Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Заболоцкий Н.А. / Стихотворения

Стихотворения [6/9]

  Скачать полное произведение

    Восходит поп среди двора,
     Он весь ругается и силы напрягает,
     Чугунный крест из серебра
     Через порог переставляет.
     Больному лучше. Поп хохочет,
     Закутавшись в святую епанчу.
     Больного он кропилом мочит,
     Потом с тарелки ест сычуг,
     Наполненный ячменной кашей,
     И лошадь называет он мамашей.
     1928
    Игра в снежки
     В снегу кипит большая драка.
     Как легкий бог, летит собака.
     Мальчишка бьет врага в живот.
     На елке тетерев живет.
     Уж ледяные свищут бомбы.
     Уж вечер. В зареве снега.
     В сугробах роя катакомбы,
     Мальчишки лезут на врага.
     Один, задрав кривые ноги,
     Скатился с горки, а другой
     Воткнулся в снег, а двое новых,
     Мохнатых, скорченных, багровых,
     Сцепились вместе, бьются враз,
     Но деревянный ножик спас.
     Закат погас. И день остановился.
     И великаном подошел шершавый конь.
     Мужик огромной тушею своей
     Сидел в стропилах крашеных саней,
     И в медной трубке огонек дымился.
     Бой кончился. Мужик не шевелился.
     1928
    Часовой
     На карауле ночь густеет.
     Стоит, как башня, часовой.
     В его глазах одервенелых
     Четырехгранный вьется штык.
     Тяжеловесны и крылаты,
     Знамена пышные полка,
     Как золотые водопады,
     Пред ним свисают с потолка.
     Там пролетарий на стене
     Гремит, играя при луне,
     Там вой кукушки полковой
     Угрюмо тонет за стеной.
     Тут белый домик вырастает
     С квадратной башенкой вверху,
     На стенке девочка витает,
     Дудит в прозрачную трубу.
     Уж к ней сбегаются коровы
     С улыбкой бледной на губах...
     А часовой стоит впотьмах
     В шинели конусообразной,
     Над ним звезды пожарик красный
     И серп заветный в головах.
     Вот в щели каменные плит
     Мышиные просунулися лица,
     Похожие на треугольники из мела,
     С глазами траурными по бокам.
     Одна из них садится у окошка
     С цветочком музыки в руке.
     А день в решетку пальцы тянет,
     Но не достать ему знамен.
     Он напрягается и видит:
     Стоит, как башня, часовой,
     И пролетарий на стене
     Хранит волшебное становье.
     Ему знамена -- изголовье,
     А штык ружья: война -- войне.
     И день доволен им вполне.
     1927
    Новый быт
     Восходит солнце над Москвой,
     Старухи бегают с тоской:
     Куда, куда идти теперь?
     Уж Новый Быт стучится в дверь!
     Младенец, выхолен и крупен,
     Сидит в купели, как султан.
     Прекрасный поп поет, как бубен,
     Паникадилом осиян.
     Прабабка свечку зажигает,
     Младенец крепнет и мужает
     И вдруг, шагая через стол,
     Садится прямо в комсомол.
     И время двинулось быстрее,
     Стареет папенька-отец,
     И за окошками в аллее
     Играет сваха в бубенец.
     Ступни младенца стали шире,
     От стали ширится рука.
     Уж он сидит в большой квартире,
     Невесту держит за рукав.
     Приходит поп, тряся ногами,
     В ладошке мощи бережет,
     Благословить желает стенки,
     Невесте крестик подарить.
     "Увы, -- сказал ему младенец, -
     Уйди, уйди, кудрявый поп,
     Я -- новой жизни ополченец,
     Тебе ж один остался фоб!"
     Уж поп тихонько плакать хочет,
     Стоит на лестнице, бормочет,
     Не зная, чем себе помочь.
     Ужель идти из дома прочь?
     Но вот знакомые явились,
     Завод пропел: "Ура! Ура!"
     И Новый Быт, даруя милость,
     В тарелке держит осетра.
     Варенье, ложечкой носимо,
     Шипит и падает в боржом.
     Жених, проворен нестерпимо,
     К невесте лепится ужом.
     И председатель на отвале,
     Чете играя похвалу,
     Приносит в выборгском бокале
     Вино солдатское, халву,
     И, принимая красный спич,
     Сидит на столике Ильич.
     "Ура! Ура!" -- поют заводы,
     Картошкой дым под небеса.
     И вот супруги, выпив соды,
     Сидят и чешут волоса.
     И стало все благоприятно:
     Явилась ночь, ушла обратно,
     И за окошком через миг
     Погасла свечка-пятерик.
     1927
    Движение
     Сидит извозчик, как на троне,
     Из ваты сделана броня,
     И борода, как на иконе,
     Лежит, монетами звеня.
     А бедный конь руками машет,
     То вытянется, как налим,
     То снова восемь ног сверкают
     В его блестящем животе.
     1927
    На рынке
     В уборе из цветов и крынок
     Открыл ворота старый рынок.
     Здесь бабы толсты, словно кадки,
     Их шаль невиданной красы,
     И огурцы, как великаны,
     Прилежно плавают в воде.
     Сверкают саблями селедки,
     Их глазки маленькие кротки,
     Но вот, разрезаны ножом,
     Они свиваются ужом.
     И мясо, властью топора,
     Лежит, как красная дыра,
     И колбаса кишкой кровавой
     В жаровне плавает корявой,
     И влед за ней кудрявый пес
     Несет на воздух постный нос,
     И пасть открыта, словно дверь,
     И голова, как блюдо,
     И ноги точные идут,
     Сгибаясь медленно посередине.
     Но что это? Он с видом сожаленья
     Остановился наугад,
     И слезы, точно виноград,
     Из глаз по воздуху летят.
     Калеки выстроились в ряд.
     Один играет на гитаре.
     Ноги обрубок, брат утрат,
     Его кормилец на базаре.
     А на обрубке том костыль,
     Как деревянная бутыль.
     Росток руки другой нам кажет,
     Он ею хвастается, машет,
     Он палец вывихнул, урод,
     И визгнул палец, словно крот,
     И хрустнул кости перекресток,
     И сдвинулось лицо в наперсток.
     А третий, закрутив усы,
     Глядит воинственным героем.
     Над ним в базарные часы
     Мясные мухи вьются роем.
     Он в банке едет на колесах,
     Во рту запрятан крепкий руль,
     В могилке где-то руки сохнут,
     В какой-то речке ноги спят.
     На долю этому герою
     Осталось брюхо с головою
     Да рот, большой, как рукоять,
     Рулем веселым управлять.
     Вон бабка с неподвижным оком
     Сидит на стуле одиноком,
     И книжка в дырочках волшебных
     (Для пальцев милая сестра)
     Поет чиновников служебных,
     И бабка пальцами быстра.
     А вкруг - весы, как магелланы,
     Отрепья масла, жир любви,
     Уроды, словно истуканы,
     В густой расчетливой крови,
     И визг молитвенной гитары,
     И шапки полны, как тиары,
     Блестящей медью. Недалек
     Тот миг, когда в норе опасной
     Он и она - он пьяный, красный
     От стужи, пенья и вина,
     Безрукий, пухлый, и она -
     Слепая ведьма - спляшут мило
     Прекрасный танец-козерог,
     Да так, что затрещат стропила
     И брызнут искры из-под ног!
     И лампа взвоет, как сурок.
     1927
    Ивановы
     Стоят чиновные деревья,
     Почти влезая в каждый дом.
     Давно их кончено кочевье,
     Они в решетках, под замком.
     Шумит бульваров темнота,
     Домами плотно заперта.
     Но вот все двери растворились,
     Повсюду шепот пробежал:
     На службу вышли Ивановы
     В своих штанах и башмаках.
     Пустые гладкие трамваи
     Им подают свои скамейки.
     Герои входят, покупают
     Билетов хрупкие дощечки,
     Сидят и держат их перед собой,
     Не увлекаясь быстрою ездой.
     А там, где каменные стены,
     И рев гудков, и шум колес,
     Стоят волшебные сирены
     В клубках оранжевых волос.
     Иные, дуньками одеты,
     Сидеть не могут взаперти.
     Прищелкивая в кастаньеты,
     Они идут. Куда идти,
     Кому нести кровавый ротик,
     У чьей постели бросить ботик
     И дернуть кнопку на груди?
     Неужто некуда идти?
     О мир, свинцовый идол мой,
     Хлещи широкими волнами
     И этих девок упокой
     На перекрестке вверх ногами!
     Он спит сегодня, грозный мир:
     В домах спокойствие и мир.
     Ужели там найти мне место,
     Где ждет меня моя невеста,
     Где стулья выстроились в ряд,
     Где горка - словно Арарат -
     Имеет вид отменно важный,
     Где стол стоит и трехэтажный
     В железных латах самовар
     Шумит домашним генералом?
     О мир, свернись одним кварталом,
     Одной разбитой мостовой,
     Одним проплеванным амбаром,
     Одной мышиною норой,
     Но будь к оружию готов:
     Целует девку - Иванов!
     1928
    Свадьба
     Сквозь окна хлещет длинный луч,
     Могучий дом стоит во мраке.
     Огонь раскинулся, горюч,
     Сверкая в каменной рубахе.
     Из кухни пышет дивным жаром.
     Как золотые битюги,
     Сегодня зреют там недаром
     Ковриги, бабы, пироги.
     Там кулебяка из кокетства
     Сияет сердцем бытия.
     Над нею проклинает детство
     Цыпленок, синий от мытья.
     Он глазки детские закрыл,
     Наморщил разноцветный лобик
     И тельце сонное сложил
     В фаянсовый столовый гробик.
     Над ним не поп ревел обедню,
     Махая по ветру крестом,
     Ему кукушка не певала
     Коварной песенки своей:
     Он был закован в звон капусты,
     Он был томатами одет,
     Над ним, как крестик, опускался
     На тонкой ножке сельдерей.
     Так он почил в расцвете дней,
     Ничтожный карлик средь людей.
     Часы гремят. Настала ночь.
     В столовой пир горяч и пылок.
     Графину винному невмочь
     Расправить огненный затылок.
     Мясистых баб большая стая
     Сидит вокруг, пером блистая,
     И лысый венчик горностая
     Венчает груди, ожирев
     В поту столетних королев.
     Они едят густые сласти,
     Хрипят в неутоленной страсти
     И распуская животы,
     В тарелки жмутся и цветы.
     Прямые лысые мужья
     Сидят, как выстрел из ружья,
     Едва вытягивая шеи
     Сквозь мяса жирные траншеи.
     И пробиваясь сквозь хрусталь
     Многообразно однозвучный,
     Как сон земли благополучной,
     Парит на крылышках мораль.
     О пташка божья, где твой стыд?
     И что к твоей прибавит чести
     Жених, приделанный к невесте
     И позабывший звон копыт?
     Его лицо передвижное
     Еще хранит следы венца,
     Кольцо на пальце золотое
     Сверкает с видом удальца,
     И поп, свидетель всех ночей,
     Раскинув бороду забралом,
     Сидит, как башня, перед балом
     С большой гитарой на плече.
     Так бей, гитара! Шире круг!
     Ревут бокалы пудовые.
     И вздрогнул поп, завыл и вдруг
     Ударил в струны золотые.
     И под железный гром гитары
     Подняв последний свой бокал,
     Несутся бешеные пары
     В нагие пропасти зеркал.
     И вслед за ними по засадам,
     Ополоумев от вытья,
     Огромный дом, виляя задом,
     Летит в пространство бытия.
     А там - молчанья грозный сон,
     Седые полчища заводов,
     И над становьями народов -
     Труда и творчества закон.
     1928
    Фокстрот
     В ботинках кожи голубой,
     В носках блистательного франта,
     Парит по воздуху герой
     В дыму гавайского джаз-банда.
     Внизу -- бокалов воркотня,
     Внизу -- ни ночи нет, ни дня,
     Внизу -- на выступе оркестра,
     Как жрец, качается маэстро.
     Он бьет рукой по животу,
     Он машет палкой в пустоту,
     И легких галстуков извилина
     На грудь картонную пришпилена.
     Ура! Ура! Герой парит --
     Гавайский фокус над Невою!
     А бал ревет, а бал гремит,
     Качая бледною толпою.
     А бал гремит, единорог,
     И бабы выставили в пляске
     У перекрестка гладких ног
     Чижа на розовой подвязке.
     Смеется чиж -- гляди, гляди!
     Но бабы дальше ускакали,
     И медным лесом впереди
     Гудит фокстрот на пьедестале.
     И так играя, человек
     Родил в последнюю минуту
     Прекраснейшего из калек --
     Женоподобного Иуду.
     Не тронь его и не буди,
     Не пригодится он для дела --
     С цыплячьим знаком на груди
     Росток болезненного тела.
     А там, над бедною землей,
     Во славу винам и кларнетам
     Парит по воздуху герой,
     Стреляя в небо пистолетом.
     1928
    Пекарня
     В волшебном царстве калачей,
     Где дым струится над пекарней,
     Железный крендель, друг ночей,
     Светил небесных светозарней.
     Внизу под кренделем - содом.
     Там тесто, выскочив из квашен,
     Встает подобьем белых башен
     И рвется в битву напролом.
     Вперед! Настало время боя!
     Ломая тысячи преград,
     Оно ползет, урча и воя,
     И не желает лезть назад.
     Трещат столы, трясутся стены,
     С высоких балок льет вода.
     Но вот, подняв фонарь военный,
     В чугун ударил тамада, -
     И хлебопеки сквозь туман,
     Как будто идолы в тиарах,
     Летят, играя на цимбалах
     Кастрюль неведомый канкан.
     Как изукрашенные стяги,
     Лопаты ходят тяжело,
     И теста ровные корчаги
     Плывут в квадратное жерло.
     И в этой, красной от натуги,
     Пещере всех метаморфоз
     Младенец-хлеб приподнял руки
     И слово стройно произнес.
     И пекарь огненной трубой
     Трубил о нем во мрак ночной.
     А печь, наследника родив
     И стройное поправив чрево,
     Стоит стыдливая, как дева
     С ночною розой на груди.
     И кот, в почетном сидя месте,
     Усталой лапкой рыльце крестит,
     Зловонным хвостиком вертит,
     Потом кувшинчиком сидит.
     Сидит, сидит, и улыбнется,
     И вдруг исчез. Одно болотце
     Осталось в глиняном полу.
     И утро выплыло в углу.
     1928
    Рыбная лавка
     И вот, забыв людей коварство,
     Вступаем мы в иное царство.
     Тут тело розовой севрюги,
     Прекраснейшей из всех севрюг,
     Висело, вытянувши руки,
     Хвостом прицеплено на крюк.
     Под ней кета пылала мясом,
     Угри, подобные колбасам,
     В копченой пышности и лени
     Дымились, подогнув колени,
     И среди них, как желтый клык,
     Сиял на блюде царь-балык.
     О самодержец пышный брюха,
     Кишечный бог и властелин,
     Руководитель тайный духа
     И помыслов архитриклин!
     Хочу тебя! Отдайся мне!
     Дай жрать тебя до самой глотки!
     Мой рот трепещет, весь в огне,
     Кишки дрожат, как готтентотки.
     Желудок, в страсти напряжен,
     Голодный сок струями точит,
     То вытянется, как дракон,
     То вновь сожмется что есть мочи,
     Слюна, клубясь, во рту бормочет,
     И сжаты челюсти вдвойне...
     Хочу тебя! Отдайся мне!
     Повсюду гром консервных банок,
     Ревут сиги, вскочив в ушат.
     Ножи, торчащие из ранок,
     Качаются и дребезжат.
     Горит садок подводным светом,
     Где за стеклянною стеной
     Плывут лещи, объяты бредом,
     Галлюцинацией, тоской,
     Сомненьем, ревностью, тревогой...
     И смерть над ними, как торгаш,
     Поводит бронзовой острогой.
     Весы читают "Отче наш",
     Две гирьки, мирно встав на блюдце,
     Определяют жизни ход,
     И дверь звенит, и рыбы бьются,
     И жабры дышат наоборот.
     1928
    Обводный канал
     В моем окне на весь квартал
     Обводный царствует канал.
     Ломовики, как падишахи,
     Коня запутав медью блях,
     Идут, закутаны в рубахи,
     С нелепой вежностью нерях.
     Вокруг пивные встали в ряд,
     Ломовики в пивных сидят.
     И в окна конских морд толпа
     Глядит, мотаясь у столба,
     И в окна конских морд собор
     Глядит, поставленный в упор.
     А там за ним, за морд собором,
     Течет толпа на полверсты,
     Кричат слепцы блестящим хором,
     Стальные вытянув персты.
     Маклак штаны на воздух мечет,
     Ладонью бьет, поет как кречет:
     Маклак - владыка всех штанов,
     Ему подвластен ход миров,
     Ему подвластно толп движенье,
     Толпу томит штанов круженье,
     И вот она, забывши честь,
     Стоит, не в силах глаз отвесть,
     Вся прелесть и изнеможенье.
     Кричи, маклак, свисти уродом,
     Мечи штаны под облака!
     Но перед сомкнутым народом
     Иная движется река:
     Один сапог несет на блюде,
     Другой поет хвалу Иуде,
     А третий, грозен и румян,
     В кастрюлю бьет, как в барабан.
     И нету сил держаться боле,
     Толпа в плену, толпа в неволе,
     Толпа лунатиком идет,
     Ладони вытянув вперед.
     А вкруг черны заводов замки,
     Высок под облаком гудок.
     И вот опять идут мустанги
     На колоннаде пышных ног.
     И воют жалобно телеги,
     И плещет взорванная грязь,
     И над каналом спят калеки,
     К пустым бутылкам прислонясь.
     1928
    Бродячие музыканты
     Закинув на спину трубу,
     Как бремя золотое,
     Он шел, в обиде на судьбу.
     За ним бежали двое.
     Один, сжимая скрипки тень,
     Горбун и шаромыжка,
     Скрипел и плакал целый день,
     Как потная подмышка.
     Другой, искусник и борец,
     И чемпион гитары,
     Огромный нес в руках крестец
     С роскошной песнею Тамары.
     На том крестце семь струн железных,
     И семь валов, и семь колков,
     Рукой построены полезной,
     Болтались в виде уголков.
     На стогнах солнце опускалось,
     Неслись извозчики гурьбой,
     Как бы фигуры пошехонцев
     На волокнистых лошадях.
     И вдруг в колодце между окон
     Возник трубы волшебный локон,
     Он прянул вверх тупым жерлом
     И заревел. Глухим орлом
     Был первый звук. Он, грохнув, пал,
     За ним второй орел предстал,
     Орлы в кукушек превращались,
     Кукушки в точки уменьшались,
     И точки, горло сжав в комок,
     Упали в окна всех домов.
     Тогда горбатик, скрипочку
     Приплюснув подбородком,
     Слепил перстом улыбочку
     На личике коротком,
     И, визгнув поперечиной
     По маленьким струнам,
     Заплакал, искалеченный:
     - Тилим-там-там!
     Система тронулась в порядке.
     Качались знаки вымысла.
     И каждый слушатель украдкой
     Слезою чистой вымылся,
     Когда на подоконниках
     Средь музыки и грохота
     Легла толпа поклонников
     В подштанниках и кофтах.
     Но богослов житейской страсти
     И чемпион гитары
     Подъял крестец, поправил части
     И с песней нежною Тамары
     Уста отважно растворил.
     И все умолкло.
     Звук самодержавный,
     Глухой, как шум Куры,
     Роскошный, как мечта,
     Пронесся...
     И в этой песне сделалась видна
     Тамара на кавказском ложе.
     Пред нею, полные вина,
     Шипели кубки дотемна
     И юноши стояли тоже.
     И юноши стояли,
     Махали руками,
     И страстые дикие звуки
     Всю ночь раздавалися там...
     - Тилим-там-там!
     Певец был строен и суров.
     Он пел, трудясь, среди дворов
     Средь выгребных высоких ям
     Трудился он, могуч и прям.
     Вокруг него система кошек,
     Система окон, ведер, дров
     Висела, темный мир размножив
     На царства узкие дворов.
     На что был двор? Он был трубою,
     Он был тоннелем в те края,
     Где был и я гоним судьбою,
     Где пропадала жизнь моя.
     Где сквозь мансардное окошко
     При лунном свете, вся дрожа,
     В глаза мои смотрела кошка,
     Как дух седьмого этажа.
     1928
    На лестницах
     Коты на лестницах упругих,
     Большие рыла приподняв,
     Сидят, как будды, на перилах,
     Ревут, как трубы, о любви.
     Нагие кошечки, стесняясь,
     Друг к дружке жмутся, извиняясь.
     Кокетки! Сколько их кругом!
     Они по кругу ходят боком,
     Они текут любовным соком,
     Они трясутся, на весь дом
     Распространяя запах страсти.
     Котвут, открывши пасти,-
     Они как дьяволы вверху
     В своем серебряном меху.
     Один лишь кот в глухой чужбине
     Сидит, задумчив, не поет.
     В его взъерошенной овчине
     Справляют блохи хоровод.
     Отшельник лестницы печальной,
     Монах помойного ведра,
     Он мир любви первоначальной
     Напрасно ищет до утра.
     Сквозь дверь он чувствует квартиру,
     Где труд дневной едва лишь начат.
     Там от плиты и до сортира
     Лишь бабьи туловища скачут.
     Там примус выстроен, как дыба,
     На нем, от ужаса треща,
     Чахоточная воет рыба
     В зеленых масляных прыщах.
     Там трупы вымытых животных
     Лежат на противнях холодных
     И чугуны, купели слез,
     Венчают зла апофеоз.
     Кот поднимается, трепещет.
     Сомненья нету: замкнут мир
     И лишь одни помои плещут
     Туда, где мудрости кумир.
     И кот встает на две ноги,
     Идет вперед, подъемля лапы.
     Пропала лестница. Ни зги
     В глазах. Шарахаются бабы,
     Но поздно! Кот, на шею сев,
     Как дьявол, бьется, озверев,
     Рвет тело, жилы отворяет,
     Когтями кости вынимает...
     О, боже, боже, как нелеп!
     Сбесился он или ослеп?
     Шла ночь без горечи и страха,
     И любопытным виден был
     Семейный сад - кошачья плаха,
     Где месяц медленный всходил.
     Деревья дружные качали
     Большими сжатыми телами,
     Нагие птицы верещали,
     Скача неверными ногами.
     Над ними, желтый скаля зуб,
     Висел кота холодный труп.
     Монах! Ты висельником стал!
     Прощай. В моем окошке,
     Справляя дикий карнавал,
     Опять несутся кошки.
     И я на лестнице стою,
     Такой же белый, важный.
     Я продолжаю жизнь твою,
     Мой праведник отважный.
     1928
    Купальщики
     Кто, чернец, покинув печку,
     Лезет в ванну или тазик --
     Приходи купаться в речку,
     Отступись от безобразий!
     Кто, кукушку в руку спрятав,
     В воду падает с размаха --
     Во главе плывет отряда,
     Только дым идет из паха.
     Все, впервые сняв одежды
     И различные доспехи,
     Начинают как невежды,
     Но потом идут успехи.
     Влага нежною гусыней
     Щиплет части юных тел
     И рукою водит синей,
     Если кто-нибудь вспотел.
     Если кто-нибудь не хочет
     Оставаться долго мокрым --
     Трет себя сухим платочком
     Цвета воздуха и охры.
     Если кто-нибудь томится
     Страстью или искушеньем --
     Может быстро охладиться.
     Отдыхая без движенья.
     Если кто любить не может,
     Но изглодан весь тоскою,
     Сам себе теперь поможет,
     Тихо плавая с доскою.
     О река, невеста, мамка,
     Всех вместившая на лоне,
     Ты не девка-полигамка,
     Но святая на иконе!
     Ты не девка-полигамка,
     Но святая Парасковья,
     Нас, купальщиков, встречай,
     Где песок и молочай!
     1928
    Незрелость
     Младенец кашку составляет
     Из манных зерен голубых.
     Зерно, как кубик, вылетает
     Из легких пальчиков двойных.
     Зерно к зерну -- горшок наполнен,
     И вот, качаясь, он висит,
     Как колокол на колокольне,
     Квадратной силой знаменит.
     Ребенок лезет вдоль по чащам,
     Ореховые рвет листы,
     И над деревьями все чаще
     Его колеблются персты.
     И девочки, носимы вместе,
     К нему по воздуху плывут.
     Одна из них, снимая крестик,
     Тихонько падает в траву.
     Горшок клубится под ногою,
     Огня субстанция жива,
     И девочка лежит нагою,
     В огонь откинув кружева.
     Ребенок тихо отвечает:
     "Младенец я и не окреп!
     Ужель твой ум не примечает,
     Насколь твой замысел нелеп?
     Красот твоих мне стыден вид,
     Закрой же ножки белой тканью,
     Смотри, как мой костер горит,
     И не готовься к поруганью!"
     И тихо взяв мешалку в руки,
     Он мудро кашу помешал, --
     Так он урок живой науки
     Душе несчастной преподал.
     1928
    Народный Дом
     Народный Дом, курятник радости,
     Амбар волшебного житья,
     Корыто праздничное страсти,
     Густое пекло бытия!
     Тут шишаки красноармейские,
     А с ними дамочки житейские
     Неслись задумчивым ручьем.
     Им шум столичный нипочем!
     Тут радость пальчиком водила,
     Она к народу шла потехою.
     Тут каждый мальчик забавлялся:
     Кто дамочку кормил орехами,
     А кто над пивом забывался.
     Тут гор американские хребты!
     Над ними девочки, богини красоты,
     В повозки быстрые запрятались,
     Повозки катятся вперед,
     Красотки нежные расплакались,
     Упав совсем на кавалеров...
     И много было тут других примеров.
     Тут девка водит на аркане
     Свою пречистую собачку,
     Сама вспотела вся до нитки
     И грудки выехали вверх.
     А та собачка пречестная,
     Весенним соком налитая,
     Грибными ножками неловко
     Вдоль по дорожке шелестит.
     Подходит к девке именитой
     Мужик роскошный, апельсинщик.
     Он держит тазик разноцветный,
     В нем апельсины аккуратные лежат.
     Как будто циркулем очерченные круги,
     Они волнисты и упруги;
     Как будто маленькие солнышки, они
     Легко катаются по жести
     И пальчикам лепечут: "Лезьте, лезьте!"
     И девка, кушая плоды,
     Благодарит рублем прохожего.
     Она зовет его на "ты",
     Но ей другого хочется, хорошего.
     Она хорошего глазами ищет,
     Но перед ней качели свищут.
     В качелях девочка-душа
     Висела, ножкою шурша.
     Она по воздуху летела,
     И теплой ножкою вертела,
     И теплой ручкою звала.
     Другой же, видя преломленное
     Свое лицо в горбатом зеркале,
     Стоял молодчиком оплеванным,
     Хотел смеяться, но не мог.
     Желая знать причину искривления,
     Он как бы делался ребенком
     И шел назад на четвереньках,
     Под сорок лет - четвероног.
     Но перед этим праздничным угаром
     Иные будто спасовали:
     Они довольны не амбаром радости,
     Они тут в молодости побывали.
     И вот теперь, шепча с бутылкою,
     Прощаясь с молодостью пылкою,
     Они скребут стакан зубами,
     Они губой его высасывают,
     Они приятелям рассказывают
     Свои веселия шальные.
     Ведь им бутылка словно матушка,
     Души медовая салопница,
     Целует слаще всякой девки,
     А холодит сильнее Невки.
     Они глядят в стекло.
     В стекле восходит утро.
     Фонарь, бескровный, как глиста,
     Стрелой болтается в кустах.
     И по трамваям рай качается -
     Тут каждый мальчик улыбается,
     А девочка наоборот -
     Закрыв глаза, открыла рот
     И ручку выбросила теплую
     На приподнявшийся живот.
     Трамвай, шатаясь, чуть идет.
     1928
    Самовар
     Самовар, владыка брюха,
     Драгоценный комнат поп!
     В твоей грудке вижу ухо,
     В твоей ножке вижу лоб.
     Император белых чашек,
     Чайников архимандрит,
     Твой глубокий ропот тяжек
     Тем, кто миру зло дарит.
     Я же -- дева неповинна,
     Как нетронутый цветок.
     Льется в чашку длинный-длинный,
     Тонкий, стройный кипяток.
     И вся комнатка-малютка
     Расцветает вдалеке,
     Словно цветик-незабудка
     На высоком стебельке.
     1930
    На даче
     Вижу около постройки
     Древо радости -- орех.
     Дым, подобно белой тройке,
     Скачет в облако наверх.
     Вижу дачи деревянной
     Деревенские столбы.
     Белый, серый, оловянный
     Дым выходит из трубы.
     Вижу -- ты, по воле мужа
     С животом, подобным тазу,
     Ходишь, зла и неуклюжа,
     И подходишь к тарантасу.
     В тарантасе тройка алых
     Чернокудрых лошадей.
     Рядом дядя на цимбалах
     Тешит праздничных людей.
     Гей, ямщик! С тобою мама
     Да в селе высокий доктор.
     Полетела тройка прямо
     По дороге очень мокрой.
     Мама стонет, дядя гонит,
     Дядя давит лошадей,
     И младенец, плача, тонет
     Посреди больших кровей.
     Пуповину отгрызала
     Мама зубом золотым.
     Тройка бешеная стала,
     Коренник упал. Как дым,
     Словно дым, клубилась степь,
     Ночь сидела на холме.
     Дядя ел чугунный хлеб,
     Развалившись на траве.
     А в далекой даче дети
     Пели, бегая в крокете,
     И ликуя и шутя,
     Легким шариком вертя.
     И цыганка молодая,
     Встав над ними, как божок,
     Предлагала, завывая,
     Ассирийский пирожок.
     1929
    Начало осени
     Старухи, сидя у ворот,
     Хлебали щи тумана, гари.
     Тут, торопяся на завод,
     Шел переулком пролетарий.
     Не быв задетым центром О,
     Он шел, скрепив периферию,
     И ветр ломался вкруг него.
     Приходит соболь из Сибири,
     И представляет яблок Крым,
     И девка, взяв рубля четыре,
     Ест плод, любуясь молодым.
     В его глазах - начатки знанья,
     Они потом уходят в руки,
     В его мозгу на состязанье
     Сошлись концами все науки.
     Как сон житейских геометрий,
     В необычайно крепком ветре
     Над ним домов бряцали оси,
     И в центре О мерцала осень.
     И к ней касаясь хордой, что ли,
     Качался клен, крича от боли,
     Качался клен, и выстрелом ума
     Казалась нам вселенная сама.
     1928
    Цирк
     Цирк сияет, словно щит,
     Цирк на пальцах верещит,
     Цирк на дудке завывает,
     Душу в душу ударяет!
     С нежным личиком испанки
     И цветами в волосах
     Тут девочка, пресветлый ангел,
     Виясь, плясала вальс-казак.
     Она среди густого пара
     Стоит, как белая гагара,
     То с гитарой у плеча
     Реет, ноги волоча.
     То вдруг присвистнет, одинокая,
     Совьется маленьким ужом,
     И вновь несется, нежно охая, --
     Прелестный образ и почти что нагишом!
     Но вот одежды беспокойство
     Вкруг тела складками легло.
     Хотя напрасно!
     Членов нежное устройство
     На всех впечатление произвело.
     Толпа встает. Все дышат, как сапожники,
     Во рту слюны навар кудрявый.
     Иные, даже самые безбожники,
     Полны таинственной отравой.
     Другие же, суя табак в пустую трубку,
     Облизываясь, мысленно целуют ту голубку,
     Которая пред ними пролетела.
     Пресветлая! Остаться не захотела!
     Вой всюду в зале тут стоит,
     Кромешным духом все полны.
     Но музыка опять гремит,
     И все опять удивлены.
     Лошадь белая выходит,
     Бледным личиком вертя,
     И на ней при всем народе
     Сидит полновесное дитя.
     Вот, маша руками враз,
     Дитя, смеясь, сидит анфас,
     И вдруг, взмахнув ноги обмылком,
     Дитя сидит к коню затылком.
     А конь, как стражник, опустив
     Высокий лоб с большим пером,
     По кругу носится, спесив,
     Поставив ноги под углом.
     Тут опять всеобщее изумленье,
     И похвала, и одобренье,
     И, как зверек, кусает зависть
     Тех, кто недавно улыбались
     Иль равнодушными казались.
     Мальчишка, тихо хулиганя,
     Подружке на ухо шептал:
     "Какая тут сегодня баня!"
     И девку нежно обнимал.
     Она же, к этому привыкнув,
     Сидела тихая, не пикнув.
     Закон имея естества,
     Она желала сватовства.
     Но вот опять арена скачет,
     Ход представленья снова начат.
     Два тоненькие мужика
     Стоят, сгибаясь, у шеста.
     Один, ладони поднимая,
     На воздух медленно ползет,
     То красный шарик выпускает,
     То вниз, нарядный, упадет
     И товарищу на плечи
     Тонкой ножкою встает.
     Потом они, смеясь опасно,.
     Ползут наверх единогласно
     И там, обнявшись наугад,
     На толстом воздухе стоят.
     Они дыханьем укрепляют
     Двойного тела равновесье,
     Но через миг опять летают,
     Себя по воздуху развеся.
     Тут опять, восторга полон,
     Зал трясется, как кликуша,
     И стучит ногами в пол он,
     Не щадя чужие уши.
     Один старик интеллигентный
     Сказал, другому говоря:


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ]

/ Полные произведения / Заболоцкий Н.А. / Стихотворения


Смотрите также по произведению "Стихотворения":


2003-2019 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis