Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Хемингуэй Э. / Прощай, оружие!

Прощай, оружие! [12/17]

  Скачать полное произведение

    - Из Гориции, - сказал Пиани. - Я знаю эти машины.
     - Они опередили нас.
     - Они раньше выехали.
     - Странно. Где же шоферы?
     - Где-нибудь впереди.
     ---------------------------------------
     (1) Да здравствует мир! (итал.)
     (2) По домам! (итал.)
     - Немцы остановились под Удине, - сказал я. - Мы все перейдем реку.
     - Да, - сказал Пиани. - Вот почему я и думаю, что война будет продолжаться.
     - Немцы могли продвинуться дальше, - сказал я. - Странно, почему они не продвигаются дальше.
     - Не понимаю. Я ничего не понимаю в этой войне.
     - Вероятно, им пришлось дожидаться обоза.
     - Не понимаю, - сказал Пиани. Один, он стал гораздо деликатней. В компании других шоферов он был очень невоздержан на язык.
     - Вы женаты, Луиджи?
     - Вы ведь знаете, что я женат.
     - Не потому ли вы не захотели сдаться в плен?
     - Отчасти и потому. А вы женаты, tenente?
     - Нет.
     - - Бонелло тоже нет.
     - Нельзя все объяснять только тем, что человек женат или не женат. Но женатому, конечно, хочется вернуться к жене, - сказал я. Мне нравилось разговаривать о женах.
     - Да.
     - Как ваши ноги?
     - Болят.
     Перед самым рассветом мы добрались до берега Тальяменто и свернули вдоль вздувшейся реки к мосту, по которому шла переправа.
     - Должны бы закрепиться на этой реке, - сказал Пиани. В темноте казалось, что река вздулась очень высоко. Вода бурлила, и русло как будто расширилось. Деревянный мост был почти в три четверти мили длиной, и река, которая обычно узкими протоками бежала в глубине по широкому каменистому дну, поднялась теперь почти до самого деревянного настила. Мы прошли по берегу и потом смешались с толпой, переходившей мост. Медленно шагая под дождем, в нескольких футах от вздувшейся реки, стиснутый плотно в толпе, едва не натыкаясь на зарядный ящик впереди, я смотрел в сторону и следил за рекой. Теперь, когда пришлось равнять свой шаг по чужим, я почувствовал сильную усталость. Оживления не было при переходе через мост. Я подумал, что было бы, если бы днем сюда сбросил бомбу самолет.
     - Пиани! - сказал я.
     - Я здесь, tenente. - В толчее он немного ушел от меня вперед. Никто не разговаривал. Каждый старался перейти как можно скорей, думал только об этом. Мы уже почти перешли. В конце моста, по обе стороны, стояли с фонарями офицеры и карабинеры. Их силуэты чернели на фоне неба. Когда мы подошли ближе, я увидел, как один офицер указал на какого-то человека в колонне. Карабинер пошел за ним и вернулся, держа его за плечо. Он повел его в сторону от дороги. Мы почти поравнялись с офицерами. Они всматривались в каждого проходившего в колонне, иногда переговариваясь друг с другом, выступая вперед, чтобы осветить фонарем чье-нибудь лицо. Еще одного взяли как раз перед тем, как мы поравнялись с ними. Это был подполковник. Я видел звездочки на его рукаве, когда его осветили фонарем. У него были седые волосы, он был низенький и толстый. Карабинеры потащили его в сторону от моста. Когда мы поравнялись с офицерами, я увидел, что они смотрят на меня. Потом один указал на меня и что-то сказал карабинеру. Я увидел, что карабинер направляется в мою сторону, проталкиваясь ко мне сквозь крайние ряды коллоны, потом я почувствовал, что он ухватил меня за ворот.
     - В чем дело? - спросил я и ударил его по лицу. Я увидел его лицо под шляпой, подкрученные кверху усы и кровь, стекавшую по щеке. Еще один нырнул в толпу, пробираясь к нам.
     - В чем дело? - спросил я. Он не отвечал. Он выбирал момент, готовясь схватить меня. Я сунул руку за спину, чтоб достать пистолет. - Ты что, не знаешь, что не смеешь трогать офицера?
     Второй схватил меня сзади и дернул мою руку так, что чуть не вывихнул ее. Я обернулся к нему, и тут первый обхватил меня за шею. Я бил его ногами и левым коленом угодил ему в пах.
     - В случае сопротивления стреляйте, - услышал я чей-то голос.
     - Что это значит? - попытался я крикнуть, но мой голос прозвучал глухо. Они уже оттащили меня на край дороги.
     - В случае сопротивления стреляйте, - сказал офицер. - Уведите его.
     - Кто вы такие?
     - После узнаете.
     - Кто вы такие?
     - Полевая жандармерия, - сказал другой офицер.
     - Почему же вы не просили меня подойти, вместо того чтоб напускать на меня эти самолеты?
     Они не ответили. Они не обязаны были отвечать. Они были - полевая жандармерия.
     - Отведите его туда, где все остальные, - сказал первый офицер. - Слышите, он говорит по-итальянски с акцентом.
     - С таким же, как и ты, сволочь, - сказал я.
     - Отведите его туда, где остальные, - сказал первый офицер.
     Меня повели мимо офицеров в сторону от дороги на открытое место у берега реки, где стояла кучка людей. Когда мы шли, в той стороне раздались выстрелы. Я видел ружейные вспышки и слышал залп. Мы подошли. Четверо офицеров стояли рядом, и перед ними, между двумя карабинерами, какой-то человек. Немного дальше группа людей под охраной карабинеров ожидала допроса. Еще четыре карабинера стояли возле допрашивавших офицеров, опершись на свои карабины. Эти карабинеры были в широкополых шляпах. Двое, которые меня привели, подтолкнули меня к группе, ожидавшей допроса. Я посмотрел на человека, которого допрашивали. Это был маленький толстый седой подполковник, взятый в колонне. Офицеры вели допрос со всей деловитостью, холодностью и самообладанием итальянцев, которые стреляют, не опасаясь ответных выстрелов.
     - Какой бригады?
     Он сказал.
     - Какого полка?
     Он сказал.
     - Почему вы не со своим полком?
     Он сказал.
     - Вам известно, что офицер всегда должен находиться при своей части?
     Ему было известно.
     Больше вопросов не было. Заговорил другой офицер.
     - Из-за вас и подобных вам варвары вторглись в священные пределы отечества.
     - Позвольте, - сказал подполковник.
     - Предательство, подобное вашему, отняло у нас плоды победы.
     - Вам когда-нибудь случалось отступать? - спросил подполковник.
     - Итальянцы не должны отступать.
     Мы стояли под дождем и слушали все это. Мы стояли против офицеров, а арестованный впереди нас и немного в стороне.
     - Если вы намерены расстрелять меня, - сказал подполковник, - прошу вас, расстреливайте сразу, без дальнейшего допроса. Этот допрос нелеп. - Он перекрестился. Офицеры заговорили между собой. Один написал что-то на листке блокнота.
     - Бросил свою часть, подлежит расстрелу, - сказал он.
     Два карабинера повели подполковника к берегу. Он шел под дождем, старик с непокрытой головой, между двумя карабинерами. Я не смотрел, как его расстреливали, но я слышал залп. Они уже допрашивали следующего. Это тоже был офицер, отбившийся от своей части. Ему не разрешили дать объяснения. Он плакал, когда читали приговор, написанный на листке из блокнота, и они уже допрашивали следующего, когда его расстреливали. Они все время спешили заняться допросом следующего, пока только что допрошенного расстреливали у реки. Таким образом, было совершенно ясно, что они тут уже ничего не могут поделать. Я не знал, ждать ли мне допроса или попытаться бежать немедленно. Совершенно ясно было, что я немец в итальянском мундире. Я представлял себе, как работает их мысль, если у них была мысль и если она работала. Это все были молодые люди, и они спасали родину. Вторая армия заново формировалась у Тальяменто. Они расстреливали офицеров в чине майора и выше, которые отбились от своих частей. Заодно они также расправлялись с немецкими агитаторами в итальянских мундирах. Они были в стальных касках. Несколько карабинеров были в таких же. Другие карабинеры были в широкополых шляпах. Самолеты - так их у нас называли. Мы стояли под дождем, и нас по одному выводили на допрос и на расстрел. Ни один из допрошенных до сих пор не избежал расстрела. Они вели допрос с неподражаемым бесстрастием и законоблюстительским рвением людей, распоряжающихся чужой жизнью, в то время каких собственной ничто не угрожает. Они допрашивали сейчас полковника линейного полка. Только что привели еще трех офицеров.
     - Где ваш полк?
     Я взглянул на карабинеров. Они смотрели на новых арестованных. Остальные смотрели на полковника. Я нырнул, проскочил между двумя конвойными и бросился бежать к реке, пригнув голову. У самого берега я споткнулся и с сильным плеском сорвался в воду. Вода была очень холодная, и я оставался под ней, сколько мог выдержать. Я чувствовал, как меня уносит течением, и я оставался под водой до тех пор, пока мне не показалось, что я уже не смогу всплыть. Я всплыл на поверхность, перевел дыхание и в ту же минуту снова ушел под воду. В полной форма и в башмаках нетрудно было оставаться под водой. Когда я всплыл во второй раз, я увидел впереди себя бревно, и догнал его, и ухватился за него одной рукой. Я спрятал за ним голову и даже не пытался выглянуть. Я не хотел видеть берег. Я слышал выстрелы, когда бежал и когда всплыл первый раз. Звук их доносился до меня, когда я плыл под самой поверхностью воды. Сейчас выстрелов не было. Бревно колыхалось на воде, и я держался за него одной рукой. Я посмотрел на берег. Казалось, он очень быстро уходил назад. По реке плыло много лесу. Вода была очень голодная. Мы миновали островок, поросший кустарником. Я ухватился за бревно обеими руками, и оно понесло меня по течению. Берега теперь не было видно. Глава тридцать первая
     Никогда не знаешь, сколько времени плывешь по реке, если течение быстрое. Кажется, что долго, а на самом деле, может быть, очень мало. Вода была холодная и стояла очень высоко, и по ней проплывало много разных вещей, смытых с берега во время разлива. По счастью, мне попалось тяжелое бревно, которое могло служить опорой, и я вытянулся в ледяной воде, положив подбородок на край бревна и стараясь как можно легче держаться обеими руками. Я боялся судорог, и мне хотелось, чтобы нас отнесло к берегу. Мы плыли вниз по реке, описывая длинную кривую. Уже настолько рассвело, что можно было разглядеть прибрежные кусты. Впереди был поросший кустарником остров, и течение отклонялось к берегу. У меня была мысль снять башмаки и одежду и достигнуть берега вплавь, но я решил, что не нужно. Я все время не сомневался, что как-нибудь попаду на берег, и мне трудно придется, если я останусь босиком. Необходимо было как-нибудь добраться до Местре.
     Берег приблизился, потом откачнулся назад, потом приблизился снова. Мы теперь плыли медленнее. Берег был уже совсем близко. Можно было разглядеть каждую веточку ивняка. Бревно медленно повернулось, так что берег оказался позади меня, и я понял, что мы попали в водоворот. Мы медленно кружились на месте. Когда берег снова стал виден, уже совсем близко, я попробовал, держась одной рукой, другой загребать к берегу, помогая ногами, но мне не удалось подвести бревно ближе. Я боялся, что нас отнесет на середину, и, держась одной рукой, я подтянул ноги так, что они уперлись в бревно, и с силой оттолкнулся к берегу. Я видел кусты, но, несмотря на инерцию и на усилия, которые я делал, меня течением относило в сторону. Мне стало очень страшно, что я утону из-за башмаков, но я работал изо всех сил и боролся с водой, и когда я поднял глаза, берег шел на меня, и, преодолевая грозную тяжесть ног, я продолжал работать и плыть, пока не достиг его. Я уцепился за ветвь ивы и повис, не в силах. подтянуться кверху, но я знал теперь, что не утону. На бревне мне ни разу не приходило в голову, что я могу утонуть. Меня всего подвело и мутило от напряжения, и я держался за ветки и ждал. Когда мутить перестало, я немного продвинулся вперед и опять отдохнул, обхватив руками куст, крепко вцепившись в ветки. Потом я вылез из воды, пробрался сквозь ивняк и очутился на берегу. Уже почти рассвело, и никого не было видно. Я лежал плашмя на земле и слушал шум реки и дождя.
     Немного погодя я встал и пошел вдоль берега. Я знал, что до Латизаны нет ни одного моста. Я считал, что нахожусь, вероятно, против Сан-Вито. Я стая раздумывать о том, что мне делать. Впереди был канал, подходивший к реке. Я пошел туда. Никого вокруг не было видно, и я сел под кустами на самом берегу канала, и снял башмаки, и вылил из них воду. Я снял френч, вынул из бокового кармана бумажник с насквозь промокшими документами и деньгами и потом выжал френч. Я снял брюки и выжал их тоже, потом рубашку и нижнее белье. Я долго шлепал и растирал себя ладонями, потом снова оделся. Кепи я потерял.
     Прежде чем надеть френч, я спорол с рукавов суконные звездочки и положил их в боковой карман вместе с деньгами. Деньги намокли, но были целы. Я пересчитал их. Всего было три с лишним тысячи лир. Вся одежда была мокрая и липкая, и я размахивал руками, чтобы усилить кровообращение. На мне было шерстяное белье, и я решил, что не простужусь, если буду все время в движении. Пистолет у меня отняли на дороге, и я спрятал кобуру под френч. Я был без плаща, и мне было холодно под дождем. Я пошел по берегу канала. Уже совсем рассвело, и кругом было мокро, плоско и уныло. Поля были голые и мокрые; далеко за полями торчала в небе колокольня. Я вышел на дорогу. Впереди на дороге я увидел отряд пехоты, который шел мне навстречу. Я, прихрамывая, тащился по краю дороги, и солдаты прошли мимо и не обратили на меня внимания. Это была пулеметная часть, направлявшаяся к реке. Я пошел дальше.
     В этот день я пересек венецианскую равнину. Это ровная низменная местность, и под дождем она казалась еще более плоской. Со стороны моря там лагуны и очень мало дорог. Все дороги идут по устьям рек к морю, и чтобы пересечь равнину, нужно идти тропинками вдоль каналов. Я пробирался по равнине с севера на юг и пересек две железнодорожные линии и много дорог, и наконец одна тропинка привела меня к линии, которая проходила по краю лагуны. Это была Триест-Венецианская магистраль, с высокой прочной насыпью, широким полотном и двухколейным путем. Немного дальше был полустанок, и я увидел часовых на посту. В другой стороне был мост через речку, впадавшую в лагуну. У моста тоже был часовой. Когда я шел полем на север, я видел, как по этому пути прошел поезд. На плоской равнине он был виден издалека, и я решил, что, может быть, мне удастся здесь вскочить в поезд, идущий из Портогруаро. Я посмотрел на часовых и лег на откосе у самого полотна, так что мне был виден весь путь в обе стороны. Часовой у моста сделал несколько шагов вдоль пути по направлению ко мне, потом повернулся и пошел назад, к мосту.
     Голодный, я лежал и ждал поезда. Тот, который я видел издали, был такой длинный, что паровоз тянул его очень медленно, и я был уверен, что мог бы вскочить на ходу. Когда я уже почти потерял надежду, я увидел приближающийся поезд. Паровоз шел прямо на меня, постепенно увеличиваясь. Я оглянулся на часового. Он ходил у ближнего конца моста, но по ту сторону пути. Таким образом, поезд, подойдя, должен был закрыть меня от него. Я следил за приближением паровоза. Он шел, тяжело пыхтя. Я видел, что вагонов очень много. Я знал, что в поезде есть охрана, и хотел разглядеть, где она, но не мог, потому что боялся, как бы меня не заметили. Паровоз уже почти поравнялся с тем местом, где я лежал. Когда он прошел мимо, тяжело пыхтя и отдуваясь даже на ровном месте, и машинист уже не мог меня видеть, я встал и шагнул ближе к проходящим вагонам. Если охрана смотрит из окна, я внушу меньше подозрений, стоя на виду у самых рельсов. Несколько закрытых товарных вагонов прошло мимо. Потом я увидел приближавшийся низкий открытый вагон, из тех, которые здесь называют гондолами, сверху затянутый брезентом. Я почти пропустил его мимо, потом подпрыгнул и ухватился за боковые поручни и подтянулся на руках. Потом сполз на буфера между гондолой и площадкой следующего, закрытого товарного вагона. Я был почти уверен, что меня никто не видел. Я присел, держась за поручни, ногами упираясь в сцепку. Мы уже почти поравнялись с мостом. Я вспомнил про часового. Когда мы проезжали, он взглянул на меня. Он был совсем еще мальчик, и слишком большая каска сползала ему на глаза. Я высокомерно посмотрел на него, и он отвернулся. Он подумал, что я из поездной бригады.
     Мы проехали мимо. Я видел, как он, все еще беспокойно, следил за проходившими вагонами, и я нагнулся посмотреть, как прикреплен брезент. По краям были кольца, и он был привязан веревкой. Я вынул нож, перерезал веревку и просунул руку внутрь. Твердые выпуклости торчали под брезентом, намокшим от дождя. Я поднял голову и поглядел вперед. На площадке переднего вагона был солдат из охраны, но он смотрел в другую сторону. Я отпустил поручни и нырнул под брезент. Я ударился лбом обо что-то так, что у меня потемнело в глазах, и я почувствовал на лице кровь, но залез глубже и лег плашмя. Потом я повернулся назад и снова прикрепил брезент.
     Я лежал под брезентом вместе с орудиями. От них опрятно пахло смазкой и керосином. Я лежал и слушал шум дождя по брезенту и перестук колес на ходу. Снаружи проникал слабый свет, и я лежал и смотрел на орудия. Они были в брезентовых чехлах. Я подумал, что, вероятно, они отправлены из третьей армии. На лбу у меня вспухла шишка, и я остановил кровь, лежа неподвижно, чтобы дать ей свернуться, и потом сцарапал присохшую кровь, не тронув только у самой раны. Это было не больно. У меня не было носового платка, но я ощупью смыл остатки присохшей крови дождевой водой, которая стекала с брезента, и дочиста вытер рукавом. Я не должен был внушать подозрения своим видом. Я знал, что мне нужно будет выбраться до прибытия в Местре, потому что кто-нибудь придет взглянуть на орудия. Орудий было слишком мало, чтоб их терять или забывать. Меня мучил лютый голод. Глава тридцать вторая
     Я лежал на досках платформы под брезентом, рядом с орудиями, мокрый, озябший и очень голодный. В конце концов я перевернулся и лег на живот, положив голову на руки. Колено у меня онемело, но, в общем, я не мог на него пожаловаться. Валентини прекрасно сделал свое дело. Я проделал половину отступления пешком и проплыл кусок Тальяменто с его коленом. Это и в самом деле было его колено. Другое колено было мое. Доктора проделывают всякие штуки с вашим телом, и после этого оно уже не ваше. Голова была моя, и все, что в животе, тоже. Там было очень голодно. Я чувствовал, как все там выворачивается наизнанку. Голова была моя, но не могла ни работать, ни думать; только вспоминать, и не слишком много вспоминать.
     Я мог вспоминать Кэтрин, но я знал, что сойду с ума, если буду думать о ней, не зная, придется ли мне ее увидеть, и я старался не думать о ней, только совсем немножко о ней, только под медленный перестук колес о ней, и свет сквозь брезент еле брезжит, и я лежу с Кэтрин на досках платформы. Жестко лежать на досках платформы, в мокрой одежде, и мыслей нет, только чувства, и слишком долгой была разлука, и доски вздрагивают раз от раза, и тоска внутри, и только мокрая одежда липнет к телу, и жесткие доски вместо жены.
     Нельзя любить доски товарной платформы, или орудия в брезентовых чехлах с запахом смазки и металла, или брезент, пропускающий дождь, хотя под брезентом с орудиями очень приятно и славно; но вся твоя любовь - к кому-то, кого здесь даже и вообразить себе нельзя; слишком холодным и ясным взглядом смотришь теперь перед собой, скорей даже не холодным, а ясным и пустым. Лежишь на животе и смотришь перед собой пустым взглядом, после того, что видел, как одна армия отходила назад, а другая надвигалась. Ты дал погибнуть своим машинам и людям, точно служащий универсального магазина, который во время пожара дал погибнуть товарам своего отдела. Однако имущество не было застраховано. Теперь ты с этим разделался. У тебя больше нет никаких обязательств. Если после пожара в магазине расстреливают служащих за то, что они говорят с акцентом, который у них всегда был, никто, конечно, не вправе ожидать, что служащие возвратятся, как только торговля откроется снова. Они поищут другой работы - если можно рассчитывать на другую работу и если их не поймает полиция.
     Гнев смыла река вместе с чувством долга. Впрочем, это чувство прошло еще тогда, когда рука карабинера ухватила меня за ворот. Мне хотелось снять с себя мундир, хоть я не придавал особого значения внешней стороне дела. Я сорвал звездочки, но это было просто ради удобства. Это не было вопросом чести. Я ни к кому не питал злобы. Просто я с этим покончил. Я желал им всяческой удачи. Среди них были и добрые, и храбрые, и выдержанные, и разумные, и они заслуживали удачи. Но меня это больше не касалось, и я хотел, чтобы этот проклятый поезд прибыл уже в Местре, и тогда я поем и перестану думать. Я должен перестать.
     Пиани скажет, что меня расстреляли. Они обыскивают карманы расстрелянных и забирают их документы. Моих документов они не получат. Может быть, меня сочтут утонувшим. Интересно, что сообщат в Штаты. Умер от ран и иных причин. Черт, до чего я голоден. Интересно, что сталось с нашим священником. И с Ринальди. Наверно, он в Порденоне. Если они не отступили еще дальше. Да, теперь я его уже никогда не увижу. Теперь я никого из них никогда не увижу. Та жизнь кончилась. Едва ли у него сифилис. Во всяком случае, это, говорят, не такая уж серьезная болезнь, если захватить вовремя. Но он беспокоится. Я бы тоже беспокоился. Всякий бы беспокоился.
     Я создан не для того, чтобы думать. Я создан для того, чтобы есть. Да, черт возьми. Есть, и пить, и спать с Кэтрин. Может быть, сегодня. Нет, это невозможно. Но тогда завтра, и хороший ужин, и простыни, и никогда больше не уезжать, разве только вместе. Придется, наверно, уехать очень скоро. Она поедет. Я знал, что она поедет. Когда мы поедем? Вот об этом можно было подумать. Становилось темно. Я лежал и думал, куда мы поедем. Много было разных мест.
     * КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ *
    Глава тридцать третья
     Я соскочил с поезда в Милане, как только он замедлил ход, подъезжая к станции рано утром, еще до рассвета. Я пересек полотно, и прошел между какими-то строениями, и спустился на улицу. Одна закусочная была открыта, и я вошел выпить кофе. Там пахло ранним утром, сметенной пылью, ложечками в стаканах с кофе и мокрыми следами стаканов с вином. У стойки стоял хозяин. За столиком сидели два солдата. Я подошел к стойке и выпил стакан кофе и съел кусок хлеба. Кофе был серый от молока, и я хлебной корочкой снял пенку. Хозяин посмотрел на меня.
     - Хотите стакан граппы?
     - Нет, спасибо.
     - За мой счет, - сказал он и налил небольшой стаканчик и подвинул его ко мне. - Что нового на фронте?
     - Не знаю.
     - Они пьяны, - сказал он, указывая на солдат за столиком. Этому можно было поверить. Было видно, что они пьяны.
     - Рассказывайте, - сказал он. - Что нового на фронте?
     - Ничего я не знаю о фронте.
     - Я видел, как вы спускались. Вы спрыгнули с поезда.
     - Идет отступление.
     - Я читаю газеты. А нового что? Конец скоро?
     - Не думаю.
     Он подлил в стакан граппы из пузатой бутылки. - Если у вас не все в порядке, - сказал он, - я могу спрятать вас.
     - У меня все в порядке.
     - Если у вас не все в порядке, поживите здесь.
     - Где здесь?
     - В моем доме. Многие живут здесь. У кого не все в порядке, те часто живут здесь.
     - А таких много?
     - Смотря о чем речь. Вы из Южной Америки?
     - Нет.
     - По-испански говорите?
     - Немного.
     Он вытер стойку.
     - Перейти границу теперь трудно, но все-таки возможно.
     - Я не собираюсь переходить.
     - Вы можете жить здесь, сколько вам захочется. Вы увидите, что я за человек.
     - Сейчас мне надо идти, но я запомню адрес и вернусь.
     Он покачал головой.
     - Вы не вернетесь, раз вы так говорите. Я думал, у вас правда не все в порядке.
     - У меня все в порядке. Но всегда приятно иметь адрес друга.
     Я положил на стойку десять лир в уплату за кофе.
     - Выпейте со мной граппы, - сказал я.
     - Это не обязательно.
     - Выпейте.
     Он налил два стакана.
     - Помните, - сказал он. - Приходите сюда. Не доверяйтесь никому другому. Здесь вам будет хорошо.
     - Я в этом уверен.
     - Вы уверены?
     - Да.
     Он внимательно посмотрел на меня.
     - Тогда позвольте сказать вам одну вещь. Не разгуливайте в этом мундире.
     - Почему?
     - На рукавах ясно видны места, откуда спороты звездочки. Сукно другого цвета.
     Я промолчал.
     - Если у вас нет бумаг, я могу достать вам бумаги.
     - Какие бумаги?
     - Отпускное свидетельство.
     - Мне не нужны бумаги. У меня есть бумаги.
     - Хорошо, - сказал он. - Но если вам нужны бумаги, я могу достать вам все, что угодно.
     - Сколько стоят такие бумаги?
     - Смотря что именно. Цена умеренная.
     - Сейчас мне ничего не нужно.
     Он пожал плечами.
     - У меня все как следует, - сказал я.
     Когда я выходил, он сказал:
     - Не забывайте, что я ваш друг.
     - Не забуду.
     - Еще увидимся.
     - Непременно, - сказал я.
     Выйдя, я обогнул вокзал, где могла быть военная полиция, и нанял экипаж у ограды маленького парка. Я дал кучеру адрес госпиталя. Приехав в госпиталь, я вошел в каморку швейцара. Его жена расцеловала меня. Он пожал мне руку.
     - Вы вернулись! Вы невредимы!
     - Да.
     - Вы завтракали?
     - Да.
     - Как ваше здоровье, tenente? Как здоровье? - спрашивала жена.
     - Прекрасно.
     - Может быть, позавтракаете с нами?
     - Нет, спасибо. Скажите, мисс Баркли сейчас в госпитале?
     - Мисс Баркли?
     - Сестра-англичанка.
     - Его милая, - сказала жена. Она потрепала меня по плечу и улыбнулась.
     - Нет, - сказал швейцар. - Она уехала.
     У меня упало сердце.
     - Вы уверены? Я говорю о молодой англичанке - высокая, блондинка.
     - Я уверен. Она поехала в Стрезу.
     - Когда она уехала?
     - Два дня тому назад, вместе с другой сестрой-англичанкой.
     - Так, - сказал я. - Я хочу попросить вас кое о чем. Никому не говорите, что вы меня видели. Это крайне важно.
     - Я не скажу никому, - сказал швейцар.
     Я протянул ему бумажку в десять лир. Он оттолкнул ее.
     - Я обещал вам, что не скажу никому, - сказал он. - Мне денег не надо.
     - Чем мы можем помочь вам, signor tenente? - спросила его жена.
     - Только этим, - сказал я.
     - Мы будем немы, - сказал швейцар. - Вы мне дайте знать, если что-нибудь понадобится.
     - Хорошо, - сказал я. - До свидания. Еще увидимся.
     Они стояли в дверях, глядя мне вслед.
     Я сел в экипаж и дал кучеру адрес Симмонса, того моего знакомого, который учился петь.
     Симмонс жил на другом конце города, близ Порта-Маджента. Он лежал в постели и был еще совсем сонный, когда я пришел к нему.
     - Ужасно рано вы встаете, Генри, - сказал он.
     - Я приехал ранним поездом.
     - Что это за история с отступлением? Вы были на фронте? Хотите сигарету? Вон там, в ящике на столе.
     Комната была большая, с кроватью у стены, роялем в противоположном углу, комодом и столом. Я сел на стул возле кровати. Симмонс сидел, подложив подушки под спину, и курил.
     - Плохие у меня дела, Сим, - сказал я.
     - У меня тоже, - сказал он. - У меня всегда плохие дела. Курить не хотите?
     - Нет, - сказал я. - Что нужно для того, чтобы уехать в Швейцарию?
     - Вам? Вас итальянцы не выпустят за границу.
     - Да. Это я знаю. Ну, а швейцарцы? Как поступят швейцарцы?
     - Они вас интернируют.
     - Я знаю. Но какая механика этого дела?
     - Никакой. Это очень просто. Вы можете ездить куда угодно. Нужно, кажется, только являться на проверку или что-то в этом роде. А что? Вас преследует полиция?
     - Пока еще не ясно.
     - Если не хотите говорить, не надо. Хотя любопытно было бы послушать. Здесь не бывает никаких происшествий. Я с треском провалился в Пьяченце.
     - Да что вы!
     - Да, да, очень скверно прошло. И ведь хорошо пел. Я собираюсь попробовать еще раз - здесь, в "Лирико".
     - Очень жаль, что мне не удастся послушать.
     - Вы страшно любезны. У вас что, серьезные неприятности?
     - Не знаю.
     - Если не хотите говорить, не надо. А почему вы здесь, а не на этом треклятом фронте?
     - Я решил, что с меня довольно.
     - Молодец. Я всегда знал, что вы не лишены здравого смысла. Я могу вам чем-нибудь помочь?
     - Вы так заняты.
     - Ничуть не бывало, дорогой Генри. Ничуть не бывало. Я буду рад чем-нибудь заняться.
     - Вы примерно моего роста. Не сходите ли вы купить для меня штатский костюм? У меня есть костюмы, но они все в Риме.
     - Да, ведь вы там жили раньше. Что за гнусное место! Как вы могли там жить?
     - Я хотел стать архитектором.
     - Самое неподходящее для этого место. Не покупайте ничего. Я вам дам все, что нужно. Я вас так разодену, что вы будете неотразимы. Идите вон туда, в гардеробную. Там есть стенной шкаф. Берите все, что вам понравится. И ничего вам не нужно покупать, дорогой мой.
     - Я бы все-таки охотнее купил, Сим.
     - Дорогой мой, мне гораздо легче отдать вам все, что я имею, чем идти за покупками. У вас есть паспорт? Без паспорта вы далеко не уедете.
     - Да. Мой старый паспорт при мне.
     - Тогда одевайтесь, дорогой мой, и вперед, в добрую старую Гельвецию.
     - Это все не так просто. Мне еще нужно в Стрезу.
     - Чего же лучше, дорогой мой! А там в лодочку - и прямым сообщением на другую сторону. Если б не мое пение, я поехал бы с вами. И поеду.


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ] [ 17 ]

/ Полные произведения / Хемингуэй Э. / Прощай, оружие!


Смотрите также по произведению "Прощай, оружие!":


2003-2019 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis