Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Астафьев В.П. / Прокляты и убиты

Прокляты и убиты [48/55]

  Скачать полное произведение

    Белым потоком хлынули послания в Перхурьево из-за реки Ковжи на имя Алевтины Сусловой. И какие послания! "Лети, листок, прямо на восток. Упади, листок, у любезных ног!.." Дело шло так складно, с такими душевными выражениями и разными умственными изречениями насчет счастья и любви, которые были обозначены лишь намеками, но все равно угадывались, и таился в них призыв, однако не настолько уж тонкий, чтобы не прочитывалось личное чувство и отношение к затронутому вопросу; "Что тужить, мой друг! Утро завтрашнее разрушит вашу печаль и уменьшит ваши страдания...", "Судьба того никогда не оставляет, кто тверд и решителен в предприятиях своих", "Натура ваша сотворена доброй и мягкосердечной, но только сдержанность ваша и холодность могут сослужить вам к несчастью и одиночеству". И так далее, и тому подобное. В конце любезного письма непременно уж загадки, да такие мудреные, что никак не отгадаешь: "Я молча говорю издалека с тобою, не слышу, не смотрю, но то, что видели и слышали, -- открою", "Сорву космату голову, выну сердце, дам пить -- будет уметь языком не всяк говорить", "Штучка-одноручка, носочек стальной, а хвост льняной!", "На ямке-ямке сто ям с ямкой", "Маленько, кругленько, в середине беленько, и горько, и сладко, и маслянисто".
     И, протомив день, порой и три дня "любезную даму сердца", сломленный мольбами, слал он за реку письменные отгадки: "Письмо", "Перо", "Игла", "Наперсток", "Орех".
     Лишь повоевав достаточно и достигнув чина сержанта, Финифатьев узнал название всему этому -- тактика! А в молодости он, однако, мало чего понимал в тактике и сделал перебор в культурном напоре. "Любезная дама сердца" из сил выходила, напрягаясь, чтобы так же складно и изысканно отвечать на послания "любезного друга сердца из села Кобылино", потому как имя пламенной революционерки Клары Цеткиной значилось на вывеске сельсовета, в протоколах собраний, на лозунгах и в разных отчетах, а в остальном приживалось туго, да и не приживется, пожалуй что. "Отдала колечко со правой руки, полюбила парнечка я из-за реки", -- лепетала Тина и доходила совсем уж до явного откровения: "Я сидела на лужку, писала тайности дружку. Я писала тайности про любовны крайности..."
     Но что это за изречения по сравнению с теми, которые обрушились на нее из-за Ковжи-реки. "Живи, лови минуты счастья, не унывай в седой тоске. Пройдут невзгоды и несчастья, ты улыбнешься солнцем мне!" По этой, только по этой причине стала казаться себе Тина недотепистой, отсталой, не раз плакала она сама об себе и об горькой своей участи, тем более что кобылинский кавалер из того же печатного наставления выучил всякие забавы и фокусы: как принести воды в дырявом ведре; как протолкнуть голову через кольцо; как снять с себя рубашку, не скидывая сюртука. Кроме того, он помнил святочные гадания, песни и полностью уж заменял на игрищах учительшу-затейницу, уехавшую учиться в город на киномеханика. Словом, кончилось все тем, что Тину-Алевтину утешать взялся перхурьевский архаровец Венька Сухоруков, имеющий бельмо на глазу и по этой причине не угодивший на войну, ныне заправлявший колхозной рыболовецкой бригадой.
     "Не бывать тому!" -- сказал себе кобылинский кавалер, и, сообщив "даме сердца" о том, что "змея ползет к человеку для уязвления, а вы лучше хорошенько бы рассмотрели и основывались на истине, а к пустым словам не прилеплялись, ибо в них яд сокрыт...", Финифатьев неделю при тусклой лампе переписывал наставления в тетрадь и подкинул труд в дом Сусловых.
     Снова пошла между Кобылино и Перхурьево такая переписка, что, захваченная ее бурным порывом и загадочной, небывалой страстью сочинительства, Тина отворотилась от перхурьевских ухажеров, от Веньки бельмастого и всяких иных воздыхателей. Вознегодовав, перхурьевские парни с двумя гармошками во главе с Венькой бельмастым прошлись по Кобылино, громко выкрикивая: "Как кобылински девицы, из отрепий, из кострицы, ходят задом наперед -- никто замуж не берет!.." Особенно дерзко вели себя перхурьевские парни под окнами активиста-комсомольца Пашки Финифатьева.
     Мы ребята -- ежики,
     У нас в кармане ножики,
     По две гирьки на весу,
     Левольвер на поясу!
     Но ничего уж не могло удержать двух пламенем объятых сердец, стремящихся в "лоно семейного очага", тем более, что в том же умном наставлении было как будто специально для них сказано: "Счастье -- не пирог, дожидаться нечего..."
     А и будучи женатыми, оставались они радыми друг другу и нет-нет да и затевали игру, им только и понятную, вгоняя родителей в сомнение насчет сохранности ума у молодых. "Счастье -- кипяток, разом обожжешься!" -- хитро сощурившись, бывало, начнет Алевтина Андреевна заманивать Павла в горницу. А он ей тут же: "Искусный плаватель и на море не утонет!" Украдкой, совсем уж тихо шепнет сваренным голосом голубица ясная: "Грех сладок, а человек падок!"
     Само собой, от игры такой пошли детки. И вот уж старшие сыновья, той вечной радостною игрой увлечены, пошли-поехали гулять, хотя и не было у них ранешных полезных наставлений, они все равно привели в дом молодух.
     Тетрадку, когда-то ей в Перхурьево посланную, Алевтина Андреевна сохранила. Вынет из сундука, шевеля губами, прочтет: "Счастье -- не голубь -- кого полюбит", уронит слезу на желтые листки, жалея о так быстро пролетевшей молодости, да и успокоится, норовя трудом своим изладить лучше жизнь другим людям -- детям своим.
     Еще какой-то миг Финифатьев удерживает видение -- супружницу свою драгоценную, с годами сделавшуюся дородней, но все голубицей ласковой глядящею. Он чувствует взгляд жалостливый, призывный, но то, что когда-то в наставлении означалось загадкою: "Что сильней всего на свете?" -- вдавливает Финифатьева в земляную щель, на смену приятным воспоминаниям наплывают темные, жуткие видения, подступает явь, которая страшнее снов. Видится ему зыбучее болото, по болоту тому, не увязая, хватаясь за горелые сосенки, бредет в белом халате медсестра обликом точь-в-точь Нелька Зыкова, что сулилась за ним приплыть, да что-то никак не плывет. На ходу она стряхивает градусник, навалившись на грудь сержанта, раздвигает зубы, расшеперивает рот, сует под язык градусник... нет, исправилась, градусник перенесла куда надо, под мышку, в рот-то закатился комочек земли, может, галька. Отчего же градусник-то шевелится? Холодно от градусника -- это спервоначала всегда так, пока не согреется градусник от тела, но чтоб шевелился... Да ведь это змея, болотная гадюка под мышку-то заползла, жует градусник кривыми зубами, треск стекла слышно...
     -- Аа-а-а-а! A-a-a! -- вскинулся Финифатьев. И что-то отпрыгнуло от него, мягко выпало из норки. -- Божечки! Крыса! -- зашевелились реденькие волосы на голове сержанта. Фашисты выжигают и рвут вдали древний город -- вся нечисть из него ринулась в бега, ей, нечисти, тоже жрать чего-то надо. Едят мертвых, у беспамятных носы и уши отгрызают.
     В штабной нише под козырьком сменились связисты. Отдежуривший связист уполз на обогретое место, на растертый бурьян, из-под праха которого обнажилась кореньями надолго уже остывшая земля. Выступивший на дежурство связист навесил на башку две телефонные трубки, пытался оживить печку, перенесенную из блиндажа (убить эту сваренную из броневого железа печку не могли даже доблестные минометчики обер-лейтенанта Болова), собрал с полу все, что может гореть, выдернув горсть ломаной полыни, долго бил кресалом, рассыпая искры во тьме, раздувая трут или старый бинт, свернутый трубочкой с ваткой в середине, наконец, добыл огня, поджег бурьянок в печке и, завороженно стоя на коленях, неотрывно смотрел на огонек, вроде бы пытаясь постигнуть тайну его или просто порадоваться огоньку с горьким, полынным дымком, отдающему пусть и слабенькое, но не предвещающее смерти тепло. Из тьмы, зачуяв запах дыма, выступил постовой, вывернул карманы, кисет, выбирая из пыльных уголков золотинки табака, попросил связиста то же сделать.
     "Да некурящий я", -- отозвался Шестаков, -- но на всякий случай все же вывернул карманы штанов. На нем, кроме нижнего белья, все было с чужого, мертвого тела, так, может, прежний хозяин одежи был курящим человеком. "Нет, ничего нету,-- тихо уронил он, -- и печка прогорела". Подумал, может, от разбитого блиндажа немецких минометчиков остались щепки какие, головешки ли, попросил часового сходить туда. "Ладно", -- согласился постовой, намявши в горсть полыни, он смешал ее с табачной пылью, прикурил, захлебнулся едучей горечью дыма, сердито бросил цигарку и какое-то время стоял перед печуркой на коленях.
     Лешка хотел сделать поверку, но вспомнил, что сделал ее уже, вступив на дежурство, придумывал занятие, которое помогло бы отогнать сон. У опытного связиста существуют десятки дел и уловок, чтобы занять себя ими на дежурстве, которое за делами проходит быстрее, но главное -- не дает уснуть. В свете дня писать письмо, починять штаны и рубахи, ковыряться в запасном телефонном аппарате, изолировать провод, укреплять заземлитель. Кто читающий и запасся старыми газетами, прихватил где-нибудь книгу, тот убивает время за чтением. Но коли ты выспавшийся, сытый -- вспоминается кое-что из прошлой жизни, такое, что манит заняться Дунькой Кулаковой, -- грешку этому шибко подвержены связисты.
     На Брянском фронте, помнит Лешка, до дыр зачитали оставшуюся с зимы в окопах "Историю ВКП(б)" -- до чего же нудная и противная книга, но читать-то нечего, вот и мозолили ее, с бумагой плохо сделалось, начали ее курить -- и тут нелады -- напечатана на дорогой, толстой бумаге, на цигарках при затяжке она воспламенялась, обжигала брови и глаза. Пользуясь ситуацией, солдаты громко кляли книгу, самое вэкэпэбэ, и никто из чинодралов придраться не мог -- брань совершенно обоснована.
     Много занятий у опытного связиста, главное из них -- треп. За этот грех шишек насобирает связист полну голову: уснет или затокуется на телефоне дежурный, прозевает командира, тот ему немедля завезет телефонной трубкой по башке. У новых телефонных аппаратов трубки эбонитовые, легкие, от них, если стукнут по башке -- один только звон, шишек же нету, кроме того, трубки эбонитовые хрупкие, и, если отец-командир переусердствует -- трубка растрескается, когда и вовсе рассыплется. Связисты соберут трубку, изоляционной лентой обмотают, проволочками разными скрепят, но качество техники уже нарушено, мембрана в трубке катается при разговоре, чего-то дребезжит и замыкает. Взовьется товарищ командир: "Что со связью?!"
     "Сами же об мою голову трубку разбили, сами вот теперь и работайте, как хотите".
     У старого, заслуженного, поди-ко еще с царских времен телефонного аппарата ящик тяжелый, трубка с деревянной ручкой, зимой пальцы от нее меньше мерзнут. Все остальное из нержавейки или из меди отлито, трубка, почитай, килограмм весом -- завезут ею вгорячах -- долго в башке звенит и чешется...
     У Щуся, у того не задержится -- чуть чего и долбанет, делает он это психовато, но никто на него не обижается. Майор Зарубин никогда никого пальцем не трогал, чтоб трубкой бить -- у него и моды такой не было, сделает замечание либо посмотрит так, что уж лучше бы грохнул трубкой по башке, пускай и от старого аппарата. Понайотов -- человек очень даже культурный, но кровей не наших, его уж лучше и не доводить до психа -- он не только долбанет трубкой, но в гневе и из блиндажа вышибет.
     При таком вот действенном воспитании фронтовые телефонисты с одного раза много чего запоминают и с одного же раза различают голоса командиров, не переспрашивают, не тянут волынку с передачами команд -- плохая, хорошая ли слышимость -- работают четко, соответствуют своему назначению, иначе вылетишь из-под крыши и, язык на бок, будешь носиться по линии, проматеренный, проклятый насквозь, и поджопников насобираешь полные галифе. Линейному-то связисту не то, что починиться, на ходу, на скаку, как собаке, жрать приходится. Одно преимущество у линейных связистов -- ранят и убивают их часто, так что и намаяться иной братан не успеет, ляжет на линии, тут его в случайной канавке иль воронке и зароют.
     Нет у Шестакова ни книг, ни газет, ни еды. Время катит за полночь, треп на линиях прекратился, да и строго-настрого запрещено телефонистам на плацдарме трепаться -- враг во тьме шустрит, к ниткам связи подключается, планы наши выведывает, тайную щусевскую линию ищет.
     Чего только в голову телефониста не лезет ночью, прямо помойка -- не голова, напичкано в ней черт те что! Ползут, шевелятся под трубками в башке неторопливые думы, замедлят ход, возьмутся лезть одна на другую -- значит, дрема подкатывает, мешаться начала явь со сном. И надо отгонять дрему единственным, тоже давним и привычным способом. Лешка шарит под бельем, лезет под мышки, в мотню, вылавливает тварей -- в этом деле опытный телефонист тоже наторелый охотник -- он за одной тварью гоняться не станет, он их в волосьях пучком выбирает, как какой-нибудь узбек рис в плове, и острыми ногтями башки вертучие зажимает. Упираются плененные зверюги лапами в брюхи пальцев, задами вертят, если б кричать умели, так всех бы на плацдарме разбудили!.. Но никакой пощады им нет, этим постоянным врагам социализма: щепотью их связист вынимает и отпускает на волю, не на долгую -- уронит вниз к ногам и обувью их заживо стопчет, похоронит: не кусайся, не ешь своих, жри фрица, пока он еще живой.
     Лешка еще и уловку придумал: начнет дрема его долить -- он зверье с волосьями прихватывает и как бы нечаянно рвет растительность с корнем -- сразу сон в сторону отскакивает.
     Сидит солдат-телефонист во тьме, носом пошмыгивает, возится, охотничает добычливо, на голове у него телефонные трубки на подвязках, словно огромные негритянские серьги, болтаются, по ним, ровно с того света, -- писк, свист, шорохи, завывания, звоны тихие и тайные -- работает, сторожит войну тревожный, хитрый ящичек, пощелкивают капли в брезент, которым прикрыта ниша. Скрипят осокори над речкою, внятно лепечет обсохшая иль вояками выпитая, избитая Черевинка. Ракеты реже и реже взлетают в небо. Полет их делается как бы продолжительней, сонным мерцанием, желтым зевком унимается ракета, корчась на земле. Реденько постреливают орудия с левого берега. Чиркая, распластнут черное полотно ночи светящиеся пули и улетают в никуда. "Кукурузники" шарятся над плацдармом, чего-то ищут, косо посикивая светлыми, быстро угасающими струйками. На земле, да уж вроде над землею, все стоит и стоит купол грозного пожара, ровно бы кто-то изо дня в день все сильнее раздувает большое горнило, и в огне его покорно истлевает город.
     По линии все идет и идет индукция, от лежащего в воде провода она слышнее. Может, это Ашот Васконян, закопанный за речкой, с того света весть подает, плачет в небесах от одиночества.
     Ночь осенняя длинна, не скоро еще утро. Изредка нажимая на клапаны, по возможности бодрее -- совсем он не дремлет, даже не думал дремать, -- телефонист говорит в невидимое пространство:
     -- Проверка.
     -- Есть проверка! -- откликается ему пространство.
     На утре сменили на посту того олуха, курившего полынь, но так и не раздобывшего топлива. Громко, с подвывом зевая, Леха Булдаков замахал руками, присел раза два, чтобы разогнать остамелость из костей. Ботинки, насунутые на полступни, свалились, и он их долго нашаривал на земле съеженными пальцами ног. Не везет Нелька обещанные прохаря, не везет, видно, достать не может. Разогнал вроде бы сон Булдаков, но внутренняя дрожь в нем не унималась. Тогда он решил отлить, полагая, что озноб из-за лишней сырости в теле. В темноте невидимая шлепалась пенистая сырь, упругой струей вымывая в песке лунку. "Есть еще, чем облегчиться, значит, живу, -- потрясши штаны, удовлетворенно отметил Булдаков. -- Но пожрать, пожра-а-ать бы! А-ах!" Он перешел речку под навес, заглянул в ячейку связиста. Шорохов тоже только что сменил Шестакова -- так они попеременке вдвоем и бьются с врагом, держат отечественную связь в боевом настрое. Пробовали ординарца майора в облегченье себе употребить, путается в работе, нарошно путается -- заподозрили связисты, но Понайотов -- мужик головастый, знает, как с разгильдяями обращаться, -- отослал хнычущего вояку в батальон Щуся связным -- там путаться не в чем, быстро поймет, где свои, где чужие, филонства там нет никакого -- сплошная война и работа лопатой.
     -- Не спишь? -- спросил Булдаков Шорохова. -- Тогда одну трубку с уха сыми, будь на шухере. Я деда на берегу попроведаю.
     Булдаков поспел на берег вовремя, Финифатьев как раз норовил с визгом вывалиться из норки.
     -- Ты че, дед? Чего испугался? -- подхватил его Булдаков.
     -- Крысы, Олеха, миленький, крысы... Шарятся, грызут чего-то? Покойников, а?
     -- Ладно, дед, не паникуй. Не страшней фашиста крыса. Ты, может, попить хочешь?
     -- Водицы-то? Холодяночки-то? А я глону, пожалуй. Вовсе нутро завяло без пишшы. Кто на посту-то? Нас эть тут крысы не съедят, дак немец переколет. -- Отныне Финифатьев больше всего боялся штыка. Булдаков пошел к ручью с котелком Финифатьева.
     Приподнявшись на локоть со здорового бока, Финифатьев хлебнул несколько глотков воды, пронзившей холодом пустое, но жаркое от раны нутро, крякнул, будто от крепкого самогона, передернулся зябко:
     -- Мне дом опять снился, Олеха.
     -- Дом? Дом -- это хорошо, дед, -- Булдаков был где-то далеко-далеко. Так и то посудить -- он вон лежит в норе под одеялом и шинелью, и ему холодно, а другу сердешному, Олехе-то, неслуху этому, каково? Уработался за день, ухряпался с пулеметом, но ни питанья, ни табаку, не говоря уж про выпивку. Ушел вот с поста -- завсегда готов ради друга пострадать. Под дожжом, на улке, голодом... Ох-хо-хо-хохо- нюшки-и!.. Жалко-то как человека, а чем поможешь? Сунул ему две бечевочки, сам их и свил Финифатьев, выдергивая нитки из трофейного одеяла.
     -- Подвяжи ботинки-то на ногах, подвяжи, -- все меньше спадывать будут. Тебе на утре в бой. -- Булдаков принял бечевки саморучные, в карман их сунул, ничего не сказал, звуку единого не уронил -- это Олеха-то, вечный-то балабол!.. О-о, Господи! -- тихо уронил сержант и всхлипнул.
     Булдаков думал о еде, только о еде. Он хотел, но не мог стронуть мысли в другом направлении, дать им ход в другую от харчей сторону. Пытался представить родную Покровку на зеленом взгорке -- там на окраине поселка, на самом крутике, стоит часовенка, что игрушка! Стоит она на том месте, где был в давности казацкий пост, и гора, и часовенка зовутся Караульными. Всякое городское отребье гадит ныне в часовенке, пренебрегая Богом, никого не боясь, не почитая, на ее стенах пишут и рисуют срамоту, а часовенке хоть бы что -- все бела, все независима, ветры вольные над ней и в ней гуляют -- гудят, птицы свободные над нею вьются, стар и мал, если верующие, мимо идя, перекрестятся, поклонятся: "Прости нас, матушка". Неподалеку от той часовенки, в парке имени Чернышевского, малый, видать, здешнего казацкого роду, на пыльной листве до того однажды утолок Леха младую туготелую сибирячку, что она уж в тепло запросилась, но не в состоянии была влезть на полок в бане. Пришлось ее, сердешную, волоком туда втаскивать. На полке теснотища, и он, не имеющий никакого опыта в любовных делах, до того устряпался в саже, что назавтра все дома узнали, где он был и что делал. Тятя сказал: "Ишшо баню спалишь, бес!" -- и кулачище сыну поднес, дескать, увлеченья увлеченьями, но про родительский суд не забывай. Накоротко возвращаясь из тюрьмы, тятя завсегда наводил порядок в своем дому, бил мать, гонял парней и соседей со стягом по склонам Караульной горы. В житье тятя размашист, не скупердяй, со стола валилось, особенно если не из тюрьмы, а с заработков, с золотых приисков возвращался родитель -- изобилие в дому, выпивки, жратвы, сладостей до отвала.
     "Ах, нет, никуда от пишшы мысля не уходит! И до чего же жрать хочется!" -- устав с собою бороться, Булдаков терзал себя воспоминаниями о том, чего, где, сколько, с кем ел и сколько мог бы съесть сейчас. Хлеба уж не меньше ковриги, картошек, да ежели с молоком, пожалуй, ведро ошарашил, бы, ну а коснись блинов или пельменей -- тут никакая арифметика не выдержит!.. В это время из соседней с Финифатьевым ниши, в которой еще недавно сидел майор Зарубин, вытащился немец, отвернулся от людей к реке -- помочиться -- культура! "Как это их продерьгивают-то? "Русь культуришь?" -- "Ну а хулишь!" -- Не убегают вот немцы чего-то? Шли бы к своим, там поели бы, он бы на посту сделал вид, что не заметил, как они утекли. Пропадут же. Но Булдаков все же пригрозил врагу на всякий случай:
     -- Не вздумай бежать. Не вздумай цурюк, нах запад. Стреляю сразу на свал. Из Сибири я.
     -- Бист ду аус Зибириен? Дэр зибириэр ист айн видэрштандсфэхигэс тир, эс кан онэ эсэн бай фрост, им шнэе лебэн. (Сибиряк-то выносливый зверь, он может жить без пищи, на морозе, в снегу.)
     -- Не знаешь, так не трепись,-- пробурчал Булдаков. Ему почему-то подумалось, будто пленный сказал, что у них в Сибири кальты одни, то есть катухи мерзлые на дорогах, ветер холодный свистит, и больше ничего нету. -- У нас, если хочешь знать, хлеба урождаются -- конь зайдет -- не видать! Шишки кедровые -- завались! А рыбы! А зверя! А Енисей!..
     Но пленный его уже не слышал. Он всматривался, вслушивался в ночь, из которой белой крупой высеивался сыпунец, тренькая по камням, шурша по осоке, по песку. Немец взглядом проводил вроде бы рядом вспыхнувшую ракету, подождал, пока погаснет, и едва слышно молвил:
     -- Гот мит унс. Дер криг ист шлафэн... (Спит война. Бог над миром склонился...) -- перекрестился и послушно залез обратно в земляную нишу, где вместе с ним, сидя, спали два русских раненых бойца, плотно вжав в землю то и дело дергающегося, взмыкивающего Зигфрида, который простудился и метался в жару.
     -- Херр майор хат унс бетрюгт. Эс гибт каин ротэс кройц, каин лагэр фор криксгефангэнэ. (Господин майор обманул нас: нет красного креста, нет лагеря.)
     "Какой народ непонятный: молится и убивает! -- размышляет Булдаков. -- Мы вот уж головорезы, так и не молимся".
     Семья Булгаковых деранула из таежного села в город от коллективизации, и весь, считай, поселок Покровка состоит из чалдонов, из села сбежавших, быстренько пристроившихся к политическому курсу и переименовавших Покровку в слободу Весны. Дедушка с бабушкой, сказала мать, перед посевной, перед сенокосом, перед страдой постукаются лбом в пол, тятя же родимый, попавши в Покровку, в церкви не на иконы зыркал, а на бабьи сельницы. Крупный спец был тятя по женской части, матерился в Бога, братаны-удальцы тем же путем следовали, одно слово -- пролетарьи. Да ведь и то посудить: кормежка какая!
     -- Не, я больше не могу! Я должен раздобыть пожрать!
     -- Собери глушеной рыбешки, пожуй. Я пробовал, да бессолая-то не к душе. Время-то скоко, Олексей?
     -- Целое беремя! Зачем оно тебе, время-то? -- но все же не без отрады взглянул Булдаков на светящийся циферблат наручных часов. Шорохов захапал в блиндаже минометчиков четыре штуки -- одни отдал ему. Форсистые, дорогие часы. -- Двенадцать с прицепом. В прицепе четвертак.
     -- 0-ой, матушки мои! Я думал, уж скоро утро. Голодному ночь за год.
     -- Не-эт, не я буду, если жрать не добуду! У бар бороды не бывает, у бар усы. -- Булдаков решительно шагнул в темноту, захрустел камешник в речке под стоптанными, хлябающими на ногах ботинками.
     "Где добудешь-то? -- хотел остепенить друга сержант. -- Тут те не красноярский базар, тут те..." Шаги стихли, и, коротко вздохнув, Финифатьев снова влез в глубь норы и снова начал отплывать от этого берега, погружаясь в зыбкую мякоть полусна.
     В самый уж глухой, в самый черный час, когда и звезды-то на небе ни одной не светилось, все свяло, все отгорело, все умолкло на земле и на небе, лишь над далеким городом накаленно светился небосвод, руша камни и песок, в Черевинку свалились Булдаков с Шороховым, волоча за лямки три немецких ранца. Добытчики возились в затоптанных и обрубленных кустах возле Черевинки, сбрасывая напряжение, всхохатывали:
     -- Ну, бля, помирать буду, не забуду, как его перекосило! -- Булдакова распирал восторг, тугой его шепот, переходя в восторженные всплески, шевелил свернувшиеся листья на ближних кустах. -- Фриц похезал, штаны на ходу натягивает, со сна прям в меня уткнулся. Я хотел его спросить: "Ну, как паря, погода? Серкая?" -- да вспомнил, что не в родной я Покровке. Хрясь его прикладом, но темно же, скользом угодило. Он завыл: "О-о, русишен, русишен", должно быть, и дохезал в штаны все, что на завтра планировалось...
     -- Я бы его, суку, припорол, чтобы вопшэ никогда больше хезать ему не хотелось.
     Шорохов с Булгаковым гутарили и в то же время разбирали трофеи, чавкали чего-то, торопливо пожирая, пили из фляжки шнапс, передавая посудину друг дружке. Под козырек, накрытый матом, входило всего трое неупитанных людей -- Понайотов, Карнилаев да Лешка с телефоном. Грея друг дружку спинами, вычислитель и командир теснились в глуби ячейки. Удальцы-молодцы затиснулись под козырек, вдавили обитателей этого убежища в землю. Захмелев на голодное брюхо, Булдаков дивился превратностям жизни:
     -- Вот, братва, житуха! Подходило -- хоть помирай, и уже ниче... -- И братски делясь харчем, совал фляжку, наказывая делать по глотку, по длинному.
     -- Я, однако, не буду пить, -- отказался Лешка. -- Голова с голодухи и без того кружится. Где это вы?
     -- Я, сучий рот, в мерзлоту, в вечную вбуривался и там, в мерзлоте вечной, харч добывал, выпить добывал. Когда и бабу! -- в который уже раз похвастался бродяга Шорохов.
     -- А я, -- подхватил хвастливо Булдаков, -- ковды на Марее ходил...
     -- На какой Марии? -- заинтересовался Понайотов.
     -- На сестре Ленина.
     -- Пароход это, пароход, -- встрял в разговор Шорохов. -- А ты че подумал, капитан? Ну, бля, поте-эха!
     -- Постой, кореш, постой. Так вот, на Марее в рейс отправимся, дойдем до первой загрузки дровами, сразу закупаем корову -- для ресторана, рыбы пол-лодки, тайменя, стерляди, ну и для судовой кухни тоже. Еда -- во! Пассажирок -- во! Э-эх, жизнь была! Гонорил, выдрючивался, хайло драл...
     -- Целки попадались? -- в кровожадную стойку вытянулся Шорохов.
     -- Всякие попадались. Но, говорю же, не ценил, олух царя небесного, роскошную такую жизнь.
     -- Роскошь! Дровами пароход набивать! Весь груз на горбу.
     -- Мерзлоту долбать краше?
     -- Мерзлоту долбаешь под охраной, никто тебя не украдет, все бесплатное кругом. Удовольствия скоко!
     -- Ну, лан. Я к деду сбегаю.
     -- А я, пожалуй, схожу, козла припорю. Съедим. Ну-к, Шестаков, уточни, где ключ-то, возле которого козел жирует? Я этого хапаря без карты сыщу.
     -- На немцев напорешься?
     -- Ну и што! -- храбрился Шорохов. -- Не боись, боевой мой друг. Совецкай конвой пострашнее фашиста будет, да я и его не раз оставлял без работы. -- Шорохов затянулся ремнем, сунул лимонку в карман, свой знаменитый косарь за голенище и, под нос напевая гимн любви, который он заводил всякий раз, когда посещало его хорошее настроение: "Дунька и Танька, и Манька-коса -- поломана целка, подбиты глаза..." -- растворился во тьме.
     Финифатьева продолжали преследовать кошмары, он замычал, задергался, когда его вместе с одеялом, точно куклу, выпер из норы Булдаков. Одеяло то, которым накрывали убитых, подполковника Славутича и Мансурова, Финифатьев прибрал, через всякую уж силу и боль оттер мокрым вехтем из осоки от крови и вшей, просушил на солнце и теперь вот в тепле, в уюте пребывал, если б еще рана не болела и не текла, дак и совсем ладно.
     -- На, дед, на! -- совал сержанту в засохший, волосатый обросший рот ребристое, студеное горлышко фляги Булдаков. И не успел спросить сержант, что там, во фляге-то, как его полоснуло по небу, по горлу, он поперхнулся, но зажал обеими горстями рот, чтоб ни одна брызга не вылетела. Булдаков радостно балаболил, угощая Финифатьева празднично, как ребенку, совал в руки что-то маслянистое, вкусное. Деревенский, домашний человек гостинцу радовался, но насухую есть не привык. Булдаков черпанул котелочком в речке водицы полной мерой, с песком вместе. Ничего, ничего, песочек чистый, промытый от крови, что за день по ложбинкам да по кипунам насочился, привыкли уж брать воду в Черевинке по ночам, тогда она менее дохлятиной отдает.
     -- Олеха, да ты никак пьяной?
     -- А че нам, малярам, день работам, ночь гулям! -- колоколил Булдаков. Радостно ему было услуживать болезному товарищу. До того разошелся чалдон, что зашвырнул и пленным немцам пачку галет, сказав: -- От земляков с приветом! "Данке шен, данке шен!" -- запели в ответ немцы в два голоса.
     Сержант, конечно, понимал, что харч к другу его сердечному не манной небесной свалился, у супротивника он добыт, может, даже с боем взят. "Ка-акие робята-а! Какие головы отчаянные! И немец захотел нас победить?!.."
     Выговаривался, бахвалился Булдаков, слабея от оды и выпивки. И Финифатьев, сам большой мастер поговорить, только вот не с кем сделалось, сам с собой много не натолкуешь, малолюдно собрание и повестка дня из одного пункта состоит, не то, что в колхозе имени Клары Цеткиной. В том родимом колхозе, если повестку дня на одном листе уместишь, -- никакое собрание не начнется. Мужики, бывало, соберутся да как заведут тары-бары-растабары, так где день, где ночь -- не уследишь. Надо Олехе душу облегчить, надо. Немцу вон и говорить не о чем. Немец способен на экое рисковое действие? "Нет, нет, и еще раз нет! Жопа у него не по циркулю!"


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ] [ 17 ] [ 18 ] [ 19 ] [ 20 ] [ 21 ] [ 22 ] [ 23 ] [ 24 ] [ 25 ] [ 26 ] [ 27 ] [ 28 ] [ 29 ] [ 30 ] [ 31 ] [ 32 ] [ 33 ] [ 34 ] [ 35 ] [ 36 ] [ 37 ] [ 38 ] [ 39 ] [ 40 ] [ 41 ] [ 42 ] [ 43 ] [ 44 ] [ 45 ] [ 46 ] [ 47 ] [ 48 ] [ 49 ] [ 50 ] [ 51 ] [ 52 ] [ 53 ] [ 54 ] [ 55 ]

/ Полные произведения / Астафьев В.П. / Прокляты и убиты


Смотрите также по произведению "Прокляты и убиты":


2003-2019 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis