на дорогах запестрели соломенные вешки, пошли ухабы, сугробы, сувои, тридцатиградусные морозы, заголосили на разные лады вьюги и метели, завирухи и поземки, загорелись багровые зори, засверкал иней на деревьях, там и сям стали ходить слухи, что замерз прохожий человек, ночевали в поле поп с попадьей, растерял лошадей и путался двое суток целый обоз, ведьма сбила портного в занесенный снегом овраг, волки ворвались на двор и передушили овец.
     И дни, и дела, и слухи - все, в главных-то чертах, было похоже на прежнее, потому что и десять и двадцать лет тому назад так же проходили дни, точно такие же совершались дела и носились слухи. Тем не менее появились некоторые как будто и второстепенные черточки, производившие впечатление новизны, придававшие характер какой-то подвижности однообразному и прочному складу гарденинской жизни. Начать с того, что около "КузьмыДемьяны" воротились с Дону Гараська с Андроном. Денег они принесли не так чтоб очень много, но зато принесли много раздражающих рассказов "насчет земли", о городской жизни (с сентября они работали на пристанях в Ростове), о порядках, о том, что есть земляной уголь, и пароходы, и "гац" (керосин), и навигация, и немцы-колонисты, и пропасть "черного народа", с которым не беспокойся, не шути, а то не задумается вдребезги разнесть. Кроме таких рассказов, оба принесли своим бабам (а Гараська и солдатке Василисе) ситцу на рубахи, полботинки, резиновые пояса, "люстрину" на кофты. Гараська завел себе "пинжак", жилетку, яркий шарф, которым так обматывал шею, что концы развевались по воздуху, и длинную красную с зелеными полосами фуфайку. Бабы, однако, не решались одеть обнов: ситчики и люстрин пошли на ребят, полботинки и пояса попрятались в сундуки. Одна только солдатка Василиса не задумалась преобразиться:
     вышла на праздник в кофте и во всем прочем. С несравненно большею податливостью приняли в Гарденине песни, принесенные Гараськой: не далее как через месяц после его возвращения "на улице" вместо обычных гарденинских песен можно было услыхать, как девки с живейшим удовольствием орали: "Жил я, мальчик, во Одести, много денег накопил, с Катюшею молодою в одну ночку прокутил" и т. д.
     Зимою Мартин Аукьяныч гораздо больше задерживал "начальников", когда они являлись "за приказанием".
     Это совершалось к обоюдному удовольствию: и управителю было приятно поразнообразить длинный зимний вечер, и "начальникам" не противно. Обыкновенно, записавши все, что надо, ключник, староста Ивлий, новый приказчик Елистрат, овчар, скотник стояли в почтительных позах; Николай сидел за конторским столом, в сотый раз расписываясь "Рахманный, Рахманный, Рахманный", изобретая все более и более замысловатые росчерки; Мартин Лукьяныч не спеша прохаживался вдоль комнаты с заложенными за спину руками, не спеша покуривая, медленно ронял вопросы. Часто приходил в это время и Капитон Аверьяныч.
     Однажды вьюга сильно бушевала, в трубе выл ветер; особенно хорошо было чувствовать себя в тепле, видеть людей, слышать человеческий голос. Мартин Лукьяныч ходил себе да ходил; Капитон Аверьяныч прихлебывал чай, "начальники" стояли в обычных позах.
     - Арсюшу Гомозкова в город гоняли, - доложил дядя Ивлий.
     Мартин Лукьяныч удивленно поднял брови:
     - Это еще зачем?
     - Ишь, по судейскому делу. Спервоначала, сказывает,
     под присягу погнали, а там усадили честь-честью, - судить заставили.
     - Истинно чудеса пошли! - воскликнул Елистрат, встряхивая кудрявою головой и охорашиваясь. - Я, этта, жимши в городе...
     - Эка, сообразили, подумаешь, - прервал его Капитон Аверьяныч, - законники!.. Какие есть законники, мозги себе повреждают, а тут - на-кось: сиволапу дают на рассуждение.
     - Я полагаю, "сиволап" - такой же гражданин, Капитон Аверьяныч, - возразил Николай, отрываясь от своих росчерков, - притом уплачивает подати.
     - Такой же! - с насмешливым видом воскликнул Капитон Аверьяныч. - И Любезный - лошадь, и вон Старостина Чалка - лошадь. И мы с тобой... как ты сказал:
     граждане, что ль? А ну-кось, давай сунемся к предводителю? Аль вот господа приедут, к господам сунемся...
     может, нас поддадут коленкой... Знаешь как? - Капитон Аверьяныч представил, как поддадут.
     - Граждан-то! - с улыбкой добавил Мартин Лукьяныч.
     Все засмеялись.
     - Ну уж, Капитон Аверьяныч, на смех все можно оборотить! - с досадою сказал Николай и опять начал расчеркиваться.
     - Ну, и что ж? Как он там? - спросил Мартин Лукьяныч у старосты.
     Прохарчился, говорит... Нет, говорит, меры, как израсходовался.
     - Город-то не тетка, - заметил ключник, - тут-то ему что? Слез с печки, брюхо распоясал, вынет баба шти - хлебай, покуда утроба дозволит. Но в городе первое дело - мошну покажи.
     - Нет-с, оставьте, напрасно беспокоитесь, - город требует ума! - вымолвил Елистрат, ни с того ни с сего расцветая счастливейшею улыбкой. - Я, этта, жимши в Усмании...
     - Ну да, ну да, само собою, - сказал Мартин Лукьяныч, покосившись на Елистрата, - но вообще как он там?
     Действительно судил кого-нибудь? И действительно господа члены принимают в резон? Как, например, мужики, скажут, так и случится, а?
     - Точка в точку, Мартин Лукьяныч. Кабы не такой мужик, сумнительно даже слушать. Ежели скажут мужики:
     оправляем, мол, эфтого человека... вора, к примеру, аль какое ни на есть смертоубийство, кого бы ни было, - сичас ослобоняют. Потому член никак не может супротив присяги.
     - А, Капитон Аверьяныч, каково? Вот и вспомнишь Дымкина-покойника... Помрачение умов?
     - Что ж?.. Я вот посмотрю, посмотрю, да и сам эдакто устрою. Чуть какая неисправность, соберу конюхов, судите, мол, вот Ларька али там Сидорка какой-нибудь тысячного жеребца опоил... Нельзя ли его, разнесчастного, оправить?.. А ты, Николай, в секлетари тогда ко мне, а?
     Все опять засмеялись, а Николай сердито скрипнул пером и сделал кляксу.
     - Ну, а еще что он рассказывает? - спросил Мартин Лукьяныч. - Как вообще, доволен?
     - Никак нет-с. Оченно жалко, говорит. Тоись для души, к примеру, чижало. Думаешь, думаешь, говорит, - с пахвей собьешься.
     - Еще бы! Прошу покорно, век свой в навозе копался и вдруг - судить.
     - Эдак-то, говорит, судили однова!.. Глядим, вот сбивает член, вот сбивает!.. Ну и ломанули, что виновен, дескать, обвиноватили, значит. А опосля того, глядим - подобрали члены закон: предвечная работа ему вышла, тоись на каторгу. Чисто, говорит, занапрасно упекли!.. И великое, говорит, наказание тому человеку, что малость посечь...
     Ну, эдак, штучек тридцать - сорок всыпать. А они, не собрамшись с умом, - в каторгу. Чижало, сказывает.
     - Я думаю, - с пренебрежением воскликнул Мартин Лукьяныч, - член-то, должно быть, глупей его! Если уж член настаивал, - должно быть, господин прокурор? - значит, стоит того. Не угодно ли, Арсюша Гомозок с прокурором не соглашается, с ученым человеком, с юристом...
     До чего дожили! Да к чему назначают эдаких мужиков?
     Ужели не нашли потверже? Староста Веденей, например...
     тот, по крайней мере, строг. Тот не задумается эдакому артисту какому-нибудь шкуру спустить.
     - Точно так-с, - почтительно согласился дядя Ивлий, - Веденей будет посурьезней.
     Николай бросил расчеркиваться и с остервенением на разные лады, разными почерками выводил одно и то же слово: "обскурантизм... обскурантизм... обскурантизм", но в разговор вступать не решался.
     - А как, осмелюсь доложить вашей милости, насчет извозу? - сказал дядя Ивлий. - С нашим дурачьем ничегоне поделаешь.
     - То есть как так ничего не поделаешь?
     - Не берутся. Поговорил кое-кому, - какой ведь народец: да кто ее знает, да мы отродясь не важивали с весу, да нам в диковину... А то несообразную цену просят: сорок рублей с вагона.
     - Прошу покорно! Отчего ж это?
     - Глуп-ат, народ-ат глуп, Мартин Лукьяныч. Вот мешки эти... теперича как, - точка в точку, чтоб пять пудов?..
     А ну-кось не потрафишь? Аль ушивку взять... Пожалуй, бабье дело. Но бабы никак не согласны. И опять, сколько нужно подвод под вагон... все ведь на пуды стали обдумывать! А там, приедешь, к примеру, на возгал, - кое место сваливать? Ни то начальство какое приставлено, ни то как?
     - Ты, я вижу, дурак эдакий, и сам-то ничего не смыслишь. - Мартин Лукьяныч раздражительно почесал в затылке. - Как же теперь? Ты ведь отлично знаешь: пшеницу нужно к сроку доставить. Ах, черт их возьми с этими машинами!.. То ли дело, насыпешь, бывало, двадцать мер прямо в веретье, ползи себе с богом хоть до Москвы...
     Пути сообщения, пар, быстрота... на кой черт нужно, желал бы я спросить?
     - Точно так-с, - с готовностью согласился несколько было оробевший староста, - в прежние времена не в пример было вольготнее.
     - Касающе невежественных народов теперь требуется оченно даже большая сноровка-с, - с изящною улыбкой произнес Елистрат. - Я, жимши в лабазе...
     - Ну, однако, надо же как-нибудь, - сказал Мартин Лукьяныч, обращаясь к Ивлию, и мимоходом пристально покосился на Елистрата.
     - Коли, ваша милость, прикажете Гараську подговорить? Гараська враз артель собьет.
     Мартин Лукьяныч поморщился.
     - Собьет, думаешь?
     - Беспременно собьет-с. Наметался по эфтим делам:
     как зашить, как навалить, как что... он уже насобачился.
     Я, признаться, не осмелился без приказу: а то он с первого же слова выпросил с меня восемнадцать рублей.
     - Вот как!.. Ладно, пришли его сюда, посмотрю.
     - Староста! В какие-такие чины произошел Максим Шашков? - спросил Капитон Аверьяныч. - Еду я ономнясь к обедне, вдруг обгоняет меня Стечкин, Семен Иваныч... Что он, кажись, мировой?
     - Мировой судья, - сказал Мартин Лукьяныч.
     - И вдруг вижу - сидит с ним бок о бок Максим Шашлов. Застегнут полостью, сидит в крытом тулупе, - ну совершенно как свой брат. В каком он чине, а?
     - Уж и не знаю, - ответил Ивлий. - Говорили по лету, быдто... как бишь их?.. А шут тебя возьми со всем с потрохом!.. Болтали, быдто в согласные, что ль, какие его выбрали. А доподлинно не знаю. Обапол покрова он тоже в город гонял. По эфтим самым делам.
     - Неужели Семен Иваныч так и усадил его рядом?
     Может, на облучке? Может, вы осмотрелись, Капитон Аверьяныч? - спросил Мартин Лукьяныч. - Черт знает что! Я, кажется, не барин, а и то не позволю себе такой низости.
     - А я посмотрю, посмотрю, - сказал Капитон Аверьяныч, - придет Кузька али Митрощка какой-нибудь помои у меня выносить, беспременно посажу его с собою за самовар. Что ж, всех сравняли!.. А ты как думаешь, Николай Мартиныч? - Николай сделал презрительное лицо. - Староста, чего ж ты, брат... вот кресло-то, присаживайся, требуй там себе чего хочешь, а?
     "Начальники" так и покатились от этих слов. Дядя Ивлий, захлебываясь веселым смехом, только и мог проговорить:
     - Ах, и шутники же вы, Капитон Аверьяныч!
     Никто, впрочем, не изменил почтительной позы и почтительного выражения на лице, кроме приказчика Елистрата, который вдруг прислонился к печке и с развязнейшим видом произнес:
     - Я, этта, прохожу обнаковенно по соборной площади, потому как жимши в городах...
     - Ты! - крикнул Мартин Лукьяныч с перекосившимся от внезапного гнева лицом. - Кто ты такой? Где стоишь, а? Я тебе прислонюсь!.. Я тебя выпрямлю!.. Николай, подочти, сколько ему приходится по нонешнее число!
     Вон!.. Чтоб духу твоего здесь не пахло!.. Староста, гони "го, анафему, в три шеи!
     Напрасно испуганный Елистрат пытался оправдываться, вытягивая руки по швам, - его немедленно же удалили. Мартин Лукьяныч раздраженными шагами ходил по комнате.
     - Я давно замечаю... - говорил он, - эдакая непочтительная харя... Прошу покорно.
     - Самый пустяковый человек-с, - осторожно вставил староста.
     - Язык что петля, а на деле посмотреть, гроша ломаного не стоит, - сказал ключник.
     Капитон Аверьяныч с смеющимся лицом подмигивал Николаю.
     Дня через три, когда на станцию недавно открытой железной дороги уже был отправлен первый "транспорт"
     пшеницы, Мартин Лукьяныч сказал Николаю:
     - А тово... Все-таки молодец Гараська: мигом уговорил этих дуралеев, отлично зашил мешки, нагрузил, получил квитанцию. И недорого взял. Молодец! И Аношка этот... и Андронка - какой ведь был увалень, но теперь отлично справляется. Молодцы!
     - Я, папенька, давно говорил, что Герасим превосходный работник. Их с Аношкой так теперь и зовут рядчиками.
     - Что ж, я всегда готов отдавать им работу... Молодцы!
     В другой раз Мартину Лукьянычу случилось поехать к предводителю - он же был и председатель земской управы - по какому-то делу об опеке. Приказавши из почтительности остановить тройку шагах в пятидесяти от барского дома, Мартин Лукьяныч, на особый, тоже чрезвычайно вежливый, манер запахнул свою лисью шубу и побрел пешечком к "девичьему" крыльцу и с удивлением заметил серого шашловского жеребца, привязанного у самых парадных дверей. "Вот дуралей, - подумал Мартин Лукьяныч, - заметит Тимофей Иваныч (предводитель), немудрено, что велит метлой прогнать". Затем он вошел в "черную" переднюю, попросил доложить, вошел в сопровождении лакея в барский кабинет, остановился у притолоки и...
     остолбенел: за столом, в таких же точно креслах, как и сам предводитель, непринужденно сидел Максим Шашлов и пил чай.
     - А, здравствуй, Рахманный! Что, братец, по опекунским делам явился? - сказал предводитель, благосклоннокивнув гладко остриженною головой на низкий поклон Мартина Лукьяныча, и тотчас же обратился к Максиму Шашлову: - Ты что же, Максим Евстифеич, встаешь?
     Сиди, сиди, сейчас еще подадут. Пей, братец.
     - Нам сидеть, Тимофей Иваныч, никак невозможно, - ответил Максим. - Что же мы будем за неучи, ежели наш управитель стоит, а мы развалимся вроде как господа?..
     Нижайшее вам, Мартин Лукьяныч!
     Мартин Лукьяныч с готовностью пожал протянутую Максимом руку и, самодовольно улыбаясь, сказал:
     - Извините, сударь, приобыкли, будучи господскими-с. Порядок-с.
     - Хвалю, хвалю, братец. Разумеется, мы теперь все равны, но во всяком случае... Бери вон тот стул, садись.
     Эй, чаю!.. Садись, Максим Евстифеич. Да, братец, был крепостной, а теперь вот гласный, пользуется влиянием, подряды снимает... Старик небось сколько кубышку-то копил? Где-нибудь в тряпках, в подполье, а?
     Максим самоуверенно тряхнул волосами.
     - От невежества, - сказал он, - больше ничего, как необразованный народ. Теперь дозвольте доложить. Мартин Лукьяныч, мало ли вы учили дураков? Хуть бы и тятеньку взять... А между прочим, какая благодарность? Зачем же мне ее копить, ежели я оченно даже просто свезу в банку и получу процент... А еще того превосходней - пущу в каммерцию.
     - Это точно, сударь, - подтвердил Мартин Лукьяныч, - по нонешним временам капитал требует оборота-с.
     - Тятенька, говорю, что есть золотой? - с горячностью продолжал Максим, главным образом обращаясь к Мартину Лукьянычу, - теперича взять хуть бы серию...
     Дай ей малость полежать, ухватил ножницы, чикнул - готово! Пожалуйте два рубля шестнадцать копеечек! Но от золотого что от быка - молока: только плесень, ежели держать в гнилом месте.
     - Но ты, разумеется, убедил его? - спросил предводитель.
     - Отвечай же, Максим, - сказал Мартин Лукьяныч, обеспокоенный тем, что Максим, не обращая внимания на барский вопрос, начал тянуть чай.
     - Урезонил! - проговорил тот, отрываясь от блюдечка. - Случаем, купишь что, - намеднись у отца Александра туши сторговал, - так-то рассерчает, так-то раскряхтится... И сичас, это, на печку! Забормочет, забормочет...
     А как барыш, ему и лестно, зачнет шутки шутить, - чистый робенок!
     Все трое засмеялись.
     - Вот помири-ка нас, братец, - сказал предводитель Мартину Лукьянычу. - Сдаю ему кузьминскую гать, прошу уступить сто рублей, - не хочет.
     - Как же это ты, Максим? Ты должен сделать уважение! - строго выговорил Мартин Лукьяныч.
     И, к его удовольствию, Максим, немножко поторговавшись, сказал:
     - Ну, Тимофей Иваныч, так уж и быть... Ежели теперича приказывает Мартин Лукьяныч и как он есть наш полномочный управитель, так уж и быть - спущаю полусотенный билет. Мы завсегда понимаем.
     Кончилось тем, что, возвращаясь от предводителя, Мартин Лукьяныч сказал Шашлову:
     - Ты... тово... Максим... привязывай жеребца-то к саням, садись со мною. Ничего, ничего, подвезу, - нынче, брат, все равны.
     А приехавши домой и оставшись один с Николаем, выразился так:
     - Шашлов этот... очень вежливый мужик, оказывается. И, видно, отлично знает все дела, снимает подряды, обнаруживает капитал... А, глазам бы своим не поверил лет десять - двадцать тому назад!
     Когда на станции вновь открытой железной дороги гарденинские мужики сваливали мешки, по платформе прохаживался, поглядывая на них, и прислушивался к их разговорам человек неопределенного звания и возраста с истасканным, посинелым от холода лицом, с гнилыми зубами и какою-то зеленоватою растительностью на верхней губе.
     Одет он был в кургузое пальтишко неопределенного цвета, на ногах болтались не доходящие до щиколоток штаны с заплатами на коленках, из-под штанов виднелись стоптанные порыжелые сапожишки, на голове торчала измятая и тоже порыжелая шляпенка. Работа была в самом разгаре, тем не менее Гараська присел, свернул цигарку, посмотрел несколько времени на суетившихся мужиков и сказал тоном начальника:
     - Ну, ребята, вы прибирайтесь покудова... Смотрите, половчей бунты-то выводите. Батя! Ты эдак мешок не вали: чего ж ты зря валишь?.. А мы - квиток выправлять.
     Аида, Анофрий! - И, закуривая по дороге, отправился с Аношкой в вокзал.
     Неопределенный человек вынул папироску, с отлётцем поклонился им.
     - Дозвольте огоньку-с, - сказал он, изысканно улыбаясь. - Вы, по всей видимости, господа подрядчики?
     - Надо быть, так, - важно заявил Гараська, протягивая цигарку.
     - Приметно-с, сразу на опытный глаз приметно! - с восторгом воскликнул неопределенный человек - Иному составляет трудность, но у меня, уж извините!.. Уж я взвешу настоящих людей!.. У меня - глаз!.. Дозвольте обеспокоить, не угодно ли по случаю двадцатиградусного мороза к буфету? Признаться, давно имею желание разогреть аппарат, но без конпании окончательно скушно-с.
     - Не стоит внимания, - сказал Гараська. - А вы из каких будете?
     - Столичный, московская косточка... хе, хе, хе! Не угодно ли к буфету? Не сумневайтесь, мы оченно понимаем сурьезное обхождение.
     Гараська недоверчиво покосился на него.
     - А я так полагаю: вы из гольтепы, - сказал он.
     Столичный человек нимало не обиделся, сделал таинственное лицо и, значительно понизив голос, сказал:
     - Каммерция!.. Как мы занимаемся каммерческими делами, нам никак невозможно содержать себя в чистоте...
     Дозвольте спросить, в каком виде я должен оказать себя, ежели при мне, например, состоят капиталы? Будем говорить так: разоделся я на самый что ни на есть модный фасон: при часах, в аглицком пальте, брючки, при калошах... Что соответствует эдакому парату?.. Уж не иначе, как двадцать четвертных в портуманете... Так-с? Теперь дозвольте спросить: ужли же какое-нибудь жулье не обратит своего полного внимания на мой карман, дозвольте спросить?
     - Эфто хуч так.
     - Уж не сумневайтесь!.. Мазурьё никак не может забыть свою должность!.. Но замест того я выезжаю с екстренным поездом по каммерческим делам и докладываю супруге: "Дозвольте, Авдоть-Ликсеевна, всякую рвань из гардиропа, потому как наша апирация требует ба-а-алшпова скрытия!.." Сделайте милость, дозвольте к буфету?
     Всячески могу обнаружить капитал перед сурьезными людьми!
     - Не стоит внимания... Ежели ты выставляешь угощенья, мы, брат, никак не задумаемся порцию солянки спросить. Идет, что ль, Аношка?
     - Что ж, пущай. Кабы только мужики не скосоротились.
     - Ну вот, вздумал! - презрительно сказал Гараська. - Пошли и пошли за квитком, кому какое дело?.. Да кто еще осмелится рожу-то сунуть к бухвету? Он, всякий, не токма к бухвету, по плацформе боится ходить, - и, обращаясь к столичному человеку, со смехом добавил: - У нас, эдак, мужичок есть: завидел сторожа, сорвал тряух, тут-то кланяется. Гляжу, а эфто сторож. Ха, ха, ха!
     Столичный человек так и закатился дребезжащим искательным смехом и бросился отворять двери III класса.
     В новеньком помещении, уже пропитавшемся, однако, запахом овчин, махорки и недоброкачественной провизии, компания весьма развязно подошла к буфету. Столичный человек спросил три стакана водки, причем Гараська и Аношка заметили, как он, несколько отвернувшись в сторону, вытащил из кармана брюк толстую пачку, выдернул из нее рублевку и с видом скромного достоинства подал буфетчику. После этого мужики прониклись окончательным уважением к столичному человеку. Они, в свою очередь, потребовали водки и, так как сделать солянку им отказались, спросили на закуску "московской колбасы".
     В промежутках выпивки курили цигарки, все трое развалившись на недавно выкрашенном диване, и говорили.
     А когда перед вечером порожний обоз отправился домой, в санях Гараськи полулежал столичный человек, по самый нос закутанный в полость и прикрытый ворохом сена.
     В ногах у него помещалась кладь: какая-то круглая вещь, завернутая в рогожу, и лубочный короб. Гараська взялся доставить его вместе с этою кладью в село Тишанку, где около того времени собиралась ярмарка, с тем чтобы переночевать в Гарденине. По дороге из Гараськиных саней часто доносился хохот, беспрерывно тянуло дымком махорки и можно было слышать, как столичный человек восклицал:
     - Жги, и больше никаких!.. Не-ет-с, в нонешнее время... Дозвольте спросить, почему ж я не имею полного права учить олухов? Простенькая штучка-с, но при уме достаточно можно облапошить... Нет-с, нонче эдак нельзя... Нонче требуется ба-а-альшая развязка!
     На что Гараська ответствовал:
     - Вот так ловко!.. Ах, шут те подери!.. Вот так зацепка, братец ты мой... Дурачье, одно слово!.. Не стоит внимания. Я, это, как сходил, как поглядел... прямо дубьем бить нашего брата!
     Когда порожняки ехали шагом, к саням собирались мужики со всего обоза. Похлопывая рукавицами, попрыгивая в закостеневших лаптишках, попыхивая трубками, они с хохотом, звонко и далеко разносившимся в морозном воздухе, слушали, как столичный человек, выглядывая из-под полости, рассказывал им разные столичные истории.
     - Вот, господа, прогуливается, этта, по Тверской самый что ни на есть первеющий барин, - говорил он, - обнаковенно, в пальте, американского бобра воротник и эдакая, угоришь, тросточка. Потому на тросточке золотой набалдашник, примерно в сотенный билет. Дозвольте спросить, чего ему это стоит! Плюнуть и растереть! (Мужики хором отвечали: "Само собой!.. Чего ему делается!", "Поездили, чай, на наших горбах!", "Сотенный билет барину, прямо надо сказать, - пшик!..") Не так ли-с? Ну~с, окончательно - напился, наелся в самой первой лесторации, выбросил четвертной билет: "Желательно, грит, моей асобе для ради моциёну сделать эдакий променад по Тверской улице". Оченно просто. Ну-с, хорошо... Глядь, откуда ни возмись, катит навстречу, обнаковенно, "на своих на двоих", самый что ни на есть простецкий человек: костюм - лохмотье, на ногах - опорки, веревочкой подпоясан, окончательно - голь перекатная! Но, между прочим, руки в карманах, походка хлёсткая и в зубах цигарка. Подлетает эдаким козырем: "Наше вам-с! Дозвольте, будьте столько любезны, огоньку-с!" Это барину-то, при всей его великатности!.. Может, сичас ему карету в киятер аль в благородное собрание для танцев ехать с разными там графами!..
     (Мужики разразились хохотом и восторженными восклицаниями: "А ты думал как?.. Нет, брат, будя им поношаться! Наездились, помудрили!.. Холку-то осадили во как... А вот не желаешь ли - "огоньку"... да! Хотя ж я и в лохмотье, а ты мне тьфу!.. Ах, братцы вы мои, сколь он его ловко".) Зазвонистая штучка-с! "Как мы, грит, желаем раскурить цигарку, то будьте столь приятны - приткнуть к вашей, например, папиросе... потому у нас тоже табак Дюбек, от которого черт убег..." Хи-хи-хи! Ну, само собою, барину никак невозможно стерпеть эдакого форсу.
     "Я тебя, грит, подлеца, сей момент в часть доставлю!" Но, между прочим, не на того наскочил-с! Простецкий человек озырнулся эдак по Тверской, - оченно просторное место.
     "От подлеца, грит, слышу!" (пустынное снежное поле так и охнуло от здоровенного мужицкого хохота.) Да-с, не сумневайтесь! От точно, грит, такого же подлеца!.. И с эстим прямо марш-марш по тротуару... Ну, барин, само собой, осатанел. Глядь, тую ж секунду вывертывается великатнейший господин. Разодет - лучше не надо быть:
     при пальте, в резиновых калошах. "Ах, грит, такая-сякая рвань! Возможно ли слышать, как он изобидел асобу? Дозвольте палочку, потому имею такое желание обломать ему бока и окончательно - измордовать в самом лучше виде".
     И с эстим подает ему барин палку: "Оченно, грит, мне это приятно, потому как при моем агромадниющем чине мне никак невозможно бежать... Оченно приятно изуродовать невежу!" (Слушатели сразу пришли в уныние. "Эка рука руку-то моет!" - послышались огорченные голоса. "Чего уж, прямое дело - измордует!" "А ты как думал, со всем удовольствием исколотит, как собаку!" "Нет, брат, видно, плетью обуха не перешибешь, - силу забрали! Корень-то у яво впущен - во! Не доскребешься!") Столичный человек с загадочным выражением на лице пыхнул раза два папироской, потом вдруг показал все до одного свои гнилые зубы и, высунувшись из-под войлока по самый пояс, закончил торопливым, захлебывающимся от восхищения голосом: - Голь, этта, удирает, господин с бариновой палкой за ним. Туда-сюда, нырнул в публику, поминай как звали. Барин надсаживается: "Дозвольте просить палку!
     Сделайте милость, оставьте догонять!" Но, между прочим, палка уж была в о-о-очен-но теплом месте!.. Хе, хе-хе, умственная штучка-с?
     Мужики не сразу поняли, в чем дело; несколько мгновений на замирающих от любопытства лицах изображалось одно только недоумение; но когда столичный человек напомнил, что на палке был золотой набалдашник "в сотенный билет", и, снисходя к тупоумию мужиков, объяснил, что "простецкие люди" сделали предварительный уговор и один из них нарядился "великатным господином", - самому необузданному восторгу не было пределов.
     В обозе находились все "середняки" да молодежь. Стариков было только трое: Афанасий Яклич, Арсений Гомозков и запуганный, смирный Аношкин отец Калистрат.
     Афанасий Яклич выразил большое неудовольствие, когда Гараська взял столичного человека.
     - Я бы эдакую погань не токма ночевать, на версту не подпустил к деревне! - сказал он с необыкновенным видом презрения прямо в лицо столичному человеку. И во всю дорогу не подходил к Гараськиным саням, с величайшим раздражением вслушивался, как хохотали мужики, и бормотал себе в бороду: - Обрадовались, разинули глотки!.. Погоди, он тебе еще рано пронюхает ходы-то, он повысмотрит, с какого конца ловчей в клеть-то забраться...
     Пого-о-оди-и! Экая сволочь полезла, прости господи!..
     И откуда? Эхма! По-прежнему, сунь-ка он нос-то в деревню... Сунь-кося! Как взяли бы друга милого на барский двор, да как свели бы раба божьего на конюшню, да всыпали бы с пылу, с жару, небось бы отшибло, след-то бы забыл!.. Да и Гараське-то вскочило бы дю-юже горячо!.. К чему? Что такое?.. Эх, плачет по вас матушка розга!
     Арсений и Калистрат шагали несколько поодаль от толвы, искоса посматривали на столичного человека, вздыхали, слушали, с невольным сочувствием улыбались, но за всем тем на их лицах было написано смущение.
     - А, Ульяныч, - говорил вполголоса Аношкин отец, - дела-то, дела-то, а?
     - Что ж, Калистрат, - задумчиво отвечал Арсений, - стары становимся, стары...
     - Нет, ты то теперь подумай, - ведь мошенство, а?
     Ну, барин, ну... а ведь мошенство эфто, а?
     - Полтора целковых посулил, - проговорил Арсений, отвечая этим на тайную мысль Калистрата, - что ж, утречком свезет его... Ну, меру овса стравит в Тишанке, что ж...
     заработок ничего себе... Бывалоче, сам знаешь, станет, господи благослови, путь, и пойдешь себе и пойдешь: то с пшеничкой, то с просцом... Обоз за обозом!.. А нонче - на-ткося: на зоре выехал, ввечеру - дома, повозился недельку - залезай на полати вплоть до весны. Какая ни доведись работишка - обрадуешься!
     - Это хуть так, - согласился Калистрат, нахлобучивая свой рваный треух, и еще что-то хотел сказать, но сробел и только нерешительно пошевелил губами.
     Вечером в избе солдатки Василисы было большое сборище. Ребятишки, девки, бабы, мужики окружали столичного человека. На столе возвышалась "круглая вещь", вынутая из рогожи тотчас же, как только столичный человек напился чаю и отогрел закоченевшие члены. "Вещь" оказалась так называемой "фортункой". Из лубочного короба столичный человек вытащил сережки, бусы, перстни с разноцветными камешками, гармоники, трубки, кошельки, наперстки, мыло в ярких бумажках, спичечницы, цепочки и в довершение всего "настоящий" никелевый самовар. Вся эта дрянь блестела и переливалась, и в соответствии с этим блестели жадные, восхищенные глаза зрителей. Все стояли точно оцепенелые, в поту от непомерной духоты, навалившись друг другу на плечи, на спины. Иные не выдерживали: протискивались к самому столу, притрогивались концами пальцев к вещам и благоговейно или с затаенным вздохом отступали. Глазки столичного человека так и бегали во все стороны, на его истасканном лице с неуловимой быстротой сменялось выражение важности, угодливости, изысканности, тревоги ("как бы не украли!") и какогото тоскливого беспокойства. Он страшно суетился вокруг стола и говорил, не умолкая:
     - Дозвольте посмотреть эфту штуку-с! (Он схватывал оловянный наперсток с чернью и подносил его к глазам робко отступавших баб.) Дозвольте обратить ваше полное внимание! Аплике восемьдесят четвертой пробы...
     Поглядеть - невеличка, однако ж в первеющем магазине полтора рубля серебром заплачена. А почему? - Потому окончательно - капказской работы и притом филигрань.
     Дозвольте поглядеть, Герасим Арсеньич, вы достаточно сурьезный человек, - какова отделка-с?
     Гараська брал в руки наперсток, глубокомысленно его рассматривал и говорил:
     - Н-да, штучка форсистая!
     Таким образом столичный человек с добрый час времени расхваливал свои вещи, баснословно преувеличивая их цену и беспрестанно ссылаясь на Гараську. Но больше всего потратил он красноречия на самовар.
     - Дозвольте-с! Приподымите! - кричал он в каком-то исступленном восторге, вкладывая самовар в руки тяжело вздыхающего Андрона. - Каково-с? Окончательно - двадцать фунтов первосортного аглицкого металла!.. Крантик... вензелек... дозвольте поглядеть: государственный орел и лик! Хе, хе, хе, любопытный, признаться, скандальчик с этим самоваром. В магазине не найдешь, пройди всю Москву - не найдешь!.. Уж будьте спокойны!.. Например, белым отсвечивает... вникаете? Потому окончательно - впущено серебра фунта четыре... А как он попал в мои руки, это даже удивления достойно. Прочитываю я, этта, ведомости, вдруг вижу - сукцион. Что такое? Окончательно прогорел первеющий помещик, и в таком разе обозначена ликвидация. Балы, да танцы, да теплые воды, а тут - бац! Пожалуйте-с! Дозвольте крепостным людям вздох дать!.. Хвост-то и прищемили. Ну, нам по нашему каммерческому делу пропустить никак не возможно. Нанимаю живейного, еду... И вдруг примечаю самоварчик! Сам-де барин пользовался, и потому ба-а-альшая редкость. Тудасюда, выкинул четвертной билет: дозвольте, говорю, хотя ж мы и из низкого звания, но что касается, как они нас тиранили - достаточно хорошо помним... Дозвольте получить барский самоварчик! Хе, хе, хе!


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ] [ 17 ] [ 18 ] [ 19 ] [ 20 ] [ 21 ] [ 22 ] [ 23 ] [ 24 ] [ 25 ] [ 26 ] [ 27 ] [ 28 ] [ 29 ] [ 30 ] [ 31 ] [ 32 ] [ 33 ] [ 34 ] [ 35 ] [ 36 ] [ 37 ] [ 38 ] [ 39 ]

/ Полные произведения / Эртель А.И. / Гарденины, их дворня, приверженцы и враги


2003-2021 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis