Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Стругацкие А.Н. и Б.Н. / Понедельник начинается в субботу

Понедельник начинается в субботу [2/15]

  Скачать полное произведение

    Я рывком поднялся и спустил ноги с дивана. Голос умолк. Мне показалось, что говорили откуда-то из-за стены. В комнате все было по-прежнему, даже вешалка, к моему удивлению, висела на месте. И, к моему удивлению, мне опять очень хотелось есть.
     -- Тинктура экс витро антимонии, -- провозгласил вдруг голос. Я вздрогнул. -- Магифтериум антимон ангелий салаэ. Бафилии олеум витри антимонии алекситериум антимониалэ! -- Послышалось явственное хихиканье. -- Вот ведь бред какой! -- сказал голос и продолжал с завыванием: -- Вскоре очи сии, еще отверзаемые, не узрят более солнца, но не попусти закрыться оным без благоутробного извещения моем прощении и блажен- стве... Сие есть "Дух или Нравственныя Мысли Славнаго Юнга, извлеченныя из нощных его размышлений". Продается в Санкт-Петербурге и в Риге в книжных лавках Свешникова по два рубля в папке. -- Кто-то всхлипнул. -- Тоже бредятина, -- сказал голос и произнес с выражением:
     Чины, краса, богатства,
     Сей жизни все приятства,
     Летят, слабеют, исчезают,
     Се тлен, и щастье ложно!
     Заразы сердце угрызают,
     А славы удержать не можно...
     Теперь я понял, где говорили. Голос раздавался в углу, где висело туманное зеркало.
     -- А теперь, -- сказал голос, -- следующее. "Все -- единое Я, это Я -- мировое Я. Единение с неведением, происходящее от затмения света Я, исчезает с развитием духовности".
     -- А эта бредятина откуда? -- спросил я. Я не ждал ответа. Я был уверен, что сплю.
     -- Изречения из "Упанишад", -- ответил с готовностью голос.
     -- А что такое "Упанишады"? -- Я уже не был уверен, что сплю.
     -- Не знаю, -- сказал голос.
     Я встал и на цыпочках подошел к зеркалу. Я не увидел своего отражения. В мутном стекле отражалась занавеска, угол печи и вообще много вещей. Но меня в нем не было.
     -- В чем дело? -- спросил голос. -- Есть вопросы?
     -- Кто это говорит? -- спросил я, заглядывая за зеркало. За зеркалом было много пыли и дохлых пауков. Тогда я указательным пальцем нажал на левый глаз. Это было старинное прави распознавания галлюцина- ций, которое я вычитал в увлекательной книге В. В. Битнера "Верить или не верить?". Достаточно надавить пальцем на глазное яблоко, и все реальные предметы -- в отличие от галлюцинаций -- раздвоятся. Зеркало раздвоилось, и в нем появилось мое отражение -- заспанная, встревоженная физиономия. По ногам дуло. Поджимая пальцы, я подошел к окну и выглянул.
     За окном никого не было, не было даже дуба. Я протер глаза и снова посмотрел. Я отчетливо видел прямо перед собой замшелый колодезный сруб с воротом, ворота и свою машину у ворот. Все-таки сплю, успокоенно подумал я. Взгляд мой упал на подоконник, на растрепанную книгу. В прошлом сне это был третий том "Хождений по мукам", теперь на обложке я прочитал: "П. И. Карпов. Творчество душевнобольных и его влияние на развитие науки, искусства и техники". Постукивая зубами от озноба, я перелистал книжку и просмотрел цветные вклейки. Потом я прочитал "Стих N 2":
     В кругу облаков высоко
     Чернокрылый воробей
     Трепеща и одиноко
     Парит быстро над землей.
     Он летит ночной порой,
     Лунным светом освещенный,
     И, ничем не удрученный,
     Все он видит под собой.
     Гордый, хищный, разъяренный
     И летая, словно тень,
     Глаза светятся как день.
     Пол вдруг качнулся под моими ногами. Рдался пронзительный протяж- ный скрип, затем, подобно гулу далекого злетрясения, раздалось рокочу- щее: "Ко-о... Ко-о... Ко-о..." Изба заколебалась, как лодка на волнах. Двор за окном сдвинулся в сторону, а из-под окна вылезла и вонзилась когтями в землю исполинская куриная нога, провела в траве глубокие борозды и снова скрылась. Пол круто накренился, я почувствовал, что падаю, схватился руками за что-то мягкое, стукнулся боком и головой и свалился с дивана. Я лежал на половиках, вцепившись в подушку, упавшую вместе со мной. В комнате было совсем етло. За окном кто-то обстоя- тельно откашливался.
     -- Ну-с, так... -- сказал хорошо поставленный мужской голос. -- В некотором было царстве, в некотором государстве жил-был царь, по имени... мнэ-э... ну, в конце концо неважно. Скажем, мнэ-э... Полу- экт... У него было три сына-царевича. Первый... мнэ-э-э... Третий был дурак, а вот первый?..
     Пригибаясь, как солдат под обстрелом, я подобрался к окну и выглянул. Дуб был на месте. Спиною к нему стоял в глубокой задумчивости на задних лапах кот Василий. В зубах у него был зажат цветок кувшинки. Кот смотрел себе под ноги и тянул: "Мнэ-э-э..." Потом он тряхнул головой, заложил передние лапы за спину и, слегка сутулясь, как доцент Дубино-Княжицкий на лекции, плавным шагом пошел в сторону от дуба.
     -- Хорошо... -- говорил кот сквозь зубы. -- Бывали-живали царь да царица. У царя, у царицы был один сын... Мнэ-э... Дурак, естественно...
     Кот с досадой выплюнул цветок и, весь сморщившись, потер лоб.
     -- Отчаянное положение, -- проговорил он. -- Ведь кое-что помню! "Ха-ха-ха! Будет чем полакомиться: конь -- на обед, молодец -- на ужин..." Откуда бы это? А Иван, сами понимаете -- дурак, отвечает: "Эх ты, поганое чудище, не уловивши бела лебедя, да кушаешь!" Потом, естественно -- каленая стрела, все три головы долой, Иван вынимает три сердца и привозит, кретин, домой матери... Каков подарочек! -- Кот сардонически засмеялся, потом вздохнул. -- Есть еще такая болезнь -- склероз, -- сообщил он.
     Он снова вздохнул, повернул обратно к дубу и запел: "Кря-кря, мои деточки! Кря-кря, голубяточки! Я... мнэ-э... я слезой вас отпаивала... вернее -- выпаивала..." Он в третий раз вздохнул и некоторое время шел молча. Поравнявшись с дубом, он вдруг немузыкально заорал: "Сладок кус не доедала!.."
     В лапах у него вдруг оказались массивные гусли -- я даже не заметил, где он их взял. Он отчаянно ударил по ним лапой и, цепляясь когтями за струны, заорал еще громче, словно бы стараясь заглушить музыку:
     Дасс им таннвальд финстер ист,
     Дас махт дас хольтс,
     Дас... мнэ-э... майн шатц... или катц?..
     Он замолк и некоторое время шагал, молча стуча по струнам. Потом тихонько, неуверенно запел:
     Ой, бував я в тим садочку,
     Та скажу вам всю правдочку:
     Ото так
     Копають мак.
     Он вернулся к дубу, прислонил к нему гусли и почесал задней ногой за ухом.
     -- Труд, труд и труд, -- сказал он. -- Только труд!
     Он снова заложил лапы за спину и пошел влево от дуба, бормоча:
     -- Дошло до меня, о великий царь, что в славном городе Багдаде жил-был портной, по имени... -- Он встал на четвереньки, выгнул спину и злобно зашипел. -- Вот с этими именами у меня особенно отвратительно! Абу... Али... Кто-то ибн чей-то... Н-ну хорошо, скажем, Полуэкт. Полуэкт ибн... мнэ-э... Полуэктович... Все равно не помню, что было с этим портным. Ну и пес с ним, начнем другую...
     Я лежал животом на подоконнике и, млея, смотрел, как злосчастный Василий бродит около дуба то вправо, то влево, бормочет, откашливается, подвывает, мычит, становится от напряжения на четвереньки -- словом, мучается несказанно. Диапазон знаний его был грандиозен. Ни одной сказки и ни одной песни он не знал больше чем наполовину, но зато это были русские, украинские, западнославянские, немецкие, английские, по-моему, даже японские, китайские и африканские сказки, легенды, притчи, баллады, песни, романсы, частушки и припевки. Склероз приводил его в бешенство, несколько раз он бросался на ствол дуба и драл кору когтями, он шипел и плевался, и глаза его при этом горели, как у дьявола, а пушистый хвост, толстый, как полено, то смотрел в зенит, то судорожно подергивался, то хлестал его по бокам. Но единственной песенкой, которую он допел до конца, был "Чижик-пыжик", а единственной сказочкой, которую он связно рассказал, был "Дом, который построил Джек" в переводе Маршака, да и то с некоторыми купюрами. Постепенно -- видимо, от утомления -- речь его обретала все более явственный кошачий акцент. "А в поли, поли, -- пел он, -- сам плужок ходэ, а... мнэ-э... а... мнэ-а-а-у!.. а за тым плужком сам... мья-а-у-а-у!.. Сам господь ходэ... Или бродэ?.." В конце концов он совершенно изнемог, сел на хвост и некоторое время сидел так, понурив голову. Потом тихо, тоскливо мяукнул, взял гусли под мышку и на трех ногах медленно уковылял по росистой траве.
     Я слез с подоконника и уронил книгу. Я отчетливо помнил, что в последний раз это было "Творчество душевнобольных", я был уверен, что на пол упала именно эта книга. Но подобрал я и положил на подоконник "Раскрытие преступлений" А. Свенсона и О. Венделя. Я тупо раскрыл ее, пробежал наудачу несколько абзацев, и мне сейчас же почудилось, что на дубе висит удавленник. Я опасливо поднял глаза. С нижней ветки дуба свешивался мокрый серебристо-зеленыакулий хвост. Хвост тяжело покачи- вался под порывами утреннего ветерка.
     Я шарахнулся и стукнулся затылком о твердое. Громко зазвонил телефон. Я огляделся. Я лежал поперек дивана, одеяло сползло с меня на пол, в окно сквозь листву дуба било утреннее солнце.
     ГЛАВА ТРЕТЬЯ
     Мне пришло в голову, что об-
     ное интервью с дьяволом или воеб-
     ником можно с успехом заменитьскус-
     ным использованием положений науки.
     Г. Д ж. У э л л с
     Телефон звонил. Я протер глаза, посмотрел в окно (дуб был на месте), посмотрел на вешалку (вешалка тоже была на месте). Телефон звонил. За стеной в комнате у старухи было тихо. Тогда я соскочил на пол, отворил дверь (щеколда была на месте) и вышел в прихожую. Телефон звонил. Он стоял на полочке над большой кадушкой -- очень современный аппарат белой пластмассы, такие я видел только в кино и в кабинете нашего директора. Я взял трубку.
     -- Алло...
     -- Это кто? -- спросил пронзительный женский голос.
     -- А кого вам надо?
     -- Это Изнакурнож?
     -- Что?
     -- Я говорю, это изба на курногах или нет? Кто говорит?
     -- Да, -- сказал я. -- Изба. Кого вам нужно?
     -- О дьявол, -- сказал женский голос. -- Примите телефонограмму.
     -- Давайте.
     -- Записывайте.
     -- Одну минутку, -- сказал я. -- Возьму карандаш и бумагу.
     -- О дьявол, -- сказал женский голос.
     Я принес записную книжку и цанговый карандаш.
     -- Слушаю вас.
     -- Телефонограмма номер двести шесть, -- сказал женский голос. -- Гражданке Горыныч Наине Киевне...
     -- Не так быстро... Киевне... Дальше?
     -- "Настоящим... предлагается вам... прибыть сегодня... двадцать седьмого июля... сего года... в полночь... на ежегодный республиканский слет..." Записали?
     -- Записал.
     -- "Первая встреча... состоится... на Лысой Горе. Форма одежды парадная. Пользование мехаческим транспортом... за свой счет. Под- пись... начальник канцелярии... Ха... Эм... Вий".
     -- Кто?
     -- Вий! Ха Эм Вий.
     -- Не понимаю.
     -- Вий! Хрон Монадович! Вы что, начальника канцелярии не знаете?
     -- Не знаю, -- сказал я. -- Говорите по буквам.
     -- Дьявольщина! Хорошо, по буквам: Вервольф -- Инкуб -- Ибикус краткий... Записали?
     -- Кажется записал, -- сказал я. -- Получилось -- Вий.
     -- Кто?
     -- Вий!
     -- У вас что, полипы? Не понимаю!
     -- Владимир! Иван! Иван краткий!
     -- Так. Повторите телефонограмму.
     Я повторил.
     -- Правильно. Передала Онучкина. Кто принял?
     -- Привалов.
     -- С приветом, Привалов! Давно служишь?
     -- Собачки служат, -- сердито сказал я. -- Я работаю.
     -- Ну-ну, работай. На слете встретимся.
     Раздались гудки. Я повесил трубку и вернулся в комнату. Утро было прохладное, я торопливо сделал зарядку и оделся. Происходящее казалось мне чрезвычайно любопытным. Телефонограмма странно ассоциировалась в моем сознании с ночными событиями, хотя я и представления не имел, каким образом. Впрочем, кое-как идеи уже приходили мне в голову, и воображе- ние мое было возбуждено.
     Все, чему мне случилось быть здесь свидетелем, не было мне совершенно незнакомым, о подобных случаях я где-то что-то читал и теперь вспомнил, что поведение людей, попадавших в аналогичные обстоятельства, всегда представлялось мне необычайно, раздражающе нелепым. Вместо того, чтобы полностью использовать увлекательные перспективы, открывшиеся для них счастливым случаем, они пугались, старались вернуться в обыденное. Какой-то герой даже заклинал читателей держаться подальше от завесы, отделяющей наш мир от неведомого, пугая духовными и физическими увечьями. Я еще не знал, как развернутся события, но уже был готов с энтузиазмом окунуться в них.
     Бродя по комнате в поисках ковша или кружки, я продолжал рассуждать. Эти пугливые люди, думал я, похожи на некоторых ученых-экспериментаторов, очень упорных, очень трудолюбивых, но начисто лишенных воображения и поэтому очень осторожных. Получив нетривиальный результат, они шарахаются от него, поспешно объясняют его нечистотой эксперимента и фактически уходят от нового, потому что слишком сжились со старым, уютно уложенным в пределы авторитетной теории... Я уже обдумывал кое-какие эксперименты с книгой-перевертышем (она по-прежнему лежала на подоконнике и была теперь "Последним изгнанником" Олдриджа), с говорящим зеркалом и с цыканьем. У меня было несколько вопросов к коту Василию, да и русалка, живущая на дубе, представляла определенный интерес, хотя временами мне казалось, что она-то мне все-таки приснилась. Я ничего не имею против русалок, но не представляю себе, как они могут лазить по деревьям... хотя, с другой стороны, чешуя?..
     Ковшик я нашел на кадушке под телефоном, но воды в кадушке не оказалось, и я направился к колодцу. Солнце поднялось уже довольно высоко. Где-то гудели машины, послышался милицейский свисток, в небе с солидным гулом проплыл ртолет. Я подошел к колодцу и, с удовлетворе- нием обнаружив на цепи мятую жестяную бадью, стал раскручивать ворот. Бадья, постукивая о стены, пошла в черную глубину. Раздался плеск, цепь натянулась. Я крутил ворот и смотрел на свой "Москвич". У машины был усталый, запыленный вид, ветровое стекло было заляпано разбившейся о него вдребезги мошкарой. Надо будет воды долить в радиатор, подумал я. И вообще...
     Бадья показалась мне очень тяжелой. Когда я поставил ее на сруб, из воды высунулась огромная щучья голова, зеленая и вся какая-то замшелая. Я отскочил.
     -- Опять на рынок поволочешь? -- сильно окая, сказала щука. Я ошарашенно молчал. -- Дай же ты мне покоя, ненасытная! Сколько можно?.. Чуть успокоюсь, приткнусь отдохнуть да подремать -- ташшит! Я ведь не молодая уже, постарше тебя буду... жабры тоже не в порядке...
     Было очень странно смотреть, как она говорит. Совершенно как щука в кукольном театре, она вовсю открывала и закрывала зубастую пасть в неприятном несоответствии с произносимыми звуками. Последнюю фразу она произнесла, судорожно сжав челюсти.
     -- И воздух мне вреден, -- продолжала она. -- Вот подохну, что будешь делать? Все скупость твоя, бабья да дурья... Все копишь, а для чего копишь -- сама не знаешь... На последней реформе-та как погорела, а? То-то! А екатериновками? Сундуки оклеивала! А керенками-та, керенками! Ведь печку топила керенками...
     -- Видите ли, -- сказал я, немного оправившись.
     -- Ой, кто это? -- испугалась щука.
     -- Я... Я здесь случайно... Я намеревался слегка помыться.
     -- Помыться! А я думала -- опять старуха. Не вижу я: старая. Да и коэффициент преломления в воздухе, говорят, совсем другой. Воздушные очки было себе заказала, да потеряла, не найду... А кто ж ты будешь?
     -- Турист, -- коротко сказал я.
     -- Ах, турист... А я думала -- опять бабка. Ведь что она со мной делает! Поймает меня, волочит на рынок и там продает, якобы на уху. Ну что мне остается? Конечно, говоришь покупателю: так и так, отпусти меня к малым детушкам -- хотя какие у меня там малые детушки -- не детушки уже, которые живы, а дедушки. Ты меня отпустишь, а я тебе послужу, скажи только "по щучьему велению, по моему, мол, хотению". Ну и отпускают. Одни со страху, другие по доброте, а которые и по жадности... Вот поплаваешь в реке, поплаваешь -- холодно, ревматизм, заберешься обратно в колодезь, а старуха с бадьей опять тут как тут... -- Щука спряталась в воду, побулькала и снова высунулась. -- Ну что просить-то будешь, служивый? Только попре чего, а то просят телевизоры какие-то, транзис- торы... Один совсем обалдел: "Выполни, говорит, за меня годовой план на лесопилке". Года мои не те -- дрова пилить...
     -- Ага, -- сказал я. -- А телевизор вы, значит, все-таки можете?
     -- Нет, -- честно призналась щука. -- Телевизор не могу. И этот... комбайн с проигрывателем тоже не могу. Не верю я в них. Ты чего-нибудь попроще. Сапоги, скажем, скороходы или шапку-невидимку... А?
     Возникшая было у меня надежда отвертеться сегодня от смазки "Москвича" погасла.
     -- Да вы не беспокойтесь, -- сказал я. -- Мне ничего, в общем, не надо. Я вас сейчас отпущу.
     -- И хорошо, -- спокойно сказала щука. -- Люблю таких людей. Давеча вот тоже... Купил меня на рынке какой-то, пообещала я ему царскую дочь. Плыву по реке, стыдно, конечно, глаза девать некуда. Ну сослепу и въехала в сети. Ташшат. Опять, думаю, врать придется. А он что делает? Он меня хватает поперек зубов, так что рот не открыть. Ну, думаю, конец, сварят. Ан нет. Защемляет он мне чем-то плавник и бросает обратно в реку. Во! -- Щука высунулась из бадьи и выставила плавник, схваченный у основания металлическим зажимом. На зажиме я прочитал: "Запущен сей экземпляр в Солове-реке 1854 года. Доставить в Е. И. В. Академию наук, СПБ". -- Старухе не говори, -- предупредила щука. -- С плавником оторвет. Жадная она, скупая.
     "Что бы у нее спросить?" -- лихорадочно думал я.
     -- Как вы делаете ваши чудеса?
     -- Какие такие чудеса?
     -- Ну... исполнение желаний...
     -- Ах, это? Как делаю... Обучена сызмальства, вот и делаю. Откуда я знаю, как я делаю... Золотая Рыбка вот еще лучше делала, а все одно померла. От судьбы не уйдешь.
     Мне показалось, что щука вздохнула.
     -- От старости? -- спросил я.
     -- Какое там от старости! Молодая была, крепкая... Бросили в нее, служивый, глубинную бомбу. И ее вверх брюхом пустили, и корабль какой-то подводный рядом случился, тоже потонул. Она бы и откупилась, да ведь не спросили ее, увидели и сразу бомбой... Вот ведь как оно бывает. -- Она помолчала. -- Так отпускаешь меня или как? Душно что-то, гроза будет...
     -- Конечно, конечно, -- сказал я, встрепенувшись. -- Вас как -- бросить или в бадье?..
     -- Бросай, служивый, бросай.
     Я осторожно запустил руки в бадью и извлек щуку -- было в ней килограммов восемь. Щука бормотала: "Ну, а ежели там скатерть-самобранку или, допустим, ковер-самолет, то я здесь буду... За мной не пропадет..." -- "До свидания", -- сказал я и разжал руки. Раздался шумный плеск.
     Некоторое время я стоял, глядя на свои ладони, испачканные зеленью. У меня было какое-то странное ощущение. Временами, как порыв ветра, налетало сознание, что я сижу в комнате на диване, но стоило тряхнуть головой, и я снова оказывался у колодца. Потом это прошло. Я умылся отличной ледяной водой, залил радиатор и побрился. Старуха все не показывалась. Хотелось есть, и надо было идти в город к почтамту, где меня уже, может быть, ждали ребята. Я запер машину и вышел за ворота.
     Я неторопливо шел по улице Лукоморье, засунув руки в карманы серой гэдээровской курточки и глядя себе под ноги. В заднем кармане моих любимых джинсов, исполосованных "молниями", брякали старухины медяки. Я размышлял. Тощие брошюрки общества "Знание" приучили меня к мысли, что разговаривать животные не способны. Сказки с детства убеждали в обратном. Согласен я был, конечно, с брошюрками, потому что никогда в жизни не видел говорящих животных. Даже попугаев. Я знавал одного попугая, который мог рычать, как тигр, но по-человечески он не умел. И вот теперь -- щука, кот Василий и даже зеркало. Впрочем, неодушевленные предметы как раз разговаривают часто. И, между прочим, это соображение никогда не пришло бы в голову, скажем, моему прадеду. С его, прадеда, точки зрения, говорящий кот -- вещь куда менее фантастическая, нежели деревянный полированный ящик, который хрипит, воет, музицирует и говорит на многих языках. С котом тоже более или менее ясно. А вот как разговаривает щука? У щуки нет легких. Это верно. Правда, у нее должен быть плавательный пузырь, функция коего, как мне известно, ихтиологам еще не окончательно ясна. Мой знакомый ихтиолог Женька Скоромахов полагает даже, что эта функция неясна совершенно, и, когда я пытаюсь аргументировать доводами из брошюрок общества "Знание", Женька рычит и плюется. Совершенно утрачивает присущийму дар человеческой речи... У меня такое впечатле- ние, что о возможностях животных мы знаем пока еще очень мало. Только недавно выяснилось, что рыбы и морские животные обмениваются под водой сигналами. Очень интересно пишут о дельфинах. Или, скажем, обезьяна Рафаил. Это я сам видел. Разговаривать она, правда, не умеет, но зато у нее выработали реекс: зеленый свет -- банан, красный свет -- электри- ческий шок. И все было хорошо до тех пор, пока не включили красный и зеленый свет одновременно. Тогда Рафаил повел себя так же, как Женька, например. Он страшно обиделся. Он кинулся к окошечку, за которым сидел экспериментатор, и принялся, визжа и рыча, плеваться в это окошечко. И вообще есть анекдот -- одна обезьяна говорит другой: "Знаешь, что такое условный рефлекс? Это когда зазвонит звонок, и все эти квазиобезьяны в белых халатах побегут к нам с бананами и конфетами". Конечно, все это чрезвычайно непросто. Терминология не разработана. Когда в этих условиях пытаешься решатвопросы, связанные с психикой и потенциальными возмож- ностями животных, чувствуешь себя совершенно бессильным. Но, с другой стороны, когда тебе дают, скажем, ту же систему интегральных уравнений типа звездной статистики с неизвестными функциями под интегралом, то самочувствие не лучше. А поэтому главное -- думать. Как Паскаль: "Будем же учиться хорошо мыслить -- вот основной принцип морали".
     Я вышел на проспект Мира и остановился, привлеченный необычным зрелищем. По мостовой шел человек с детскими флажками в руках. За ним, шагах в десяти, с натужным ревом медленно полз большой белый "МАЗ" с гигантским дымящимся прицепом в виде серебристой цистерны. На цистерне было написано "огнеопасно", справа и слева от нее так же медленно катились красные пожарные "газики", ощетиненные огнетушителями. Время от времени в ровный рев двигателя вмешивался какой-то новый звук, неприятно леденивший сердце, и тогда из люков цистерны вырывались желтые языки пламени. Лица пожарных под нахлобученными касками были мужественны и суровы. Вокруг кавалькады тучей носились ребятишки. Они пронзительно вопили: "Тилили-тилили, а дракона повезли!" Взрослые прохожие опасливо жались к заборам. На их лицах было написано явственное желание уберечь одежду от возможных повреждений.
     -- Повезли родимого, -- произнес у меня над ухом знакомый скрипучий бас.
     Я обернулся. Позади стояла, пригорюнившись, Наина Киевна с кошелкой, наполненной синими пакетами сахарного песку.
     -- Повезли, -- повторила она. -- Каждую пятницу возят...
     -- Куда? -- спросил я.
     -- На полигон, батюшка. Все экспериментируют... Делать им больше нечего.
     -- А кого повезли, Наина Киевна?
     -- То есть как это -- кого? Сам не видишь, что ли?..
     Она повернулась и пошла прочь, но я догнал ее.
     -- Наина Киевна, вам тут телефонограмму передали.
     -- Это от кого же?
     -- От Ха Эм Вия.
     -- А насчет чего?
     -- У вас слет какой-то сегодня, -- сказал я, пристально глядя на нее. -- На Лысой Горе. Форма одежды -- парадная.
     Старуха явно обрадовалась.
     -- Вправ? -- сказала она. -- Вот хорошо-то!.. А где телефоно- грамма?
     -- В прихожей на телефоне.
     -- А насчет членских взносов там ничего не говорится? -- спросила она, понизив голос.
     -- В каком смысле?
     -- Ну, что, мол, надлежит погасить задолженность с одна тысяча семьсот... -- Она замолчала.
     -- Нет, -- сказал я. -- Ничего такого не говорилось.
     -- Ну и хорошо. А с транспортом как? Машину подадут или что?
     -- Дайте я вам кошелку поднесу, -- предложил я.
     Старуха отпрянула.
     -- Это тебе зачем? -- спросила она подозрительно. -- Ты это оставь -- не люблю... Кошелку ему!.. Молодой, да, видно, из ранних...
     Не люблю старух, подумал я.
     -- Так как же с транспортом? -- повторила она.
     -- За свой счет, -- сказал я злорадно.
     -- Ах, скопидомы! -- застонала старуха. -- Метлу в музей забрали, ступу не ремонтируют, взносы дерут по пять рубликов на ассигнации, а на Лысую Гору за свой счет! Счет-то не малый, батюшка, да пока такси ждет...
     Бормоча и кашляя, она отвернулась от меня и пошла прочь. Я потер руки и тоже пошел своей дорогой. Мои предположения оправдывались. Узел удивительных происшествий затягивался все туже. И стыдно признаться, но это казалось мне сейчас более интересным, чем даже моделирование рефлекторной дуги.
     На проспекте Мира было уже пусто. У перекрестка крутилась стая ребятишек -- играли, по-моему, в чижа. Увидев меня, они бросили игру и стали приближаться. Предчувствуя недоброе, я торопливо миновал их и двинулся к центру. За моей спиной раздался сдавленный восторженный возглас: "Стиляга!" Я ускорил шаг. "Стиляга!" -- завопили сразу несколько голосов. Я почти побежал. Позади визжали: "Стиля-ага! Тонконогий! Папина "Победа"!.." Прохожие смотрели на меня сочувственно. В таких ситуациях лучше всегоуда-нибудь нырнуть. Я нырнул в ближайший магазин, оказав- шийся гастрономом, походил вдоль прилавков, убедился в том, что сахар есть, выбор колбас и конфет не богат, но зато выбор так называемых рыбных изделий превосходит все ожидания. Там была такая семга и такой лосось!.. Я выпил стакан газированной воды и выглянул на улицу. Мальчишек не было. Тогда я вышел из магазина и двинулся дальше. Скоро лабазы и бревенчатые избы-редуты кончились, пошли современные двухэтажные дома с открытыми сквериками. В сквериках копошились младенцы, пожилые женщины вязали что-то теплое, а пожилые мужчины резались в домино.
     В центре города оказалась обширная площадь, окруженная двух-- и трехэтажными зданиями. Площадь была асфальтирована, посередине зеленел садик. Над зеленью возвышался большой красный щит с надписью "Доска почета" и несколько щитов поменьше со схемами и диаграммами. Почтамт я обнаружил здесь же, на площади. Мы договорились с ребятами, что первый, кто прибудет в город, оставит до востребования записку со своими координатами. Записки не было, и я оставил письмо, в котором сообщил свой адрес и объяснил, как дойти до избы на курногах. Затем я решил позавтракать.
     Обойдя площадь, я обнаружил: кинотеатр, где шла "Козара"; книжный магазин, закрытый на переучет; горсовет, перед которым стояло несколько основательно пропыленных "газиков"; гостиницу "Студеное море" -- как обычно, без свободных мест; два киоска с газированной водой и мороженым; магазин (промтоварный) N 2 и магазин (хозтоваров) N 18; столовую N 11, открывающуюся с двенадцати часов, и буфет N 3, закрытый без объяснений. Потом я обнаружил городское отделение милиции, возле открытых дверей которого песедовал с очень юным милиционером в чине сержанта, объяснив- шим мне, где находится бензоколонка и какова дорога до Лежнева. "А где же ваша машина?" -- осведомился милиционер, озирая площадь. "У знакомых", -- ответил я. "Ах, у знакомых..." -- сказал милиционер значительно. По-моему, он взял меня на заметку. Я робко откланялся.
     Рядом с трехэтажной громадой "Солрыбснабпромпотребсоюза ФЦУ" я, наконец, нашел маленькую опрятную чайную N 16/27. В чайной было хорошо. Народу было не очень много, пили действительно чай и разговаривали о вещах понятных: что под Коробцом завалился, наконец, мостик и ехать теперь приходится вброд; что пост ГАИ уже неделю как с пятнадцатого километра убрали; что "искра -- зверь, слона убьет, а ни шиша не схватывает..." Пахло бензином и жареной рыбой. Не занятые разговорами люди пристально разглядывали мои джинсы, и я радовался, что сзади у меня имеет место профессиональное пятно -- позавчера я очень удачно сел на шприц с солидолом.
     Я взял себе полную тарелку жареной рыбы, три стакана чаю и три бутерброда с балыком, расплатился кучей старухиных медяков ("На паперти стоял..." -- проворчала буфетчица), устроился в укромном углу и принялся за еду, с удовольствием наблюдая за этими хриплоголосыми, прокуренными людьми.риятно было смотреть, какие они загорелые, независимые, жилис- тые, все повидавшие, как они с аппетитом едят, с аппетитом курят, с аппетитом рассказывают. Они до последней капли использовали передышку перед долгими часами тряской скучной дороги, раскаленной духоты кабины, пыли и солнца. Если бы я не был программистом, я бы обязательно стал шофером и уж работал бы не на плюгавенькой легковушке, и не на автобусе даже, а на каком-нибудь грузовом чудовище, чтобы в кабину надо было забираться по лестнице, а колесо чтобы менять с помощью небольшого подъемного крана.


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ]

/ Полные произведения / Стругацкие А.Н. и Б.Н. / Понедельник начинается в субботу


2003-2020 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis