Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Эртель А.И. / Гарденины, их дворня, приверженцы и враги

Гарденины, их дворня, приверженцы и враги [29/39]

  Скачать полное произведение

    - Дозвольте мне в гости сходить, - угрюмо пробурчал Ефим, когда Капитон Аверьяныч собрался идти из конюшни, - нонче княжой наездник Сакердон Ионыч гостей созывает.
     - Гм... это когда же?
     - Чего когда?
     - Пойдешь-то?
     - Известно, в сумерках. Время сёоё знаю, - грубо ответил Ефим, глядя куда-то в сторону.
     У Капитона Аверьяныча задергалась щека. Он судорожно стиснул костыль, готов был прикрикнуть на Ефима, но тотчас же спохватился и сказал:
     - Сходи, сходи, что ж... Я, может, и сам наведаюсь к старику. Что он, как? Лет двадцать я его не видал.
     Пойдем, Ефим Иваныч, чай пить.
     Во время чая Ефим опять-таки проявлял странное и дерзкое безучастие и, казалось, нимало не был тронут милостивым обращением Капитона Аверьяныча.
     - Так шибко бежит Грозный? - спрашивал Капитон Аверьяныч, отрываясь от блюдечка.
     - Бежит, - нехотя цедил Ефим.
     - Не осрамит он нас, а?
     - Ну, я не ворожейка.
     - Да как думаешь-то?
     - Это уж вы думайте, коли охота.
     В груди Капитона Аверьяныча так и клокотало от подобных ответов, багровые пятна выступали на его щеках, казалось, вот-вот терпение его лопнет. Но он крепился, сдерживался и только изредка поскрипывал зубами да раздражительно шмыгал ногами. А Ефим как ни в чем не бывало сидел себе с скучным и упрямым лицом и тупо смотрел в угол. Наконец Капитон Аверьяныч достал из-за пазухи Ефремове письмо и, тоже не глядя на Ефима, попросил его снести письмо на почту. Одно время казалось, что Ефим и на это ответит какою-нибудь грубостью, - по крайней мере он медленно и неохотно взял письмо, но тотчас же оживление мелькнуло в его тусклых глазах, и он проворно вышел из избы. Он не успел еще скрыться за воротами, как по направлению к огородам прошумела своими юбками Маринка.
     Спровадивши наездника, Капитон Аверьяныч по очереди призвал Федотку и кузнеца и подверг их самому щепетильному допросу.
     - Чтой-то от него вчерась будто водкой разило? - спрашивал он.
     Но и кузнец и Федотка стояли на одном: хмельного Ефим не касается. Капитону Аверьянычу оставалось убедиться в своей ошибке и успокоиться на этот счет.
     - Ну, а вообще, что он, как? Не примечали вы за ним чего-нибудь эдакого... особенного? - допытывался Капитон Аверьяныч. На это кузнец с величайшими потугами набормотал с десяток слов, из которых можно было
     разобрать, что "Маринка - ведьма, и хотя же ейный отец замыкает ее на ночь, но он своими глазами видел"
     и т. д., - одним словом, набормотал таких глупостей и завершил эти глупости таким непристойным изражением, что Капитон Аверьяныч вскочил, плюнул, зашипел: "Ах ты, сквернословец окаянный!" - и прогнал его с глаз долой. Не лучше было и с Федоткой.
     - Что я вам хотел доложить-с, Капитон Аверьяныч, - проговорил Федотка, откашливаясь в руку и таинственно понижая голос.
     - Ну, ну? - нетерпеливо торопил его Капитон Аверьяныч, даже приподымаясь с лавки.
     - Теперича княжой наездник-с... Как он есть уважаемый человек-с...
     - Ну?
     - И теперича касательно купцов-с... - Федотка начинал путаться под пристальным и страшным взглядом конюшего. - Тоись, к примеру, не-ежели, говорит, фунт говядины на человека-с...
     - Чего ты канителишь?.. Ну?
     - Я иду-с, а Сакердон Ионыч зовет-с... велели сесть-с.
     - Черт! Что ты за душу тянешь, - загремел Капитон Аверьяныч.
     - Больше ничего, как они есть дьяволово отродье-с, - торопливо сказал опешенный Федотка.
     - Кто?
     - Они же-с... Ефим Иваныч!
     - Тьфу, тьфу!.. Да вы белены, что ль, объелись с кузнецом? Эдакого чего-нибудь не замечал ли? Как он, эдак...
     Девка тут... Что за девка такая?
     Федотка вытянулся, выпучил бессмысленно глаза.
     - Никак нет-с, ничего не примечали, - ответил он.
     Капитон Аверьяныч помолчал и затем произнес в раздумье:
     - Рожа-то, рожа-то отчего такая?.. И грубит... явное дело - грубит! Ну, а как он с Кроликом?
     - Обнаковенно-с...
     - Ну, а что говорят? Сакердон Ионыч не говорил ли чего?
     - Точно так-с. Сакердон Ионыч прямо говорит - Грозный не годится супротив Кролика-с.
     - О!.. Когда же он говорил? - Федотка сказал. Капитон Аверьяныч развеселился. - Ну, ступай, - вымолвил он благосклонно, - ни на секунд не отлучаться из конюшди! Господь пошлет - завтра красненькую получишь.
     Несмотря на такое милостивое заключение, Федотка вернулся в конюшню сам не свой от злости.
     - Ах, дьявол тебя побери! - ворчал он, изо всей силы отбрасывая ногой какую-то щепку.
     - Аль влетело? - в один голос осведомились кучер Захар и кузнец Ермил.
     - Ну, обожрется, - окрысился Федотка, - у нас тоже права!
     - Так что ж ты словно из бани?
     - А то, вот уйду к купцам, больше ничего!.. Черти, идолы!.. У людей-то жалованья сотенный билет да еда, а тут... Дай-кось затянуться, дядя Захар!
     Время тянулось для Капитона Аверьяныча с убийственною медленностью. Волнуемый мыслями о завтрашних бегах, он то выходил за ворота и рассеянно смотрел, как на выгоне толпился народ, виднелись телеги с лошадьми, - там происходил конкурс битюгов; то опять возвращался во двор, шел с новым вниманием осматривать Кролика, то отправлялся бродить по заводу. Но и в огромных казенных конюшнях ничто не занимало его. Свысока поглядел он на казенных рысаков, о которых и всегда был невысокого мнения; с величайшим презрением постоял минуты две у денника только что выведенной из Англии скаковой знаменитости, за которую отвалили что-то около двадцати тысяч рублей; равнодушно прошел через великолепные манежи; невнимательно скользнул взглядом по той комнате, где, бывало, прежде на особенный лад билось его сердце, где помещался скрепленный на шарнирах скелет Сметанки, где висели портреты старых орловских рысаков - всех этих Полканов, Барсов, Добрых, Любезных, Лебедей, Голландок, Купчих, Баб, столь дорогих истинным ревнителям заводского дела. Там и сям с Капитоном Аверьянычем встречались знавшие его наездники, барышники, коннозаводчики. Наездникам он отвечал на поклоны едва заметным наклонением головы; барышникам - иному протягивал палец, иному - два, крупным всю руку; когда его подзывал к себе значительный помещик, он неизменно снимал шапку и почтительно вытягивался. Но лицо его во всех случаях хранило одинаково важный вид достоинства и независимости. Некоторые наездники познаменитее и барышники помельче приглашали его в гости, но он отказывался: частью из гордости, не желая вступать в фамильярные отношения с этим людом, частью оттого, что ему было не до гостей. И опять шел к себе на квартиру, потупив голову, задумчиво постукивая костылем, напевая "Коль славен". "Вон идол-то гарденинский!" - шептались наездники, уязвленные гордостью Капитона Аверьяныча. Перед вечером "идол" сходил к Сакердону Ионычу, напился у него чаю и, когда к тому стали собираться гости, вернулся домой. Боясь уронить свое достоинство, Капитон Аверьяныч не спрашивал у старика ни о Кролике, ни о том, как ему кажется Ефим, а Ионыч, в свою очередь, только вскользь похвалил ход Кролика и вскользь упрекнул Капитона Аверьяныча, что и он "погнался за скоропихами".
     Все остальное время они пробеседовали о прежних временах, пестря разговор лошадиными именами, вспоминая старинных помещиков и старинные заводы, негодуя на нонешнее, прискорбно вздыхая о невозвратном.
     Ночь была душная. В отдаленье слышались неясные раскаты грозы. Капитон Аверьяныч тяжко вздыхал, ворочаясь на перине, никак не мог заснуть. То ему чудились подозрительные звуки - половица скрипнула... дверь отворилась в конюшню... лошадь загремела копытом... Несколько раз он босиком выходил из избы, пристально и тревожно всматривался в темноту, шел в конюшню...
     Голос кузнеца неизменно окликал его: "Кто тут?"-все было благополучно. Правда, Ефим воротился очень поздно, но, как бы в доказательство своих чистых намерений, спокойно храпел рядом с Федоткой.
     Промаявшись, пока забрезжил рассвет, Капитон Аверьяныч решительно поднялся с перины, оделся и вышел на крыльцо. Лицо его страшно осунулось и побледнело, по всем членам ходил какой-то неприятный озНоб.
     Напрасно он старался думать о другом - о сыне, о том, что теперь делается в Гарденине, о старине, про которую говорил вчера с Сакердоном Ионычем-, - мысли его неотвязно обращались к Кролику. Петухи перекликались. Густые облака покрывали небо; из-за них медным светом сквозила заря, придавая какой-то рыжий оттенок малопомалу выступающим очертаниям. С степи тянул влажный ветер. Дождик накрапывал.
     К десяти часам установилась самая благоприятная погода. Дождик прибил пыль; облажа косматыми прядями заслонили солнце; сделалось прохладно. С утра все село, вся слободка, почти все население завода высыпали на дистанцию. Туда же стремились помещики и купцы в колясках, в шарабанах, э широких степных тарантасах; в щегольском фаэтоне четвериком проследовало начальство, блистая орденами и эполетами; с квартир один за другим, шагом, в сопровождении поддужных, выезжали наездники!
     набожно крестясь в воротах; поджарые грумы и жокеи вели в поводу поджарых и короткохвостых скаковых лошадей.
     Капитон Аверьяныч отправился на бега тоже в тарантасе. Тройка плелась шагом. Волосатый Захар, имевший обыкновение вполголоса беседовать с лошадьми, сидел теперь как врытый и упорно молчал: торжественность минуты сковала ему язык. Позади тарантаса ехал на Кролике Ефим; застывший и съежившийся Федотка растерянно выглядывал из-за его спины... Лицо Ефима сделалось из оливкового каким-то шафранным, глаза были не то пьяные, не то бешеные. Никогда еще Федотка не чувствовал такого страха перед наездником, он даже на его понурую спину не мог смотреть без содрогания. Ефим рвал и метал, когда запрягали Кролика; не говорил, а рычал; ни за что ни про что сунул Федотке в зубы и на осторожное замечание Капитона Аверьяныча: "Не туго, Ефим Иваныч, чересседельник-то?" - так крикнул: "Знаем!.. Указывай кому-нибудь!" - что все присутствующие оторопели, особенно когда Капитон Аверьяныч внезапно посинел и с перекосившимся лицом приподнял костыль. К счастью, Ефим не приметил этого, а Капитон Аверьяныч молча повернулся и пошел садиться в тарантас.
     Беседка сплошь была занята господами и купцами-коннозаводчиками. Бок о бок с самим "генералом" краснелась лоснящаяся подушка Псоя Антипыча; выпяченная грудь его сияла, как иконостас, многочисленными медалями. Генералу не особенно приятно было такое соседство: от патриота несказанно разило потом, но приходилось поневоле подчиняться: Псой Антипыч не отставал от него ни на пядь. Вокруг беседки и дальше, почти наполовину обнимая ипподром, толпился народ. В середине круга стояла небольшая кучка наездников, поддужных, жокеев, конюших, - всех, кто для беседки не вышел рангом, а между тем так или иначе был свой человек. Тут же, рядом с Сакердоном Ионычем, превышая всех головою, стоял гарденинский конюший.
     Состязание было в полном разгаре, но Капитон Аверьяныч рассеянно следил за ним. Бежали в три заезда трехлетки, затем четырехлетки с поддужными и без поддужных. Публика шумела и волновалась. В беседке махали платками, фуражками, раздавался гул поздравлений. Разгоряченные, растерянные, торжествующие лица мелькали перед Капитоном Аверьянычем, а он ничего не видел.
     Сакердон Ионыч был в раздражительном настроении: призы все попадали купцам. Нифонтовы, Пожидаевы, Веретенниковы, Синицыны оставляли за флагом Молоцких, Ознобишиных, Храповицких... "Ах, пусто б вам было! - бормотал старик, сердито сверкая глазками и топчась на месте. - Ах, пусто б вам... ах, раздуй вас горой!.. Ах, батюшки вы мои, старииные рысачки! - и вдруг с угрожающим видом повернулся к Капитону Аверьянычу: - Смотри! Не осрами и ты своих господ!" Капитон Аверьяныч криво усмехнулся и еще крепче стиснул пересмякшие губы.
     - На все возрасты! - раздалось из беседки.
     Трое подъехали к столбу: Наум Нефедов на Грозном, Ефим на Кролике и наездник-любитель на приземистой кобыле темно-серой масти. Как и подобает человеку, видавшему виды, Наум Нефедов сидел весело, самоуверенно, молодецки растопырив нафабренные усы, хватом откинувшись назад, точно играя синими шелковыми вожжами.
     Ефим сгорбился, понурился, нехорошо глядел исподлобья, руки его заметно дрожали. Любитель был бледен, как бумага. Грозный всем поведением своим подражал Науму Нефедову: он так же самоуверенно и весело посматривал по сторонам, играл удилами и, точно наперед зная все порядки, так и застыл у столба, чутко насторожив уши, рисуясь своей лебединой шеей. Кролик же ничего не понимал. Недоумевая, косился он огненным глазом на непривычное скопище народа; на человека с красным околышем, который суетился у столба и, прищуривая глаз, покрикивал: "Еще на полголовы!.. Еще подайся!.. Назад!.. Вперед!" Кроме того, Кролик чувствовал, как совершенно зря шевелились удила в его губах, и опять не понимал, что это значит. Он весь как-то собирался, поджимал хвост, неуверенно переступал с ноги на ногу... А тут еще глупая серая кобыла выставилась на целую голову вперед, и растерявшийся любитель поворотил ее перед самой мордой Кролика... Кролик даже содрогнулся от изумления и широко раздул ноздри... "Динь-динь-динь!" - загремело над самым его ухом. Грозный точно стрела вылетел на добрую сажень. Даже кобыла показала Кролику сначала хомут свой, унизанный блестящими пуговками, а потом и седелку с голубою подпругой... И только в это мгновение Кролик почувствовал, что Ефим на особый лад шевельнул вожжами. Он стремительно влег в хомут, ринулся вперед...
     Вдруг удила больно рванули его. Сбитый с толку, он не в очередь взмахнул ногами, наддал, перевалился, запутался, злобно взглянул на кобылу, судорожно махавшую хвостом перед самой его дугой, и приложив уши, сделал отчаянный прыжок. Кобыла осталась назади. Тогда Кролик справился, вытянулся -и, не чувствуя мешавших ему почему-то вожжей, спорым, низким ходом поравнялся с Грозным.
     - Живота аль смерти, толсторылый черт? - прошипел Ефим.
     - Не плюй в колодец, Ефим Иваныч... Авось, годимся, - умильно ответил Наум Нефедов, не поворачивая головы.
     - То-то!
     Капитон Аверьяныч, не отрываясь, не мигая, напряженно расширенным взглядом смотрел на Кролика. Вот Кролик запоздал у столба, отчего-то замялся, сделал неудачный сбой... Капитон Аверьяныч простонал.
     - Эх!.. - отозвался Сакердон Ионыч... И оба разом воспрянули.
     - Ого! - с величайшим возбуждением восклицал княжой наездник. - У заднего колеса!.. У переднего колеса!..
     В хвосте!.. На полголовы вынес!.. Ой, наддай!.. Ой, голубчик, наддай!.. Держись, Наумка!.. Знай, купеческий выкормыш, какова настоящая барская лошадь!
     Капитон Аверьяныч гордо выпрямился. Так продолжалось с полминуты. Вдруг Наум словно толкнул Грозного...
     Кролик сразу очутился в хвосте.
     - Ничего, ничего... - бормотал Сакердон Ионыч, впиваясь своими старческими глазами, - ничего... Сколь у него пороху хватит... сколь пороху...
     Однако чем дальше, тем шло хуже. На втором повороте Кролик был у заднего колеса, когда бежали мимо беседки - отстал на сажень и скоро поравнялся с кобылой, которая несомненно готовилась остаться за флагом.
     - Вперед можно было предсказать, - произнес генерал, когда Грозный второй раз приближался к беседке.
     - Исполать, Нефедов, - прохрипел Псой Антипыч, махая картузом, - и в сторону генерала: - Радуюсь, вашество... взыскан... первый завод имею в Расее, окромя казенных!.. С казенными не равняюсь, ваше-ство, потому как ты есть колдун по эфтой части!
     Генерал осклабился и крикнул: "Браво, браво!", ударяя в ладоши. С беседки послышался гул.
     - Ой, лихо! - шептал Ионыч, нервнически перебирая губами. - Ой, не чисто, Аверьянов!.. Ведь задерживает Июда... убей меня бог, задерживает... - и, не в силах больше топтаться на месте, подбежал к самой дорожке. Капитон Аверьяныч посинел, как чугун, углы его губ отвалились, он как-то неестественно вытянулся, вздрогнул и вдруг покачнулся набок. Кто-то бросился поддержать его.
     - Мм... - промычал Капитон Аверьяныч и сразу оправился.
     - Не тронь! - сказал он строго.
     В это время Ефим поравнялся с Ионычем, - в это же время Наума приветствовали из беседки. Ефим взглянул вперед - что-то неописуемое мелькнуло в его глазах.
     - Я думал, ты наездник, - гневно крикнул Сакердон Ионыч, перегинаясь всем корпусом в сторону Ефима, - а ты... - и он прибавил скверное, презрительное, позорное слово.
     Вслед за этим все ахнули. Кролик сердито рванулся из хомута, сделал великолепный, полный сбой, вытянулся, распластался по земле... Наум Нефедов почувствовал за собой шумное дыхание.
     "Что за диковина!" - подумал он, холодея, и, не оглядываясь, ударил Грозного вожжою.
     - Вре-ешь! - раздался за ним сиплый голос. - Рано в ладошки забили!
     Все смотрели, затаив дыхание. Без понуканья, без ударов, с свободно опущенными вожжами, с гордым и спокойным сознанием своей силы Кролик мчался к столбу.
     Очевидно было, что не только брошенная в полуверсте темно-серая кобыла, но и знаменитый Грозный останутся за флагом. Однако Наум Нефедов нашелся: только что Кролик миновал флаг, Грозный прыгнул раз, два... десять... двадцать раз. Псой Антипыч сделался из красного коричневым, даже крякнул от удовольствия.
     - Ваше-ство! Ваше-ство! - хрипел он. - Грозный-ат не проиграл... с круга сведен... за проскачку!.. Вели записать, что с круга сведен!
     Но его никто не слушал. Толпа оглушительно ревела.
     Генерал, окруженный господами, подошел к Ефиму, похвалил его, подарил двадцать пять рублей, с восхищением осмотрел лошадь... Кто-то из помещиков указал на конюшего:
     - Вот таких бы нам людей, ваше-ство! Завод единственно ему обязан.
     - А! Благодарю, благодарю, старик, - благосклонно произнес генерал, - ну, что, рад? Порода какая?
     Капитон Аверьяныч страдальчески улыбнулся, разжал губы, выговорил: "Ра... ваш... Ви... сын... Витязь..." - язык его заплетался. Генерал вопросительно оглянулся.
     - Ошалел от счастья, ваше-ство, - снисходительно посмеиваясь, пояснил помещик.
     - Да, да... Ну, спасибо, спасибо. Неслыханная резвость, неслыханная.
     Спустя час Кролик свободно, "спрохвала", без соперников, прошел двухверстную "перебежку", и Капитону Аверьянычу вручили оба приза. Капитон Аверьяныч уже оправился к тому времени и, весь сияя от затаенного торжества, весь переполненный обычным своим достоинством, стоял без шапки в кругу господ и спокойно излагал генералу происхождение Кролика. Генерал полез было за бумажником, - ему хотелось поощрить столь образованного конюшего, но посмотрел, посмотрел на обнаженный череп Капитона Аверьяныча, на гордое и важное выражение его лица и вдруг отстегнул свои великолепные часы и протянул ему:
     - Спасибо, вот тебе на память.
     Капитон Аверьяныч, нимало не утрачивая своего достоинства, наклонился, сделал вид, что хочет поцеловать руку его превосходительства. Генерал быстро спрятал руку.
     Вечером гарденинские праздновали. Ефима и Капитона Аверьяныча приходили поздравлять.
     На столе стояла закуска, кипел огромный самовар, возвышалась четвертная бутыль с наливкой. Генеральские часы производили ошеломляющее действие. Их с жадностью разглядывали, взвешивали на руке, угадывали, сколько за них заплачено, говорили Капитону Аверьянычу льстивые слова.
     - Я что!.. Я - пятое колесо в эфтом деле! - уклонялся Капитон Аверьяныч. - Вот кому слава - Ефиму Иванычу!
     Сакердон Ионыч так и дребезжал от радости; он суетливо шмыгал своими валенками, выпил две рюмочки наливки, раскраснелся, посасывал беззубыми деснами тоненький ломтик колбасы и беспрестанно покрикивал:
     - На императорский веди, Аверьянов!.. В Москву!..
     В Питер!.. Пущай потягаются с настоящим рысаком!.. Пущай потягаются, алтынники!.. А! Вот как по-нашему!..
     Вот что означает истинная охота!
     Ефим, в свою очередь, был награжден с избытком:
     кроме того, что накидали в его шапку генерал и господа, Капитон Аверьяныч подарил ему сто рублей. Тем не менее выражение торжества мешалось на его лице с выражением какого-то подмывающего беспокойства. Злобно оскаливая зубы, он повествовал, как с умыслом дал Наумке уйти вперед, чтоб затем осрамить его "не на живот, а на смерть".
     - Ха, стерва! Ефима собрался обогнать!.. Ефима удумал за флагом кинуть!.. Нет, видно, погодишь, толстомордый... видно, не на того наскочил! - куражился Цыган и хлопал рюмку за рюмкой.
     Капитон Аверьяныч на все смотрел снисходительно.
     "Дай срок, - думал он, - воротимся домой - подтяну!
     Ты у меня помягчаешь!"
     За перегородкой пили чай и водку "молодые люди":
     все гарденинские, фельдфебель Корпылев, два-три конюха, пришедшие с поздравлением. Федотка в каком-то торжественном упоении в десятый раз рассказывал о событиях.
     И он, и Ефим, и даже Захар - все получили награду, все плавали в блаженстве. О том, что делалось в конюшне, никто и не думал, потому что Кролик был вывожен, вычищек и всем лошадям задали корму. Теперь уж прошла необходимость "издыхать у денника". Капитон Аверьяныч иногда заглядывал за перегородку, милостиво осклаблялся, шутил, - даже непристойности, часто срывавшиеся у кузнеца, теперь не вводили его в гнев. Он только осведомился у Корпылева:
     - А где эта... как ее - Дарья? Марья? Лукерья? - дочка-то твоя где?
     Пьяный фельдфебель лукаво рассмеялся.
     - Уехамши! - коснеющим языком пролепетал он. - К тетке отпросимши... в Чесменку!.. А я и рад!.. Военного народа в Чесменке-то - ау!.. Не прогневайся!.. Шалишь!..
     А я и рад... хе, хе, хе!
     Было около полуночи. Кузнец обругался, вместо того чтоб проститься, и пошел спать. Гости тоже начали расходиться. Вдруг кузнец просунулся в окно и торопливо позвал Федотку. Спустя пять минут Федотка ни жив ни мертв прибежал из конюшни.
     - Неблагополучно, Капитон Аверьяныч! - крикнул он не своим голосом.
     - Что? Что?
     - С Кроликом неблагополучно-с!
     Все, кто был в избе, бросились в конюшню. Зажгли фонари. Капитон Аверьяныч пошел в денник... Кролик лежал, вытянувши шею, тяжко водил потными боками...
     Хриплое дыхание вырывалось из его широко раздувавшихся ноздрей.
     - Батюшка... что с тобой? - дрожащим голосом проговорил Капитон Аверьяныч.
     Кролик взглянул тусклым, слезящимся глазом на фонарь, рванулся, встал на передние ноги. Но колени подгибались; он шатался; мускулы его так и вздрагивали от непосильного напряжения. Подсунули вожжи под его брюхо, кое-как приподняли, вывели народом на двор... Там он так и упал на траву. Сакердон Ионыч сидел возле и пьяненьким, плачущим голоском шамкал:
     - Кровь пусти, Аверьянов... Пусти кровь!
     Капитон Аверьяныч не слушал.
     - Запрягать! - загремел он и сам бросился к дрожкам.
     В несколько минут лошадь была готова. Захар трясущимися руками ухватился за вожжи, Капитон Аверьяныч как был, без шапки и сюртука, повалился сзади, и во весь дух помчались к генералу. Случай был чрезвычайный.
     Генерал искренне огорчился и сказал, что сейчас же пришлет ветеринара.
     Ветеринар застал странную, фантастическую картину.
     Фонари неумеренным светом прорезали мрак ночи. Отовсюду выступали ошеломленные лица. Тени черными силуэтами качались на стенах, мелькали на траве... Кролик лежал, растянувшись во весь рост, судорожно вздрагивал ногами, от времени до времени порываясь встать, дыша с каким-то журчащим, захлебывающимся шумом. Над ним стоял огромного роста человек, в одной жилетке, в очках, с седыми волосами, всклокоченными с затылка. Старичок в валенках, с головою точно в белом пуху, сидел возле и всхлипывал, что-то бормоча и неутомимо быстро шевеля губами.
     Ветеринар осмотрел лошадь, кое о чем спросил, в недоумении развел руками, однако же приказал втирать мазь, влить в рот бутылку какой-то микстуры. Все пришло в движение. Кузнец и Федотка засучили рукава, взяли щетки, изо всех сил принялись растирать Кролика. Другие разжимали его стиснутые зубы, вливали микстуру.
     - Дюжей!.. Горячей!.. Досуха втирай! - отрывисто приговаривал Капитон Аверьяныч.
     - Кровь киньте, дурачки - и-и!.. Кровь киньте! - шамкал Сакердон Ионыч и, путая во хмелю нонешнее с невозвратным, прибавлял: - Ой, быть вам под красною шапкой!.. Ой, задерут вас на конюшне!..
     - Прямо - с глазу случилось, - шептали в толпе.
     - А где же Ефим Иваныч? - спросил кто-то.
     Но Цыган исчез.
     Ни мазь, ни микстура не оказывали действия.
     - Что ж, можно попробовать и кровь, - равнодушно сказал ветеринар и достал ланцет.
     На рассеете сын Витязя и Визапурши пал. Желтые пятна фонарей печально мигали в волнах сероватой утренней мглы. Измученные, бледные, молчаливые люди были угрюмы. В конюшне беспокойно всхрапывали лошади.
     В воротах сидели на задних лапах неизвестно откуда явившиеся собаки и облизывались на падаль, на лужу черной запекшейся крови.
     Капитон Аверьяныч долго смотрел на Кролика. Ни одна черта не шевелилась на его застывшем лице. Но вот выдавилась слезинка, повисла на реснице, поползла по щеке, нервически дрогнули крепко сжатые губы... "Подавай!" - глухо сказал он Захару и торопливо ушел в избу.
     Спустя десять минут тройка стояла у крыльца. Капитон Аверьяныч вышел, ни на кого не глядя, сел в тарантас; пристяжные, пугливо озираясь и прижимаясь к оглоблям, натянули постромки... Вдруг из конюшни раздался отрывистый, сиплый, полузадушенный лай: это рыдал Ефим Цыган, скорчившись в углу, где стояли мешки с овсом, где было темно, где никто не мог увидеть Ефима - его искаженного отчаянием лица.
     - Пошел! - злобно крикнул Капитон Аверьяныч.
     VIII
     Прерванное свидание. - Николаев проект. - Первая жертва на гарденинскую школу. - Что услыхала Элиз из окна своей комнаты. - Что обдумала Фелиу,ата Никаноровна. - Управитель в гневе от двух неприятностей. - О неуместном вмешательстве Ефрема в Федоткины дела. - Ссора, смерть, похороны. - Как отеу, с сыном простились навсегда.
     Вот и расстаемся, Лизавета Константиновна! - Почему? - Как почему?.. Вы - направо, я - налево. Вам предстоят балы, выезды, театры, мне - тоже, пожалуй, выезды, но в ином смысле...
     Элиз задумчиво чертила зонтиком. Августовское солнце пронизывало разреженную листву аллеи. Мягкие узорчатые тени пали на светлое платье Элиз, на ее потупленную голову... Вдруг она выпрямилась.
     - Послушайте... - Все было тихо, так тихо, что было слышно, как падал лист, как где-то вдали сорвалось подточенное червяком яблоко, как на той стороне, за гумнами, мерно и дружно стучали цепы. - Послушайте, Ефрем Капитоныч, - нерешительно повторила Элиз, - будто это так необходимо?
     - Не знаю-с.
     - Вы долго пробудете здесь после нас?
     - О, нет! Неделю, я думаю.
     Элиз помолчала. На ее лице, не успевшем загореть от деревенского солнца, изображалась странная борьба; глаза вспыхивали и погасали.
     - Как ваши отношения с отцом? - спросила она таким голосом, как будто это и было то важное, что ей хотелось сказать.
     - Вооруженный нейтралитет, - ответил Ефрем, сухо засмеявшись. - Отец... я не знаю, что с ним, но с самых этих дурацких бегов он страшно замкнут, зол и мрачен.
     Я не говорю с ним десяти слов в сутки, - невозможно говорить. Каждое слово мое он рассматривает как непомерную глупость. К счастью, мало бывает дома: с зари до зари в своем лошадином царстве. Вы знаете, у него новая idee fixe: сестра покойного Кролика... - видите, какое я питаю уважение к вашим лошадям! - Так вот эта сестрица тоже проявила рысистые таланты. Наездника отец воспитывает теперь из "своих" - Федота, и вот...
     - Зачем вы говорите о таких неинтересных вещах? - нетерпеливо прервала Элиз.
     - О чем же прикажете?
     Элиз покраснела, с досадою прикусила губы и, опять придавая какую-то ненужную значительность своим словам, спросила:
     - Что сделалось с этим несчастным?
     Ефрем не понял.
     - Ну, с тем, с прежним наездником?
     - А! Ей-богу, не могу вам доложить. Он ведь остался в Хреновом, Пьянствовал, буянил, бегал с ножом за некоторою девицей... Кстати, кузнец Ермил утверждает, что девица эта - ведьма. Как же, говорю, так ведь это, мол, предрассудок? Сам, говорит, видел: у ней нога коровья.
     Чем не средние века? - Ефрем опять засмеялся нехорошим, натянутым смехом.
     - Вы раздражаетесь. Я не люблю, когда вы раздражаетесь, - прошептала Элиз, и вдруг в ее глазах мелькнула решительность. - Послушайте... это вздор, что вы говорите... то есть о том, что я - направо... - выговорила она торопливым, внезапно зазвеневшим голосом. - И вы сами знаете, что это вздор. Зачем?.. Разве нужно играть в слова?.. Выезды, балы!.. Зачем это нужно говорить?.. О, как я ненавижу, когда говорят не то, что думают, и несправедливо! Прежде, давно, это было справедливо, но я много передумала... я вам очень благодарна... Я вижу, какой ужас и какая неправда жить так - что я говорю - жить! - так прозябать, так влачить жизнь. Впрочем, это неважно... и я не об этом... я о том, что так не должно кончиться. Вы уедете, а дальше? Что мне делать? Неужели вы не видите, что я решительно, решительно... не знаю, что мне делать? Читать? Развиваться?.. Ах, может быть, это и хорошо, - и, конечно, хорошо! - Но я-то не могу...
     Как! Изо дня в день читать, до какой степени все несчастно, униженно, забито... до чего торжествует ненависть, кипит злоба, царит неправда - и сидеть сложа руки?
     Ехать на бал к князьям Обрезковым? В оперу, к модистке?.. О, какая низость, какая гнусность!.. Помните, мы читали об этих несчастных - Пила, Сысойка и так далее...
     Ведь поразительно?.. Ну, хорошо, поразительно, - а дальше? Что же дальше-то, вы мне скажите, - неужели делать визиты и слушать комплименты?.. О, какая гнусность!
     - Лизавета Константиновна, вы не одна. Всегда помните, что вы не одна... - Голос Ефрема дрогнул. - Глупости! - воскликнул он сердито. - Я не в любви вам изъясняюсь... И, пожалуйста, пожалуйста, не заподозрите во мне селадонишку какого-нибудь... я только об одном: слово, одно слово скажите, - товарищи, друзья, все явятся на помощь. Я раздражен, я злюсь - это верно, да отчего?..
     Эх, что пустое толковать!.. Готовы ли вы, вот в чем вопрос. Шутки плохие, шаг решительный... Помните, мы с вами о красивом сюжете-то говорили? И теперь повторяю:
     экая важность очертя голову в пропасть ринуться! Гвоздь в голове, нервы взвинчены, подмывающая обстановка, особенно ежели на заграничный манер с знаменами да с музыкой - вот тебе и красивый сюжет! Нет, ты попробуй претерпеть шаг за шагом, пядь за пядью, вершок за вершком!.. Попробуй обуздать мелочи, ничтожности; приучи себя к тысячам булавочных уколов, к тысячам микроскопических неудобств, к самым прозаическим жертвам, К самым будничным мукам - вот подвиг!
     - Вы меня запугать хотите?
     - О, нет! Я хочу, чтобы вы, прежде чем отрезать якорь, приготовились хорошенько... Напрасно хмуритесь, - вас жалеючи говорю. Бросить терем красной девице по "нонешнему" времени ничуть не мудрено Некоторые так даже основательно бросают - фиктивно замуж выходят.


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ] [ 17 ] [ 18 ] [ 19 ] [ 20 ] [ 21 ] [ 22 ] [ 23 ] [ 24 ] [ 25 ] [ 26 ] [ 27 ] [ 28 ] [ 29 ] [ 30 ] [ 31 ] [ 32 ] [ 33 ] [ 34 ] [ 35 ] [ 36 ] [ 37 ] [ 38 ] [ 39 ]

/ Полные произведения / Эртель А.И. / Гарденины, их дворня, приверженцы и враги


2003-2021 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis