Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Астафьев В.П. / Прокляты и убиты

Прокляты и убиты [16/55]

  Скачать полное произведение

    -- То-то воюют с Богом и крестом так здорово, аж до Волги.
     -- Еще и с непобедимым знаменем красным, со звездой и...
     -- Неприятностей-то не боитесь? -- все строжась, предосте- рег Мельников, не желая больше слушать этих двоих из ума выживших тыловиков. Заменить бы их надо, а некем. Совсем редко в полку появляются люди из кадровой армии -- полегли, видно, да в плен угодили.
     -- Чего их бояться? На передовой, товарищ капитан, одни только неприятности и происходят. -- Яшкин поскоблил ножом по печке и снес в рот рыжую картофельную скорлупу, захрустел ею.
     -- Я не про те неприятности.
     -- А-а, вон вы на что намекиваете. -- Яшкин приподнял кончиком ножа задымившийся пластик картошки. -- Есть, есть. И там. На каждого воюющего по два-три воспитателя, так у нас вежливо стукачей называют. В атаку идти некому. Все воспитывают, бдят, судят и как можно дальше от окопов это полезное дело производят.
     -- Как вы можете? Бывший фронтовик!
     -- Потому и могу, что уже ничего не страшно после того, что там повидал. Да и под пули опять мне же, потому как вояки вроде вас уже выпрямили линию фронта, дальше некуда выпрямлять.
     -- Яшкин, прекрати! -- зыкнул старшина Шпатор и обратился к Мельникову: -- Идите, товарищ капитан. Ступайте любить Родину и народ в своем кабинете. Здесь вы сегодня не к месту... Идите, идите. Мы вас не видели, вы нас не слышали. С Богом, с Богом!..
     "Ему бы на фронт, к людям, пообтесался бы, щей окопных похлебать, землю помесить да покопать. Сколько же он голов позамутит, сколько слов попусту изведет", -- думали старшина Шпатор и старший сержант Яшкин. И маялись они душевно, не себя, не ребят в казарме жалеючи, а капитана Мельникова, который столько еще пустопорожней работы сделает, веря, может, и не веря в слово свое, в передовое учение, зовущее в борьбу, в сражение, считая слово важнее любого сражения.
     В дежурке все рокотал, все жаловался голос Коли Рындина, и единым вздохом, нараспев повторяли и повторяли за ним складные молитвы единоверцы:
     -- Боже милостивый! Боже правый! Научи нас страдать, надеяться и прощать врагам нашим...
     "Да-а, эти, пожалуй, устоят. При всех невзгодах и напастях устоят", -- подумал старшина Шпатор и плотно закрыл глаза. Володя Яшкин, напившись из бутылки лекарственного настоя, все ждал, когда пройдет нытье в боку и скулеж в сердце -- разбередил его, разбередил этот тупой, глупый иль очень ловкий и хитрый обормот, спасающийся в тылу посредством передового идейного слова. Глава двенадцатая
     Землянку Щуся снова посетил Скорик. Поздоровался, разделся, подошел к столу, выставил из портфеля две бутылки водки, булку хлеба, достал селедки, завернутые в пергамент, и половину вареной рыбины.
     -- Вот, -- сказал он, оглядывая стол. -- Не люблю оставаться должником. Нож, газету, вилки давай.
     -- Газеты и вилок нету. Нож на. -- откликнулся Щусь, наблюдая за гостем отстраненно и встревоженно.
     -- Садись, Алексей, садись. Я на весь вечер затесался. И прогнать ты меня не посмеешь, ибо имею новости. Важнецкие. Терпи и жди. -- Скорик налил в кружку водки, посидел и спросил вдруг: -- Ты креститься умеешь? Не разучился?
     -- Если поднатужиться... У меня тетка была...
     -- Из монашек, -- подхватил гость, -- давай креститься вместе. -- Скорик сложил в щепоть пальцы и медленно, ученически аккуратно приложил пальцы ко лбу, к животу, плечам. Щусь, смущаясь и кривя недоуменно губы, сделал то же самое. -- Царство Небесное невинным душам братьям Снегиревым, не успевшим пожить на этом свете, твоей тетушке, отцу и матери. Царство Небесное.
     Как бы не обращая более внимания на озадаченного хозяина землянки, Скорик трудно выпил водку, всю, до капли, сделал громкий выдох, посидел с закрытыми глазами, подняв лицо к потолку.
     -- Ах ты, разахты! -- встряхнулся он и отщипнул вареной рыбы. Пожевал без всякой охоты. -- А помогли нам несчастные Снегири, помогли! И тебе, и мне.
     -- Как?.. Чего городишь?
     -- Все, Алексей Донатович, все! Мой рапорт удовлетворен, в округ вызывают, замена движется, более качественная. Особняк как особняк, а что я? Сын гнилого интеллигента, пауков любившего... Н-на фронт, на фронт. В любом качестве. А ты, дважды однополчанин мой, судя по всему, со своей ротой...
     -- Быть не может! А Геворк? Азатьян?
     -- Про него не знаю. Но командир первого батальона, первой и второй рот, как не оправдавший доверия...
     -- Какого доверия? Ты че?
     -- Родной партии, родного народа.
     -- А, оправдаем еще, оправдаем.
     -- Знаю я, знаю все, даже про тетку твою.
     -- Этого хотя бы не трогай. Но раз все знаешь, жива она или нет?
     -- Вот этого как раз не знаю, но думаю, не жива. Из тех краев не возвращаются.
     -- Но она -- святая.
     -- Места-то окаянные. Ну, если тебе так хочется думать, думай, что жива. Я ж думаю про маму... -- Скорик потер обеими руками лоб, словно омыл его. -- Ладно, на минор не сворачивай, не за тем я пришел. Налей-ка вина хмельного. Разговор будет долгий...
     Поздней ночью, обнявшись, шли они по расположению двадцать первого полка, на окрик часовых и патрулей в два горла откликались:
     -- Свои! Че те вылезло?!
     Они уже ничего не боялись.
     Прощаясь возле штабного дома, Щусь долго тряс руку Скорика, растроганно бормотал:
     -- Ну, спасибо, Лева! Вот спасибо! Вот ребята-то... Вот обрадуются. А им нужно, нужно перед фронтом подкрепиться, в себя прийти. Вот спасибо, вот...
     Скорик сообщил "тайну": сразу после Нового года в советской армии введут погоны и реабилитируют народных и царских времен полководцев. Первый же батальон по распоряжению свыше будет брошен на хлебоуборку и останется в совхозах и колхозах до отправления на фронт. Там, на этих небывалых работах -- на зимнем обмолоте хлеба, -- уже находится вторая, проштрафившаяся рота. В управлении военного округа боятся, что представители действующих армий не примут истощенных, полубольных бойцов из резерва, а это трибунал, стенка -- Верховный же сказал на торжественном собрании в Кремле: "У нас еще никогда не было такого надежного и крепкого тыла" -- и не потерпит, чтобы его слова не оправдались, вот и нашелся выход из положения.
     Щусь благодарил Скорика, тряс его руку. Тот добродушно отталкивал младшего лейтенанта:
     -- Да я-то при чем? Порадело руководство, самое мудрое, самое находчивое, самое любимое, самое, самое... Да ну тебя, Алексей! Не туда лезешь целоваться! Дуй-ка лучше в заветную землянку. Удачи тебе! И до встречи там где-нибудь, на войне...
     Дивное диво! Уборка хлеба среди зимы. Воистину все перевернулось в этом мире. Не зря, не зря переворот был, не зря Господь отвернулся и от этих землю русскую населяющих людей, от земли этой, неизвестно почему и перед кем провинившейся. А виновата-то она лишь в долготерпении. От стыда и гнева за чад, ее населяющих, от измывательства над нею, от раздоров, свар, братоубийства пора бы ей брыкнуться, как заезженной лошади, сбросить седока с трудовой, седлами потертой, надсаженной спины.
     Она и сейчас ровная, пространственно-тихая, в чем-то виноватая, девственно-чистая, после спертого, гнилого духа казармы сахарно-сладким воздухом наполненная, сияла из края в край белыми снегами, переливалась искрами, и веяло от нее покоем, отстраненностью от мирской суеты, от всех бед, стенаний и горя. Губами чмокали казахи: "Степ! Наш степ! Шыстый-шыстый!" Ребята черпали снег грязными рукавицами, пробовали его на язык, когда подана была команда на остановку, вдруг наступило замешательство, не могли они запакостить белый снег, возле казармы могли, но здесь... Нашли наконец рытвину, выбитую трактором, отлили в нее, да и загребли валенками желтые пятна.
     В начале января 1943 года солдатам двадцать первого полка после торжественного митинга на плацу выдали погоны и велели пришивать их к тлелым гимнастеркам, пропотелым, грязным шинелям, сукно которых не протыкалось, ломались об него иголки. Никто почему-то не удивлялся, никто не говорил, что вот-де кляли царских белопогонников, внушали к ним отвращение, ненависть, а ныне налепляли на плечи этакую проклятую пакость.
     Никакие слова, беседы, наставления комиссарского сословия на этих ребят уже не действовали. И реабилитация Суворова, Кутузова, Ушакова и Нахимова не вдохновляла их. Ладно хоть не к голому телу, не к коже велено было пришивать погоны. Мрачно шутили: теплее, мол, с погонами-то, если на выкатку леса иль на заготовку дров пошлют -- не так сильно давить плечо будет, какая-никакая подкладка.
     Иглой орудовали неумело, многие -- неохотно. Старый вояка старшина Шпатор всем сноровисто помогал, потом утомился, из себя вышел, орать принялся:
     -- Где вы росли, памаш? Чему вас учили, памаш? Ты у меня еще одну иголку сломай, так до скончания жизни будешь меня помнить, памаш!
     Все осталось позади: и казарма, и старшина вместе с нею, и до осатанения обрыдлый полк с его порядками, рожами и муштрой, визгуна Яшкина в окружной госпиталь лечиться направили. Все, все уже за холмами. Ехали поездом до станции Искитим. Спали, угревшись, ничего и никого не видели. Куда едут, зачем едут, никто никому не объяснял, все та же военная тайна, все тот же секрет, люто охраняемый целой армией дармоедов, хитро, как им кажется, укрывающихся от окопов войны.
     Но вышли в поле, Щусь передал по "цепи": направляются на хлебозаготовки в совхоз имени товарища Ворошилова, можно не торопиться, курить, не придерживаться строя и вообще забыть про казарму, вечером во втором отделении совхоза ждет всех сюрприз...
     Щусь видел, Щусь чувствовал, как отходит на воле, млеет душой его войско. Только Петька Мусиков, засунувший руки в рукава шинеленки, рукавицы у него куда-то делись, да равнодушный к природе Васконян волоклись вдали от народа. Петька частил ногами, Васконян, втянув голову в ворот шинели, наклоняясь, будто в молитве, тащился, далеко отстав от товарищей, приободрившихся, оживленно переговаривающих- ся, отхаркивающихся, выбивающих из себя казарменную грязь и сажу от жировых светильников, выветривающих стадную вонь.
     Внезапно впереди сверкнуло и разлилось без волн, без морщин, без какого-либо даже самого малого движения и дыхания желтое беззвучное море. Скорбное молчание сковало это студеное затяжелевшее пространство. Сжалось у всех сердце, замедлился шаг -- Боже, Боже, что это такое? Неужто хлебное поле, неужто со школы оплаканная несжатая полоса въяве? Смолкли, онемели, остановились. Шелестит немое поле, никаких звуков живых, никакого живого духа, одно шелестение, один предсмертный немощный выдох сломавшихся соломинок, по которым струится снежная пыль.
     От толпы отделилась долговязая, неуклюжая фигура, глубоко проваливаясь в снегу, наметенном меж смешанных сломанных стеблей, громко кашляя, забрел Коля Рындин в это мертвым сном наполненное море.
     -- Господи! Хлеб! -- Коля Рындин хватал пальцами, мял выветренные колоски, сдавливал их ладонями, пытаясь найти в них хоть зернышко, но море было не только беззвучно, оно было пустое, без зерен, без жизни, оно отшумело, отволновалось, перезрело и осыпалось -- всему свой срок и время всякому делу под небесами, время не только собирать и разбрасывать камни, но и время сеять и собирать зерна!
     Коля Рындин взлаивал, углубляясь и углубляясь в спутанную гущу пустых желтых хлебов, быть может, впервые ощутив до самого края, до самой глубины всю гибельность того, что зовется войной. Перестоялые, перемерзлые стебли хлебов хрустели под его тяжелыми ботинками, крошились останки колосьев в его могучих, грубых руках -- ни зернышка, ни следочка, все брошено, все устало от ненужности, бездолья, покинутости своей.
     -- Да что же это делается? Хлеба не убраны! Господи! Да как же так? Зачем тогда все? Зачем?
     -- Война, -- раздалось с дороги.
     Роту, двигавшуюся в совхоз, догнал в кошевке пожилой человек, который тут же представился директором совхоза Тебеньковым Иваном Ивановичем. Из-за поворота, скрипя санями, подбегали, громко фыркая, еще две лошади, впряженные в дровни, набитые соломой.
     -- Этих двух ко мне в кошевку, -- показал на Петьку Мусикова и Васконяна директор. -- Кто подмерз в ботиночках, в лопотине этой аховой -- в дровни. Остальным -- шире шаг. В столовой суп и каша -- пища наша, в деревне бани топятся... Девки окна носами выдавили -- кавалеров выглядывают. Да кавалеры-то... Ох-хо-хо-о-о-о. А тот, -- махнул он в поле, по которому все брел, все искал зерно Коля Рындин, -- крестьянин, видать? Э-эй! Товарищ боец! Идите суда! Иди! Поехали, милай! Поехали! Хлеб не воскресишь. Слезьми нашу землю не омоешь. Больно широка.
     Иван Иванович увез Колю Рындина, Васконяна и Петьку Мусикова. С десяток ослабевших и подмерзших бойцов расселись в дровни. Две молчаливые, еще молодые бабы, укутанные в шерстяные шали с таким расчетом, чтоб из-под них было видно нарядные платки и любопытные глаза, решили было поиграть с пассажирами, одна наддала бойцу плечом, боец снопом свалился из саней в снег. Вздымая его, отряхивая, устраивая в сани, бабенка жалостно всхлипнула:
     -- Вот и моего Гришаньку эдак же ухайдакали где-нибудь.
     Хотя прошли ребята до второго отделения совхоза имени товарища Ворошилова двадцать три километра, надышались свежего морозного воздуху до головокружения, все же хватило еще духу перед деревней Осипово строй изладить, песню хватануть, пусть и на пределе сил. Не надо было и команду пять раз подавать, до надсады в горле призывать грянуть покрепче, лишь показались дома отделения совхоза, огрузшие в крутые, к вечеру посиневшие курганы снега, над которыми ровно и тихо струились дымки, небо достающие, тоже синее, лишь крикнул младший лейтенант Щусь: "Бабенко!" -- как тут же зазвенело: "Чайка смело пролетела над седой волной" -- и хрястнула дорога под ногами воспрянувших бойцов, и загромыхали стоптанные солдатские ботинки, взвизгнула придавленной зверушкой железно укатанная полозница, и в самом деле расплющили носы об окошки местные девчонки, за которыми бледно гляделись сивые бороды дедов и белые платочки бабок.
     Ну-ка, чайка, отвечай-ка,
     Друг ты или нет?
     Ты возьми-ка, отнеси-ка
     Милому прив-ве-эт!
     Ошарашивал, сотрясал усопшую в снегах деревню Осипово армейский строй, обещая ей взбудораженные, развеселые дни и всяческое жизнепробуждение.
     Тебеньков Иван Иванович был, как в деревнях говорят, битый руководитель. В соседнем районе работали солдаты второй роты, он наведался туда, посмотрел, понюхал и понял: в том виде и в той одежде, что прибыли к нему трудовые военные силы, ждать от них трудовых, тем более боевых побед не приходится; съездил в Новосибирск: прорвался в штаб военного округа, до самого главного генерала добрался -- и вот результат: ночью прибыла машина с подшитыми валенками, старыми шубенками, бушлатами, рукавицами, портянками.
     Весь день устраивались солдаты в Осипове, распределя- лись по домам, пододевались, парились в банях, ели, много ели, без устали ели и бегали за снеговые бугры да по стайкам.
     Питание солдатам было такое -- половина пайка из родной военной кладовой, половина из совхоза. Крупы, горох, мясо, молоко -- всего вдосталь валилось из совхоза, соль и хлеб -- из полка: в Осипове ни пекарни, ни маслобойки не было.
     В совхозе осталось три саманных барака под сезонный люд. Какой же советский поселок и без бараков? Один барак уже пустовал из-за нехватки жильцов, два других населяли беженцы из западных земель. Девки, присланные "на прорыв" вместо ушедших на фронт парней и мужиков, да поовдовевшие молодые бабенки из сезонниц.
     В первом бараке в двух комнатах, соединенных свежепрорубленной дверью, обитала с ребенком и нянькой начальница отделения Валерия Мефодьевна Галустева, дочь бухгалтера совхоза, работавшая после сельхозтехникума по линии налаживания производства ранних овощей. Но влиятельного отца и молодого мужа отправили на фронт, как и многих трудоспособных мужиков, тылы совхоза оголились, работать на ранних овощах сделалось некому, вот Иван Иванович Тебеньков своей властью и назначил Валерию Мефодьевну начальником второго отделения.
     Женщина молодая, при хорошем, совсем еще не изношенном теле, характером решительная, она определила жить военную трудсилу по барачным комнатам и по избам деревни Осипово, где просторно зимогорили вдовы и старики, ладного же и складного командира, как и положено в руководящих верхах -- брать себе самое сладкое и красивое, поселила во второй своей комнате, называемой горницей, сама же перебралась в переднюю, ближе к кухне, к кроватке ребенка. Тут и гадать, и сомневаться нечего -- порешили служивые -- не допустит несправедливости командир, чтоб такая гордая и видная женщина маялась на топчане вместе с нянькой, полководец же спал бы на пуховиках, покличет он, непременно покличет хозяйку свет потушить иль сам в полуночь сделает боевой бросок куда надо.
     Лешка Шестаков с Гришей Хохлаком угодили жить в еще крепкую, светленькую избенку стариков Завьяловых -- к Корнею Измоденовичу и Настасье Ефимовне. Солдатикам тоже, как важным персонам, была выделена под жилье "светлая половина", но они от горницы наотрез отказались, углядев в запечье лежанку, широкую, что нары, да и полатики были крашеные под потолком -- тоже заманчиво.
     Участник далекой, империалистической войны с германцем, Корней Измоденович истосковался по "опчеству", по умственной беседе, велел Настасье Ефимовне наладить стол, гостей же проводил в баньку, над которой попрыгивала истомно дрожащая пластушинка жара, банная изгорелая трубенка нетерпеливо дрожала в накаленном воздухе. И когда солдатики, исхлестав друг дружку вениками, явились из баньки неузнаваемо чистые, свежо дышащие, в хрустящем белье -- от Ванечки и Максимушки, бедующих на войне, оставшееся, всплакнула Настасья Ефимовна. Старый солдат укротил ее строгим, упреждающим взглядом. Промокая лицо ушком платка, хозяйка распевно пригласила дорогих гостей за стол. Стесняясь почестей, себя, таких легких телом, стесняясь, в чужое исподнее переодетых -- Корней Измоденович настоял, чтоб "амуницию" свою гости оставили на деревянных вешалах над каменкой -- "потому как тварь эта не разбирацца: царский ты гусар аль сталинский енерал -- ест всех".
     -- Старуха замочит амуницию в корыте да с мылом и золою санитарию проведет.
     На столе в эмалированных мисках, керамических и фарфоровых тарелках, горой наваленная, ошеломляюще пахла горячая картошка со свининой и луком, огурцы тут были, калачи в муке, капуста, грузди и еще чего-то, и еще что-то, но картошка замечалась раньше всего. Лешка с Хохлаком и не заметили средь тарелок, в снедь эту богатую впаянную, зеленоватую бутылку под сургучом.
     Старый солдат, судя по его уверенной деловитости, был когда-то большой специалист по части застолий, налил сразу по половине граненого стакана и быстренько управился б со своей нормой, но одному ж пить-гулять непривычно, он приневоливал ребят.
     -- Ой! -- замахал руками Хохлак. -- Мы схмелеем сразу! Непривычные.
     -- Што за русские солдаты? Што за бойцы? Как оборону держать будете?..
     -- Да какие они те бойцы! -- Робятишки и робятишки, -- потащила опять платок к глазам Ефимовна. -- Извиняйте, детушки, чем богаты... Ты постопори с вином. Дорвался! Ешьте! Ешьте! -- И сама накладывала в тарелки солдатикам картошку, солонину.
     Они ели неторопливо, изо всех сил стараясь жадность не проявлять. Не дождавшись никаких предложений насчет дальнейших действий, Корней Измоденович, вовсе истомившийся от многотерпения, поднял свой стакан, мотнул им над столом:
     -- Ну, дорогие гости! -- и не в силах дальше продолжать тост, чендарахнул водочку до дна, до капельки, дирижируя сам себе свободной рукой, зажмурясь посидел, вслушиваясь в себя, как там она, родимая, шляется по сложному человеческому нутру, благостно грея чрево, тряхнул все еще кудлатой с боков головою: -- А-ах, хороша, блядина!
     -- Ты хоть при детях-то окоротись!
     -- При детя-ах! -- передразнил Настасью Ефимовну хозяин и повел прочувствованную речь о том, что сии дети еще покажут курве Гитлеру, где раки зимуют, еще пощупают русским штыком, где у немца слабко, у немки крепко, помнут им брюхо и под жопу напинают: -- Помяни мое слово, Фимовна! Помяни! На исходе немец. Быть ему биту, быть ему к позорному столбу приставлену, потому как лесурс его совсем не тот, что наш. Взять хотя бы тот же лесурс человеческий... А ну-ко, братки-солдатики, подняли, подняли -- за погибель проклятущего врага, подняли!..
     И подняли! Куда денешься-то? Напор хозяина был неотразим. И захмелели сразу, тоже руками замахали, заговорили про лесурс, сколько, мол, их, и сколько нас, да взять просторы наши...
     -- Не наливай больше! -- прикрикнула Ефимовна на "самого". -- Они, как вакуированные с Ленинграду, истошшены. Ешьте, детушки, ешьте! Этого балабона не слушайте -- он любо собранье переговорит.
     Но как ни сторожилась, ни бдила Настасья Ефимовна, владеющий маневром старый солдат, "уговорив" из бутылки остальное, стоило Настасье Ефимовне отлучиться -- обиходить и закрыть на ночь скотину, не глядя, уверенно сунул руку под кровать, заправленную пышными подушками, вышитым покрывалом, и выкатил из-под нее весело булькающую бутылку. Сноровисто раскрошив на поллитровке сургуч, подтянув на ладонь рукав рубахи -- для "мартизации", хлопнул по донышку так, что пробка чуть не выбила промерзлое окошко, водка пузырями взвихрилась в горлышке.
     Безвольные, расслабленные ребята выпили "по мере души", как сказал хозяин -- у него-то душа была куда как обширна! После чего Хохлак потребовал баян.
     -- Ты че? Играешь?! -- удивился Лешка.
     -- Громко сказано, -- махнул рукой Хохлак, -- так, пилю.
     -- А гармошка? Гармошка не годится? -- поинтересовался Корней Измоденович.
     Хохлак строптиво стукнул кулаком по столу:
     -- Баян!
     Старик покачал головой, у-у, мол, какой настырный воин-то! Посоображал маленько.
     -- Баян есть. У завклуба Мануйловой, но она его никому не доверяет, пятьсот рублев стоит вещь, играть на ем в Осипово никто не умеет, сама Мануйлова -- тоже. Бабье! -- сокрушенно потряс головой старый солдат, но тут же сорвался с места, надернул подшитые валенки, держа шапку за ухо в зубах, натягивая телогрейку, прокричал уже на ходу -- Чичас, робятушки!
     -- Куда ты, оглашенный? Куда на ночь глядя?! -- всплеснула руками возвернувшаяся в избу Настасья Ефимовна, отстраняясь с пути шустряги мужа.
     Корней Измоденович по-мальшически боднул ее в грудь и был таков. Настасья Ефимовна покачала головой -- вот посмотрите, дескать, люди добрые, с каким золотом я век домаиваю.
     Минут через двадцать в избе Завьяловых оказались баян и сама Мануйлова, баба молодая, но крепко истертая сельской и всякой другой культурой. Пока баян "согревался" на печи, она недоверчиво оглядывала компанию, отстраняясь от стола, отпихивая граненую стопку. Потребовав полотенце, Хохлак постелил его на колени, начал бережно протирать кнопки, меха, все драгоценное тело лакового инструмента. Дом Завьяловых благоговейно притихнул. Мануйлова расстегнулась.
     -- Этот может! -- хлопнув стопку водки, тыкая вилкой в тарелку, которая поближе, заключила она и зашарила в кармане шубы, отыскивая курево.
     -- В нашей избе табашников отродясь не велось, -- упредила культурную даму хозяйка, -- я и робят, прежде чем пустить, опросила нашшот курева,
     -- Наливайте тогда еще стопку, -- приказала гостья. Корней Измоденович мигом откликнулся, плеснул ей, и себя тоже не забыл. Настасья Ефимовна в это время наступила ногой на пустую бутылку-поллитру под столом, вынула ее из-под нависшей скатерти и навалилась на "самово":
     -- Ты ковды это сообразил? Другу-то где добыл?
     Корней Измоденович начал вертеть пятерней над головой, вспоминая, где и когда он разжился бутылочкой, и как бы он выкрутился -- неведомо, но тут подоспела помощь: Хохлак, пробуя баян, извлек первые звуки, разведочно пробегая пальцами по белым перламутровым пуговкам, и хозяин отстраняюще повел рукой в сторону своей старухи, отвяжись, дескать не мешай, не та минута. Сейчас тут такое начнется!.. И ждал, ждал, приоткрыв рот, не дыша, веря и не веря в приближение музыки, ноги его сами собой нервно дрыгались, перебирали одна другую под столом.
     Сперва тихо, плавно, вкрадчиво, зато сразу задушевно поплыла по крестьянской светленькой избе музыка, заполняя ее от пола до потолка, от стола и до печки, от дверей и до окон, и дальше, дальше, сквозь окна с почти замерзшими на них простоватыми, полуопавшими деревенскими цветами, сквозь двойные рамы, и дальше, дальше плыла она, распространялась над сугробами, над домами, над плавными, пустынно мерцающими снегами, все шире, все полней разливалась та нечаянная, негаданная музыка. Дрогнула деревня. Кто еще не спал, замер с подушкой в руках, кто пеленал ребенка, заслушался, скомкав в горсти пеленку, кто рубаху на ночь сымал, так и остановился, не досняв ее, кто вышел нужду справить, забыл про нужду, кто с поля иль с воли шел в деревню, замедлил шаги, приостановился, кто скотине корм давал, на вилы навалился, чтоб сено не шумело, кто печь топил -- у чела печи замер, глядя в огонь, кто ужинал -- ложку на стол положил, кто простудой маялся, кашель в груди утишил, а кто уже спал, тот думал, что ему снится что-то давно-давно слышанное, такое сердцу близкое, нежное... И не один, не два человека, притихнув в себе, горько плакали про себя от занявшейся в груди сладкой боли, вроде бы давно и навсегда забытой, непонятной печали. В избе же Завьяловых, утирая слезы, Настасья Ефимовна повторяла и повторяла, глядя на портреты приемных сыновей:
     -- Ванечка! Максимушка! Че у нас в избе-то деется...
     Сжав до боли виски пальцами, трудную вел умственную работу Корней Измоденович, воскрешая в памяти то, что играл молодой гость. Слышал же, слышал он где-то, когда-то мелодию эту, помнил и слова к ней. Давно, правда, это было, в окопах, в госпитале ль, в каком-то исходном месте жизни, средь степу, под самыми ль звездами....
     Спи-ишь, ты спишь, моя родная,
     Спи-ишь в земле сы-ы-ыро-ой...
     Прошептал Корней Измоденович и вопросительно глянул на Хохлака. Тот кивком головы подтвердил -- правильно, давай дальше, и, обретая уверенность, старый воин повел:
     Я-а пришел к тебе, родная,
     С горем и тоской...
     Тут уж Настасья Ефимовна совсем улилась слезами. Мануйлова наливала себе сама, стукалась стопкой о стакан Лешки Шестакова и почему-то гнусаво требовала:
     -- Солда-ат! Пожалей одинокую женщину!
     Лешка не хотел ее жалеть -- разлохмаченная, сырая с головы, была она, однако, с сохлыми морщинами у рта, бледно-синяя, шибко она ему напоминала шурышкарских брошенок, курящих, пьющих, меры ни в чем не знающих. Ответно стукнувшись стаканом о стопку гостьи, Лешка отставлял посудину в сторону -- баян он любил. Эх, как разведет его, бывало, отчим Герка-горный бедняк... И зачем он на него сердился, зачем уши затыкал, на мать с кулаками кидался, требовал выдворить гулевого и ветреного мужа из дому. Глупое мальчишество, неразумная юность, дурная молодость... Стоп! А где она, молодость-то? Когда была? Да вся с собой, вся в изнурительной муштре, вся в промысле, в битве за дратву, за место ни верхних нарах, за...
     Но тут началось!
     Разогретый застольем, не останавливая музыки, как это умеют делать лишь гармонисты, распаленный баянист хватанул водки и бодрым голосом выкрикнул:
     Даль-леки от нас огни кремлевские...
     Корней Измоденович радостно подхватил:
     А впереди бескрайные расейские снега...
     Дальше пошла, как потом объяснял старый солдат, "разножопица". Хохлак пел; "В бой идут полки могучие, советские", -- старый солдат кричал: "В бой идут полки гусарские, московские..." И когда дело дошло до припева, оба певца уже ехали в одной упряжке в разные стороны;
     С нашим знаменем, с нашим Сталиным
     До конца мы врага разобье-оо-ом!
     С царем-батюшкой, за отечество,
     Как один, живо-оты покладе-о-ом!
     -- Старик, ты больше не примай! -- заметив, как подбила мокрые губы и насторожилась Мануйлова при словаx -- "с царем-батюшкой, за отечество", -- упредила Настасья Ефимовна и дала распоряжение: -- Всей команде отдыхать! С дороги робятки. Самому на печь -- плясать чичас вскочит, ночью ему ноги в обруч вязать начнет. Натирай его. Тебе, дорогая гостья, за музыку спасибо. Натапливай клуб шибчее, завтра солдатики те таку музыку дадут, что все девчонки в клуб слетятся.
     Уже погасив лампу, в потемках, с печи, до которой едва добрался хозяин и ублаженно засвистел носом, устраиваясь рядом с ним, Настасья Ефимовна дала последнее распоряжение:
     -- По малой нужде, робятушки, можно в таз, под рукомойник. Пили всеш-ки. По большой прижмет -- в огород не бегайте -- испростынете. Борьке в свинарник цельте -- у его тепло, и он не кусатца.
     "Господи! -- засыпая, умилился Лешка Шестаков. -- Вот что это такое".
     -- Ты спишь? -- ткнул его в бок Хохлак. -- Давай завтра дрова им исколем, по двору поможем.
     -- Давай. -- Лешка помолчал, послушал и сонно зевнул: -- Повезло нам с избой...
     -- Да уж, не у всякой мамы так.


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ] [ 17 ] [ 18 ] [ 19 ] [ 20 ] [ 21 ] [ 22 ] [ 23 ] [ 24 ] [ 25 ] [ 26 ] [ 27 ] [ 28 ] [ 29 ] [ 30 ] [ 31 ] [ 32 ] [ 33 ] [ 34 ] [ 35 ] [ 36 ] [ 37 ] [ 38 ] [ 39 ] [ 40 ] [ 41 ] [ 42 ] [ 43 ] [ 44 ] [ 45 ] [ 46 ] [ 47 ] [ 48 ] [ 49 ] [ 50 ] [ 51 ] [ 52 ] [ 53 ] [ 54 ] [ 55 ]

/ Полные произведения / Астафьев В.П. / Прокляты и убиты


Смотрите также по произведению "Прокляты и убиты":


2003-2019 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis