Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Хемингуэй Э. / Прощай, оружие!

Прощай, оружие! [4/17]

  Скачать полное произведение

    - Пассини убит.
     - Да. Убит.
     Рядом разорвался снаряд, и они оба бросились на землю и уронили меня.
     - Простите, tenente, - сказал Маньера. - Держитесь за мою шею.
     - Вы меня опять уроните.
     - Это с перепугу.
     - Вы не ранены?
     - Ранены оба, но легко.
     - Гордини сможет вести машину?
     - Едва ли.
     Пока мы добрались до пункта, они уронили меня еще раз.
     - Сволочи! - сказал я.
     - Простите, tenente, - сказал Маньера. - Больше не будем.
     В темноте у перевязочного пункта лежало на земле много раненых. Санитары входили и выходили с носилками. Когда они, проходя, приподнимали занавеску, мне виден был свет, горевший внутри. Мертвые были сложены в стороне. Врачи работали, до плеч засучив рукава, и были красны, как мясники. Носилок не хватало. Некоторые из раненых стонали, но большинство лежало тихо. Ветер шевелил листья в ветвях навеса над входом, и ночь становилась холодной. Все время подходили санитары, ставили носилки на землю, освобождали их и снова уходили. Как только мы добрались до пункта, Маньера привел фельдшера, и он наложил мне повязку на обе ноги.
     Он сказал, что потеря крови незначительна благодаря тому, что столько грязи набилось в рану. Как только можно будет, меня возьмут на операцию. Он вернулся в помещение пункта. Гордини вести машину не сможет, сказал Маньера. У него раздроблено плечо и разбита голова. Сгоряча он не почувствовал боли, но теперь плечо у него онемело. Он там сидит у одной из кирпичных стен. Маньера и Гавуцци погрузили в свои машины раненых и уехали. Им ранение не мешало. Пришли три английских машины с двумя санитарами на каждой. Ко мне подошел один из английских шоферов, его привел Гордини, который был очень бледен и совсем плох на вид. Шофер наклонился ко мне.
     - Вы тяжело ранены? - спросил он. Это был человек высокого роста, в стальных очках.
     - Обе ноги.
     - Надеюсь, не серьезно. Хотите сигарету?
     - Спасибо.
     - Я слыхал, вы потеряли двух шоферов?
     - Да. Один убит, другой - тот, что вас привел.
     - Скверное дело. Может быть, нам взять их машины?
     - Я как раз хотел просить вас об этом.
     - Они у нас будут в порядке, а потом мы их вам вернем. Вы ведь из двести шестого?
     - Да.
     - Славное у вас там местечко. Я вас видел в городе. Мне сказали, что вы американец.
     - Да.
     - А я англичанин.
     - Неужели?
     - Да, англичанин. А вы думали - итальянец? У нас в одном отряде есть итальянцы.
     - Очень хорошо, если вы возьмете наши машины, - сказал я.
     - Мы вам возвратим их в полном порядке. - Он выпрямился. - Ваш шофер очень просил меня с вами сговориться. - Он похлопал Гордини по плечу. Гордини вздрогнул и улыбнулся. Англичанин легко и бегло заговорил по-итальянски:
     - Ну, все улажено. Я сговорился с твоим tenente. Мы берем обе ваши машины. Теперь тебе не о чем тревожиться. - Он прервал себя. - Надо еще как-нибудь устроить, чтобы вас вытащить отсюда. Я сейчас поговорю с врачами. Мы возьмем вас с собой, когда поедем.
     Он направился ко входу, осторожно ступая между ранеными. Я увидел, как приподнялось одеяло, которым занавешен был вход, стал виден свет, и он вошел туда.
     - Он позаботится о вас, tenente, - сказал Гордини.
     - Как вы себя чувствуете, Франко?
     - Ничего.
     Он сел рядом со мной. В это время одеяло, которым занавешен был вход на пункт, приподнялось, и оттуда вышли два санитара и с ними высокий англичанин. Он подвел их ко мне.
     - Вот американский tenente, - сказал он по-итальянски.
     - Я могу подождать, - сказал я. - Тут есть гораздо более тяжело раненные. Мне не так уж плохо.
     - Ну, ну, ладно, - сказал он, - нечего разыгрывать героя. - Затем по-итальянски: - Поднимайте осторожно, особенно ноги. Ему очень больно. Это законный сын президента Вильсона.
     Они подняли меня и внесли в помещение пункта. На всех столах оперировали. Маленький главный врач свирепо оглянулся на нас. Он узнал меня и помахал мне щипцами.
     - Ca va bien? (1)
     - Ca va (2).
     - Это я его принес, - сказал высокий англичанин по-итальянски. - Единственный сын американского посла. Он полежит тут, пока вы сможете им заняться. А потом я в первый же рейс отвезу его. - Он наклонился ко мне. - Я посмотрю, чтобы вам выправили документы, тогда дело пойдет быстрее. - Он нагнулся, чтобы пройти в дверь, и вышел. Главный врач разнял щипцы и бросил их в таз. Я следил за его движениями. Теперь он накладывал повязку. Потом санитары сняли раненого со стола.
     ---------------------------------------
     (1) Ну как, ничего? (франц.)
     (2) Ничего (франц.).
     - Давайте мне американского tenente, - сказал один из врачей.
     Меня подняли и положили на стол. Он был твердый и скользкий. Кругом было много крепких запахов, запахи лекарств и сладкий запах крови. С меня сняли брюки, и врач стал диктовать фельдшеру-ассистенту, продолжая работать:
     - Множественные поверхностные ранения левого и правого бедра, левого и правого колена, правой ступни. Глубокие ранения правого колена и ступни. Рваные раны на голове (он вставил зонд: "Больно?" - "О-о-о, черт! Да!"), с возможной трещиной черепной кости. Ранен на боевом посту. - Так вас, по крайней мере, не предадут военно-полевому суду за умышленное членовредительство, - сказал он. - Хотите глоток коньяку? Как это вас вообще угораздило? Захотелось покончить жизнь самоубийством? Дайте мне противостолбнячную сыворотку и пометьте на карточке крестом обе ноги. Так, спасибо. Сейчас я немножко вычищу, промою и сделаю вам перевязку. У вас прекрасно свертывается кровь.
     Ассистент, поднимая глаза от карточки:
     - Чем нанесены ранения?
     Врач:
     - Чем это вас?
     Я, с закрытыми глазами:
     - Миной.
     Врач, делая что-то, причиняющее острую боль, и разрезая ткани:
     - Вы уверены?
     Я, стараясь лежать спокойно и чувствуя, как в животе у меня вздрагивает, когда скальпель врезается в тело:
     - Кажется, так.
     Врач, обнаружив что-то, заинтересовавшее его:
     - Осколки неприятельской мины. Если хотите, я еще пройду зондом с этой стороны, но в этом нет надобности. Теперь я здесь смажу и... Что, жжет? Ну, это пустяки в сравнении с тем, что будет после. Боль еще не началась. Принесите ему стопку коньяку. Шок притупляет ощущение боли. Но все равно опасаться нам нечего, если только не будет заражения, а это теперь случается редко. Как ваша голова?
     - О, господи! - сказал я.
     - Тогда лучше не пейте много коньяку. Если есть трещина, может начаться воспаление, а это ни к чему. Что, вот здесь - больно?
     Меня бросило в пот.
     - О, господи! - сказал я.
     - По-видимому, все-таки есть трещина. Я сейчас забинтую, а вы не вертите головой.
     Он начал перевязывать. Руки его двигались очень быстро, и перевязка выходила тугая и крепкая.
     - Ну вот, счастливый путь, и Vive la France! (1)
     - Он американец, - сказал другой врач.
     - А мне показалось, вы сказали: француз. Он говорит по-французски, - сказал врач. - Я его знал раньше. Я всегда думал, что он француз. - Он выпил полстопки коньяку. - Ну, давайте что-нибудь посерьезнее. И приготовьте еще противостолбнячной сыворотки. - Он помахал мне рукой. Меня подняли и понесли; одеяло, служившее занавеской, мазнуло меня по лицу. Фельдшер-ассистент стал возле меня на колени, когда меня уложили.
     - Фамилия? - спросил он вполголоса. - Имя? Возраст? Чин? Место рождения? Какой части? Какого корпуса? - И так далее. - Неприятно, что у вас и голова задета, tenente. Ho сейчас вам, вероятно, уже лучше. Я вас отправлю с английской санитарной машиной.
     - Мне хорошо, - сказал я. - Очень вам благодарен.
     Боль, о которой говорил врач, уже началась, и все происходящее вокруг потеряло смысл и значение. Немного погодя подъехала английская машина, меня положили на носилки, потом носилки подняли на уровень кузова и вдвинули внутрь. Рядом были еще носилки, и на них лежал человек, все лицо которого было забинтовано, только нос, совсем восковой, торчал из бинтов. Он тяжело дышал. Еще двое носилок подняли и просунули в ременные лямки наверху. Высокий шофер-англичанин подошел и заглянул в дверцу.
     - Я поеду потихоньку, - сказал он. - Постараюсь не беспокоить вас. - Я чувствовал, как завели мотор, чувствовал, как шофер взобрался на переднее сиденье, чувствовал, как он выключил тормоз и дал скорость. Потом мы тронулись. Я лежал неподвижно и не сопротивлялся боли.
     ---------------------------------------
     (1) Да здравствует Франция! (франц.)
     Когда начался подъем, машина сбавила скорость, порой она останавливалась, порой давала задний ход на повороте, наконец довольно быстро поехала в гору. Я почувствовал, как что-то стекает сверху. Сначала падали размеренные и редкие капли, потом полилось струйкой. Я окликнул шофера. Он остановил машину и обернулся к окошку.
     - Что случилось?
     - У раненого надо мной кровотечение.
     - До перевала осталось совсем немного. Одному мне не вытащить носилок.
     Машина тронулась снова. Струйка все лилась. В темноте я не мог разглядеть, в каком месте она просачивалась сквозь брезент. Я попытался отодвинуться в сторону, чтобы на меня не попадало. Там, где мне натекло за рубашку, было тепло и липко. Я озяб, и нога болела так сильно, что меня тошнило. Немного погодя струйка полилась медленнее, и потом снова стали стекать капли, и я услышал и почувствовал, как брезент носилок задвигался, словно человек там старался улечься удобнее.
     - Ну, как там? - спросил англичанин, оглянувшись. - Мы уже почти доехали.
     - Мне кажется, он умер, - сказал я.
     Капли падали очень медленно, как стекает вода с сосульки после захода солнца. Было холодно ночью в машине, подымавшейся в гору. На посту санитары вытащили носилки и заменили другими, и мы поехали дальше. Глава десятая
     В палате полевого госпиталя мне сказали, что после обеда ко мне придет посетитель. День был жаркий, и в комнате было много мух. Мой вестовой нарезал бумажных полос и, привязав их к палке в виде метелки, махал, отгоняя мух. Я смотрел, как они садились на потолок. Когда он перестал махать и заснул, они все слетели вниз, и я сдувал их и в конце концов закрыл лицо руками и тоже заснул. Было очень жарко, и когда я проснулся, у меня зудило в ногах. Я разбудил вестового, и он полил мне на повязки минеральной воды. От этого постель стала сырой и прохладной. Те из нас, кто не спал, переговаривались через всю палату. Время после обеда было самое спокойное. Утром три санитара и врач подходили к каждой койке по очереди, поднимали лежавшего на ней и уносили в перевязочную, чтобы можно было оправить постель, пока ему делали перевязку. Путешествие в перевязочную было не особенно приятно, но я тогда не знал, что можно оправить постель, не поднимая человека. Мой вестовой вылил всю воду, и постель стала прохладная и приятная, и я как раз говорил ему, в каком месте почесать мне подошвы, чтобы унять зуд, когда один из врачей привел в палату Ринальди. Он вошел очень быстро и наклонился над койкой и поцеловал меня. Я заметил, что он в перчатках.
     - Ну, как дела, бэби? Как вы себя чувствуете? Вот вам... - Он держал в руках бутылку коньяку. Вестовой принес ему стул, и он сел. - И еще приятная новость. Вы представлены к награде. Рассчитывайте на серебряную медаль, но, может быть, выйдет только бронзовая.
     - За что?
     - Ведь вы серьезно ранены. Говорят так: если вы докажете, что совершили подвиг, получите серебряную. А не то будет бронзовая. Расскажите мне подробно, как было дело. Совершили подвиг?
     - Нет, - сказал я. - Когда разорвалась мина, я ел сыр.
     - Не дурите. Не может быть, чтоб вы не совершили какого-нибудь подвига или до того, или после. Припомните хорошенько.
     - Ничего не совершал.
     - Никого не переносили на плечах, уже будучи раненным? Гордини говорит, что вы перенесли на плечах несколько человек, но главный врач первого поста заявил, что это невозможно. А подписать представление к награде должен он.
     - Никого я не носил. Я не мог шевельнуться.
     - Это не важно, - сказал Ринальди.
     Он снял перчатки.
     - Все-таки мы, пожалуй, добьемся серебряной. Может быть, вы отказались принять медицинскую помощь раньше других?
     - Не слишком решительно.
     - Это не важно. А ваше ранение? А мужество, которое вы проявили, - ведь вы же все время просились на передний край. К тому же операция закончилась успешно.
     - Значит, реку удалось форсировать?
     - Еще как удалось! Захвачено около тысячи пленных. Так сказано в сводке. Вы ее не видели?
     - Нет.
     - Я вам принесу. Это блестящий coup de main (1).
     - Ну, а как там у вас?
     - Великолепно. Все обстоит великолепно. Все гордятся вами. Расскажите же мне, как было дело? Я уверен, что вы получите серебряную. Ну, говорите. Рассказывайте все по порядку. - Он помолчал, раздумывая. - Может быть, вы еще и английскую медаль получите. Там был один англичанин. Я его повидаю, спрошу, не согласится ли он поговорить о вас. Что-нибудь он, наверно, сумеет сделать. Болит сильно? Выпейте. Вестовой, сходите за штопором. Посмотрели бы вы, как я удалил одному пациенту три метра тонких кишок. Об этом стоит написать в "Ланцет". Вы мне переведете, и я пошлю в "Ланцет". Я совершенствуюсь с каждым днем. Бедный мой бэби, а как ваше самочувствие? Где же этот чертов штопор? Вы такой терпеливый и тихий, что я забываю о вашей ране. - Он хлопнул перчатками по краю кровати.
     - Вот штопор, signor tenente, - сказал вестовой.
     - Откупорьте бутылку. Принесите стакан. Выпейте, бэби. Как ваша голова? Я смотрел историю болезни. Трещины нет. Этот врач первого поста просто коновал. Я бы сделал все так, что вы бы и боли не почувствовали. У меня никто не чувствует боли. Уж так я работаю. С каждым днем я работаю все легче и лучше. Вы меня простите, бэби, что я так много болтаю. Я очень расстроен, что ваша рана серьезна. Ну, пейте. Хороший коньяк. Пятнадцать лир бутылка.
     ---------------------------------------
     (1) Выпад, удар (франц.)
     Должен быть хороший. Пять звездочек. Прямо отсюда я пойду к этому англичанину, и он вам выхлопочет английскую медаль.
     - Ее не так легко получить.
     - Вы слишком скромны. Я пошлю офицера связи.
     Он умеет обращаться с англичанами.
     - Вы не видели мисс Баркли?
     - Я ее приведу сюда. Я сейчас же пойду и приведу ее сюда.
     - Не уходите, - сказал я. - Расскажите мне о Гориции. Как девочки?
     - Нет девочек. Уже две недели их не сменяли.
     Я больше туда и не хожу. Просто безобразие! Это уже не девочки, это старые боевые товарищи.
     - Совсем не ходите?
     - Только заглядываю иногда узнать, что нового.
     Так, мимоходом! Они все спрашивают про вас. Просто безобразие! Держат их так долго, что мы становимся друзьями.
     - Может быть, нет больше желающих ехать на фронт?
     - Не может быть. Девочек сколько угодно. Просто скверная организация. Придерживают их для тыловых героев.
     - Бедный Ринальди! - сказал я. - Один-одинешенек на войне, и нет ему даже новых девочек.
     Ринальди налил и себе коньяку.
     - Это вам не повредит, бэби. Пейте.
     Я выпил коньяк и почувствовал, как по всему телу разливается тепло. Ринальди налил еще стакан. Он немного успокоился. Он поднял свой стакан.
     - За ваши доблестные раны! За серебряную медаль! Скажите-ка, бэби, все время лежать в такую жару - это вам не действует на нервы?
     - Иногда.
     - Я такого даже представить не могу. Я б с ума сошел.
     - Вы и так сумасшедший.
     - Хоть бы вы поскорее приехали. Не с кем возвращаться домой после ночных похождений. Некого дразнить. Не у кого занять денег. Нет моего сожителя и названного брата. И зачем вам понадобилась эта рана?
     - Вы можете дразнить священника.
     - Уж этот священник! Вовсе не я его дразню. Дразнит капитан. А мне он нравится. Если вам понадобится священник, берите нашего. Он собирается навестить вас. Готовится к этому заблаговременно.
     - Я его очень люблю.
     - Это я знаю. Мне даже кажется иногда, что вы с ним немножко то самое. Ну, вы знаете.
     - Ничего вам не кажется.
     - Нет, иногда кажется.
     - Да ну вас к черту!
     Он встал и надел перчатки.
     - До чего ж я люблю вас изводить, бэби. А ведь, несмотря на вашего священника и вашу англичанку, вы такой же, как и я, в душе.
     - Ничего подобного.
     - Конечно, такой же. Вы настоящий итальянец. Весь - огонь и дым, а внутри ничего нет. Вы только прикидываетесь американцем. Мы с вами братья и любим друг друга.
     - Ну, будьте паинькой, пока меня нет, - сказал я.
     - Я к вам пришлю мисс Баркли. Без меня вам с ней лучше. Вы чище и нежнее.
     - Ну вас к черту!
     - Я ее пришлю. Вашу прекрасную холодную богиню. Английскую богиню. Господи, да что еще делать с такой женщиной, если не поклоняться ей? На что еще может годиться англичанка?
     - Вы просто невежественный брехливый даго.
     - Кто?
     - Невежественный макаронник.
     - Макаронник. Сами вы макаронник... с мороженой рожей.
     - Невежественный. Тупой. - Я видел, что это слово кольнуло его, и продолжал: - Некультурный. Безграмотный. Безграмотный тупица.
     - Ах, так? Я вот вам кое-что скажу о ваших невинных девушках. О ваших богинях. Между невинной девушкой и женщиной разница только одна. Когда берешь девушку, ей больно. Вот и все. - Он хлопнул перчаткой по кровати. - И еще с девушкой никогда не знаешь, как это ей понравится.
     - Не злитесь.
     - Я не злюсь. Я просто говорю вам это, бэби, для вашей же пользы. Чтобы избавить вас от лишних хлопот.
     - В этом вся разница?
     - Да. Но миллионы таких дураков, как вы, этого не знают.
     - Очень мило с вашей стороны, что вы мне сказали.
     - Не стоит ссориться, бэби. Я вас слишком люблю. Но не будьте дураком.
     - Нет. Я буду таким умным, как вы.
     - Не злитесь, бэби. Засмейтесь. Выпейте еще. Мне пора идти.
     - Вы все-таки славный малый.
     - Вот видите. В душе вы такой же, как я. Мы - братья по войне. Поцелуйте меня на прощанье.
     - Вы слюнтяй.
     - Нет. Просто во мне больше крепости.
     Я почувствовал его дыхание у своего лица.
     - До свидания. Я скоро к вам еще приду. - Его дыхание отодвинулось. - Не хотите целоваться, не надо. Я к вам пришлю вашу англичанку. До свидания, бэби. Коньяк под кроватью. Поправляйтесь скорее.
     Он исчез.
    Глава одиннадцатая
     Уже смеркалось, когда вошел священник. Приносили суп, потом убрали тарелки, и я лежал, глядя на ряды коек и на верхушку дерева за окном, слегка качающуюся от легкого вечернего ветра. Ветер проникал в окно, и с приближением ночи стало прохладнее. Мухи облепили теперь потолок и висевшие на шнурах электрические лампочки. Свет зажигали, только если ночью приносили раненого или когда что-нибудь делали в палате. Оттого что после сумерек сразу наступала темнота и уже до утра было темно, мне казалось, что я опять стал маленьким. Похоже было, как будто сейчас же после ужина тебя укладывают спать. Вестовой прошел между койками и остановился. С ним был еще кто-то. Это был священник. Он стоял передо мной, смуглый, невысокий и смущенный.
     - Как вы себя чувствуете? - спросил он. На полу у постели он положил какие-то свертки.
     - Хорошо, отец мой.
     Он сел на стул, принесенный для Ринальди, и смущенно поглядел в окно. Я заметил, что у него очень усталый вид.
     - Я только на минутку, - сказал он, - Уже поздно.
     - Еще не поздно. Как там у нас?
     Он улыбнулся.
     - Потешаются надо мной по-прежнему. - Голос у него тоже звучал устало. - Все, слава богу, здоровы. Я так рад, что у вас все обошлось, - сказал он. - Вам не очень больно?
     Он казался очень усталым, а я не привык видеть его усталым.
     - Теперь уже нет.
     - Мне очень скучно без вас за столом.
     - Я и сам хотел бы вернуться поскорее. Мне всегда приятно было беседовать с вами.
     - Я вам тут кое-что принес, - сказал он. Он поднял с пола свертки. - Вот сетка от москитов. Вот бутылка вермута. Вы любите вермут? Вот английские газеты.
     - Пожалуйста, разверните их.
     Он обрадовался и стал вскрывать бандероли. Я взял в руки сетку от москитов. Вермут он приподнял, чтобы показать мне, а потом поставил опять на стол у постели. Я взял одну газету из пачки. Мне удалось прочитать заголовок, повернув газету так, чтобы на нее падал слабый свет из окна. Это была "Ньюс оф уорлд".
     - Остальное - иллюстрированные листки, - сказал он.
     - С большим удовольствием прочитаю их. Откуда они у вас?
     - Я посылал за ними в Местре. Я достану еще.
     - Вы очень добры, что навестили меня, отец мой. Выпьете стакан вермута?
     - Спасибо, не стоит. Это вам.
     - Нет, выпейте стаканчик.
     - Ну, хорошо. В следующий раз я вам принесу еще.
     Вестовой принес стаканы и откупорил бутылку. Пробка раскрошилась, и пришлось протолкнуть кусочек в бутылку. Я видел, что священника это огорчило, но он сказал:
     - Ну, ничего. Не важно.
     - За ваше здоровье, отец мой.
     - За ваше здоровье.
     Потом он держал стакан в руке, и мы глядели друг на друга. Время от времени мы пытались завести дружеский разговор, но это сегодня как-то не удавалось.
     - Что с вами, отец мой? У вас очень усталый вид.
     - Я устал, но я не имею на это права.
     - Это от жары.
     - Нет. Ведь еще только весна. На душе у меня тяжело.
     - Вам опротивела война?
     - Нет. Но я ненавижу войну.
     - Я тоже не нахожу в ней удовольствия, - сказал я.
     Он покачал головой и посмотрел в окно.
     - Вам она не мешает. Вам она не видна. Простите. Я знаю, вы ранены.
     - Это случайность.
     - И все-таки, даже раненный, вы не видите ее. Я убежден в этом. Я сам не вижу ее. но я ее чувствую немного.
     - Когда меня ранило, мы как раз говорили о войне. Пассини говорил.
     Священник поставил стакан. Он думал о чем-то другом.
     - Я их понимаю, потому что я сам такой, как они, - сказал он.
     - Но вы совсем другой.
     - А на самом деле я такой же, как они.
     - Офицеры ничего не видят.
     - Не все. Есть очень чуткие, им еще хуже, чем нам.
     - Таких немного.
     - Здесь дело не в образовании и не в деньгах. Здесь что-то другое. Такие люди, как Пассини, даже имея образование и деньги, не захотели бы быть офицерами. Я бы не хотел быть офицером.
     - По чину вы все равно что офицер. И я офицер.
     - Нет, это не все равно. А вы даже не итальянец. Вы иностранный подданный. Но вы ближе к офицерам, чем к рядовым.
     - В чем же разница?
     - Мне трудно объяснить. Есть люди, которые хотят воевать. В нашей стране много таких. Есть другие люди, которые не хотят воевать.
     - Но первые заставляют их.
     - Да.
     - А я помогаю этому.
     - Вы иностранец. Вы патриот.
     - А те, что не хотят воевать? Могут они помешать войне?
     - Не знаю.
     Он снова посмотрел в окно. Я следил за выражением его лица.
     - Разве они когда-нибудь могли помешать?
     - Они не организованы и поэтому не могут помешать ничему, а когда они организуются, их вожди предают их.
     - Значит, это безнадежно?
     - Нет ничего безнадежного. Но бывает, что я не могу надеяться. Я всегда стараюсь надеяться, но бывает, что не могу.
     - Но война кончится же когда-нибудь?
     - Надеюсь.
     - Что вы тогда будете делать?
     - Если можно будет, вернусь в Абруццы.
     Его смуглое лицо вдруг осветилось радостью.
     - Вы любите Абруццы?
     - Да, очень люблю.
     - Вот и поезжайте туда.
     - Это было бы большое счастье. Жить там и любить бога и служить ему.
     - И пользоваться уважением, - сказал я.
     - Да, и пользоваться уважением. А что?
     - Ничего. У вас для этого есть все основания.
     - Не в том дело. Там, на моей родине, считается естественным, что человек может любить бога. Это не гнусная комедия.
     - Понимаю.
     Он посмотрел на меня и улыбнулся.
     - Вы понимаете, но вы не любите бога.
     - Нет.
     - Совсем не любите? - спросил он.
     - Иногда по ночам я боюсь его.
     - Лучше бы вы любили его.
     - Я мало кого люблю.
     - Нет, - сказал он. - Неправда. Те ночи, о которых вы мне рассказывали. Это не любовь. Это только похоть и страсть. Когда любишь, хочется что-то делать во имя любви. Хочется жертвовать собой. Хочется служить.
     - Я никого не люблю.
     - Вы полюбите. Я знаю, что полюбите. И тогда вы будете счастливы.
     - Я и так счастлив. Всегда счастлив.
     - Это совсем другое. Вы не можете понять, что это, пока не испытаете.
     - Хорошо, - сказал я, - если когда-нибудь я пойму, я скажу вам.
     - Я слишком долго сижу с вами и слишком много болтаю. - Он искренне забеспокоился.
     - Нет. Не уходите. А любовь к женщине? Если б я в самом деле полюбил женщину, тоже было бы так?
     - Этого я не знаю. Я не любил ни одной женщины.
     - А свою мать?
     - Да, мать я, вероятно, любил.
     - Вы всегда любили бога?
     - С самого детства.
     - Так, - сказал я. Я не знал, что сказать. - Вы совсем еще молоды.
     - Я молод, - сказал он. - Но вы зовете меня отцом.
     - Это из вежливости.
     Он улыбнулся.
     - Правда, мне пора идти, - сказал он. - Вам от меня ничего не нужно? - спросил он с надеждой.
     - Нет. Только разговаривать с вами.
     - Я передам от вас привет всем нашим.
     - Спасибо за подарки.
     - Не стоит.
     - Приходите еще навестить меня.
     - Приду. До свидания. - Он потрепал меня по руке.
     - Прощайте, - сказал я на диалекте.
     - Ciao, - повторил он.
     В комнате было темно, и вестовой, который все время сидел в ногах постели, встал и пошел его проводить. Священник мне очень нравился, и я желал ему когда-нибудь возвратиться в Абруццы. В офицерской столовой ему отравляли жизнь, и он очень мило сносил это, но я думал о том, какой он у себя на родине. В Капракотта, рассказывал он, в речке под самым городом водится форель. Запрещено играть на флейте по ночам. Молодые люди поют серенады, и только играть на флейте запрещено. Я спросил - почему. Потому что девушкам вредно слушать флейту по ночам. Крестьяне зовут вас "дон" и снимают при встрече шляпу. Его отец каждый день охотится и заходит поесть в крестьянские хижины. Там это за честь считают. Иностранцу, чтобы получить разрешение на охоту, надо представить свидетельство, что он никогда не подвергался аресту. На Гран-Сассо-д'Италиа водятся медведи, но это очень далеко. Аквила - красивый город. Летом по вечерам прохладно, а весна в Абруццах самая прекрасная во всей Италии. Но лучше всего осень, когда можно охотиться в каштановых рощах. Дичь очень хороша, потому что питается виноградом. И завтрака с собой никогда не нужно брать, крестьяне считают за честь, если поешь у них в доме вместе с ними. Немного погодя я заснул. Глава двенадцатая
     Палата была длинная, с окнами по правой стене и дверью в углу, которая вела в перевязочную. Один ряд коек, где была и моя, стоял вдоль стены, напротив окон, а другой - под окнами, напротив стены. Лежа на левом боку, я видел дверь перевязочной. В глубине была еще одна дверь, в которую иногда входили люди. Когда у кого-нибудь начиналась агония, его койку загораживали ширмой так, чтобы никто не видел, как он умирает, и только башмаки и обмотки врачей и санитаров видны были из-под ширмы, а иногда под конец слышался шепот. Потом из-за ширмы выходил священник, и тогда санитары снова заходили за ширму и выносили оттуда умершего, с головой накрытого одеялом, и несли его вдоль прохода между койками, и кто-нибудь складывал ширму и убирал ее.
     В это утро палатный врач спросил меня, чувствую ли я себя в силах завтра выехать. Я сказал, что да. Он сказал, что в таком случае меня отправят рано утром. Для меня лучше, сказал он, совершить переезд теперь, пока еще не слишком жарко.
     Когда поднимали с койки, чтобы нести в перевязочную, можно было посмотреть в окно и увидеть новые могилы в саду. Там, у двери, выходящей в сад, сидел солдат, который мастерил кресты и писал на них имена, чины и названия полка тех, кто был похоронен в саду. Он также выполнял поручения раненых и в свободное время сделал мне зажигалку из пустого патрона от австрийской винтовки. Врачи были очень милые и казались очень опытными. Им непременно хотелось отправить меня в Милан. Нас торопились всех выписать и отправить в тыл, чтобы освободить все койки к началу наступления.
     Вечером, накануне моего отъезда из полевого госпиталя, пришел Ринальди и с ним наш главный врач. Они сказали, что меня отправляют в Милан, в американский госпиталь, который только что открылся. Ожидалось прибытие из Америки нескольких санитарных отрядов, и этот госпиталь должен был обслуживать их и всех других американцев в итальянской армии. В Красном Кресте их было много. Соединенные Штаты объявили войну Германии, но не Австрии.
     Итальянцы были уверены, что Америка объявит войну и Австрии, и поэтому они очень радовались приезду американцев, хотя бы просто служащих Красного Креста. Меня спросили, как я думаю, объявит ли президент Вильсон войну Австрии, и я сказал, что это вопрос дней. Я не знал, что мы имеем против Австрии, но казалось логичным, что раз объявили войну Германии, значит, объявят и Австрии. Меня спросили, объявим ли мы войну Турции. Я сказал: да, вероятно, мы объявим войну Турции. А Болгарии? Мы уже выпили несколько стаканов коньяку, и я сказал: да, черт побери, и Болгарии тоже и Японии. Как же так, сказали они, ведь Япония союзница Англии. Все равно, этим гадам англичанам доверять нельзя. Японцы хотят Гавайские острова, сказал я. А где это Гавайские острова? В Тихом океане. А почему японцы их хотят? Да они их и не хотят вовсе, сказал я. Это все одни разговоры. Японцы прелестный маленький народ, любят танцы и легкое вино. Совсем как французы, сказал майор. Мы отнимем у французов Ниццу и Савойю. И Корсику отнимем, и Адриатическое побережье, сказал Ринальди. К Италии возвратится величие Рима, сказал майор. Мне не нравится Рим, сказал я. Там жарко и полно блох. Вам не нравится Рим? Нет, я люблю Рим. Рим - мать народов. Никогда не забуду, как Ромул сосал Тибр. Что? Ничего. Поедемте все в Рим. Поедемте в Рим сегодня вечером и больше не вернемся. Рим - прекрасный город, сказал майор. Отец и мать народов, сказал я. Roma женского рода, сказал Ринальди. Roma не может быть отцом. А кто же тогда отец? Святой дух? Не богохульствуйте. Я не богохульствую, я прошу разъяснения. Вы пьяны, бэби. Кто меня напоил? Я вас напоил, сказал майор. Я вас напоил, потому что люблю вас и потому что Америка вступила в войну. Дальше некуда, сказал я. Вы утром уезжаете, бэби, сказал Ринальди. В Рим, сказал я. Нет, в Милан, сказал майор, в "Кристаль-Палас", в "Кова", к Кампари, к Биффи, в Galleria. Счастливчик. В "Гран-Италиа", сказал я, где я возьму взаймы у Жоржа. В "Ла Скала", сказал Ринальди. Вы будете ходить в "Ла Скала". Каждый вечер, сказал я. Вам будет не по карману каждый вечер, сказал майор. Билеты очень дороги. Я выпишу предъявительский чек на своего дедушку, сказал я. Какой чек? Предъявительский. Он должен уплатить, или меня посадят в тюрьму. Мистер Кэнингэм в банке устроит мне это. Я живу предъявительскими чеками. Неужели дедушка отправит в тюрьму патриота-внука, который умирает за спасение Италии? Да здравствует американский Гарибальди, сказал Ринальди. Да здравствуют предъявительские чеки, сказал я. Не надо шуметь, сказал майор. Нас уже несколько раз просили не шуметь. Так вы правда завтра едете, Федерико? Я же вам говорил, он едет в американский госпиталь, сказал Ринальди. К красоткам сестрам. Не то что бородатые сиделки полевого госпиталя. Да, да, сказал майор, я знаю, что он едет в американский госпиталь. Мне не мешают бороды, сказал я. Если кто хочет отпустить бороду - на здоровье. Отчего бы вам не отпустить бороду, signor maggiore? Она не влезет в противогаз. Влезет. В противогаз все влезет. Я раз наблевал в противогаз. Не так громко, бэби, сказал Ринальди. Мы все знаем, что вы были на фронте. Ах вы, милый бэби, что я буду делать, когда вы уедете? Нам пора, сказал майор. А то начинаются сентименты. Слушайте, у меня для вас есть сюрприз. Ваша англичанка. Знаете? Та, к которой вы каждый вечер ходили в английский госпиталь? Она тоже едет в Милан. Она и еще одна сестра едут на службу в американский госпиталь. Из Америки еще не прибыли сестры. Я сегодня говорил с начальником их riparto (1). У них слишком много женщин здесь, на фронте. Решили отправить часть в тыл. Как это вам нравится, бэби? Ничего? А? Будете жить в большом городе и любезничать со своей англичанкой. Почему я не ранен? Еще успеете, сказал я. Нам пора, сказал майор. Мы пьем и шумим и беспокоим Федерико. Не уходите. Нет, нам пора. До свидания. Счастливый путь. Всего хорошего. Ciao. Ciao. Ciao. Поскорее возвращайтесь, бэби. Ринальди поцеловал меня. От вас пахнет лизолом. До свидания, бэби. До свидания. Всего хорошего. Майор похлопал меня по плечу. Они вышли на цыпочках. Я чувствовал, что совершенно пьян, но заснул.


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ] [ 17 ]

/ Полные произведения / Хемингуэй Э. / Прощай, оружие!


Смотрите также по произведению "Прощай, оружие!":


Заказать сочинение      

Мы напишем отличное сочинение по Вашему заказу всего за 24 часа. Уникальное сочинение в единственном экземпляре.

100% гарантии от повторения!

2003-2019 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis