Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Владимов Г.Н. / Верный Руслан

Верный Руслан [1/10]

  Скачать полное произведение

    История караульной собаки
     Что вы сделали, господа!
     М.Горький, "Варвары" 1
     Всю ночь выло, качало со скрежетом фонари, звякало наружной щеколдой, а к утру улеглось, успокоилось -- и пришел хозяин. Он сидел на табурете, обхватив колено красной набрякшей рукой, и курил -- ждал, когда Руслан доест похлебку. Свой автомат хозяин принес с собою и повесил на крюк в углу кабины -- это значило, что предстоит служба, которой давно уже не было, а поэтому есть надлежало не торопясь, но и не мешкая.
     А нынче ему досталась большая сахарная кость, так много обещавшая, что хотелось немедленно унести ее в угол и затолкать в подстилку, чтобы уж потом разгрызть как следует -- в темноте и в одиночестве. Но при хозяине он стеснялся тащить из кормушки, только содрал все мясо на всякий случай -- опыт говорил, что по возвращении может этой косточки и не оказаться. Бережно ее передвигая носом, он вылакал навар и принялся сглатывать комья теплого варева, роняя их и подхватывая, -- как вдруг хозяин пошевелился и спросил нетерпеливо:
     -- Готов?
     И, уже вставая, кинул окурок на пол. Окурок попал в кормушку и зашипел. Такого ни разу не случалось, но Руслан не подал виду, чтоб это его удивило или обидело, а поднял взгляд к хозяину и качнул тяжелым хвостом -- в знак благодарности за кормежку и что он готов ее отслужить тотчас. На косточку он взглянуть себе не позволил, только наспех полакал из пойлушки. И был совсем готов.
     -- Пошли тогда.
     Хозяин предложил ему ошейник. Руслан с охотой в него потянулся и задвигал ушами, отзываясь на прикосновения хозяевых рук, застегивающих пряжку, проверяющих -не туго ли, вдевающих карабинчик в кольцо. Сколько-то поводка хозяин намотал на руку, а самый конец крепился у него к поясу, -- так все часы службы они бывали связаны и не теряли друг друга, -- свободной рукою подбросил автомат и поймал за ремень, закинул за спину вспотевшим стволом книзу. И Руслан привычно занял свое место -- у левой его ноги.
     Они прошли сумрачным коридором, куда выходили двери всех кабин, забранные толстой сеткой, -- сквозь прутья влажно блестели косящие глаза, не кормленные собаки скулили, бодали сетку крутыми лбами, а в дальнем конце кто-то лаял навзрыд от злой, жгучей зависти, -- и Руслан чувствовал гордость, что его нынче первым выводят на службу.
     Но едва открылась наружная дверь, как белый, слепяще яркий свет хлынул ему в глаза, и он, зажмурясь, отпрянул с рычанием.
     -- Нно! -- сказал хозяин и рванул поводок. -- Засиделся, падло. Чо пятисси, снега не видал?
     Вон что выло, оказывается. И вон как улеглось -- толстым пушистым покровом по безлюдному плацу, по крышам казармы, складов и гаража, шапками на фонарях, на скамейках вокруг окурочного ящика. Сколько же раз это выпадало на его веку, а всегда в диковинку. Он знал, что у хозяев это зовется "снег", но не согласился бы, пожалуй, чтоб это вообще как-нибудь называлось. Для Руслана оно было просто -- белое. И от него все теряло названия, все менялось, привычное глазу и нюху, мир опустел и заглох, все следы спрятались. Лишь четкая виднелась цепочка от кухни к порогу -- это хозяевы сапоги. В следующий миг белое кинулось ему в ноздри и всего объяло волнением; он окунул в него морду по брови и пропахал борозду, забил им всю пасть; отфыркавшись, даже пролаял ему что-то нелепо-радостное, приблизительно означавшее: "Врешь, я тебя знаю!" Хозяин его не придерживал, распустил поводок на всю длину, и Руслан то отставал, то вперед забегал -- уже белобородый, с белыми ресницами и бровями -- и не мог успокоиться, надышаться, нанюхаться.
     Оттого-то он и допустил маленькую оплошность -- не взглянул, куда следует, когда тебя выводят на службу. Но что-то, однако, насторожило его, он вздел высоко уши и замер. Явилась неясная тревога. Справа были ошкуренные столбы и проволока с колючками, а дальше -- пустынное поле и темная иззубренная стена лесов, и слева такие же столбы и проволока, и такого же поля кусок, но с разбросанными по нему бараками -- низкими, как погреба, из бревен, почерневших от старости. И как всегда, они на него глядели заиндевевшими, пустыми, как бельма, окошками. Все стояло на месте, никуда не сдвинулось. Но необычайная, неслыханная тишина опустилась на мир, шаги хозяина вязли в ней, точно он ступал по войлочной подстилке. И странно: никто в тех окошках не продышал зрачка -полюбопытствовать, что на свете делается (ведь люди в этом отношении нисколько не отличаются от собак!), -- и сами бараки выглядели странно плоскими, как будто намалеванными на белом, и ни звука не издавали. Как будто все сразу, кто жил в них, шумел и вонял, вымерли в одну ночь.
     Но -- если вымерли, то ведь он бы это почувствовал! Не он, так другие собаки, -- кому-то же это непременно приснилось бы, и он бы всех разбудил воем. "Их там нет, -подумал Руслан. -- И куда ж они делись?" Но тут же он устыдился своей недогадливости. Не вымерли они, а -убежали! Он весь затрепетал от волнения, задышал шумно и жарко; ему захотелось натянуть повод и потащить хозяина, как это бывало в редкие, необыкновенные дни, когда они пробегали иной раз по нескольку верст и все-таки догоняли -- ни разу не было, чтоб не догнали! -- и начиналась настоящая Служба, лучшее, что пришлось Руслану изведать.
     Однако ж не все укладывалось -- даже и в редкое, необыкновенное. Он знал слово "побег", различал даже "побег одиночный" и "групповой", но в такие дни всегда бывало много шума, нервозной суеты, хозяева с чего-то орали друг на друга, да и собакам доставалось ни за что, и они -- в ошеломлении, в беспамятстве -- затевали свою грызню, утихавшую лишь с началом погони. Такой тишины он не слышал ни разу, и это наводило на самые ужасные подозрения. Похоже, ударились в побег все обитатели бараков, а хозяева -- за ними, и так поспешно, что даже не успели прихватить собак, а без них какая же может быть погоня! И теперь лишь они вдвоем, хозяин и Руслан, должны всех найти и пригнать на место -- все смрадное, ревущее, обезумевшее стадо.
     Он почувствовал томление и страх, от которого захолодело в брюхе, и забежал поглядеть на лицо хозяина. Но и с хозяином что-то неладное сделалось: так непривычно он сутулился, хмуро поглядывая по сторонам, а руку, продетую сквозь автоматный ремень, держал не на ремне, как всегда, а сунул зябко в карман шинели. Руслан подумал даже, что и у него там, в животе, захолодело, и ничего удивительного, когда им сегодня такое предстоит! Он приник к шинели хозяина, потерся об нее плечом -- это значило, что он все понимает и на все готов, пусть даже и умереть. Руслану еще не приходилось умирать, но он видел, как это делают и люди, и собаки. Страшней ничего не бывает, но если вместе с хозяином -- это другое дело, это он выдержит. Только хозяин не заметил его прикосновения, не ободрил ответно, как всегда делал, кладя руку на лоб, и вот это уже было скверно.
     Внезапно он увидел такое, что шерсть на загривке сама собою вздыбилась, а в горле заклокотало рычание. Он не отличался хорошим зрением, -- и знал за собою этот порок, честно его искупая старательностью и чутьем, -- главные ворота лагеря бросились ему в глаза, когда они с хозяином уже вошли через калитку в предзонник. И так странен был вид этих ворот, что и представить себе невозможно. Они стояли -- открытые настежь, поскрипывая от ветра в длинных оржавленных петлях, и никто к ним не бежал с криками и стрельбою, спеша затворить немедленно. Мало этого, и вторые ворота, с другой стороны предзонника, никогда не открывавшиеся с первыми одновременно, и они были настежь; белая дорога вытекала из лагеря, не разгороженная, не расчерченная в решетку, и убегала к темному горизонту, в леса.
     А с вышкой что сделалось! Ее не узнать было, она совсем ослепла -- один прожектор валялся внизу, заметенный снегом, а другой, оскалясь разбитым стеклом, повис на проводе. Исчезли с нее куда-то и белый тулуп, и ушанка, и черный ребристый ствол, всегда повернутый вниз. Линялый кумач над воротами еще остался, но кем-то изодранный в лохмотья, безобразно свисавшие, треплемые ветром. А с этим красным полотнищем, с его белыми таинственными начертаниями у Руслана свои были отношения: слишком запечатлелось в его душе, как черными вечерами после работы, в любую погоду -- в стужу, в метель, в ливень -- останавливалась перед ним колонна лагерников, с хозяевами и собаками по бокам, и оба прожектора, вспыхнув, сходились на нем своими дымными лучами; оно все загоралось -- во весь проем ворот, -- и невольно лагерники вскидывали головы и, ежась, впивались глазами в эти слепяще-белые начертания. Всей затаенной мудрости их не дано было постичь Руслану, но и ему тоже они щипали глаза до слез, и на него тоже вдруг нападали трепет, сладостная печаль и восторг невозможный, от которого внутри обморочно замирало.
     Эти утраты и разрушения ошеломили Руслана, он растерялся перед наглостью беглецов. Как они были уверены, что уж теперь-то их не догонят! И как все заранее знали -что выпадет снег и заметет все следы и как трудно собаке работать на холоде. Но самое скверное, что они особенно и не таились: ведь отлично же он помнил, как все последние непонятные дни, когда собаки изнывали без службы и приходил только хозяин Руслана, и то -- без автомата, покормить их и дать немножко размяться в прогулочном дворике, -- как все это время вели себя лагерники. В высшей степени странно: расхаживали по всей жилой зоне табунами, визжали гармошкой, горланили песни, а то .еще и собак принимались передразнивать -- так непохоже и безо всякого смысла. И как же хозяин ничего этого не замечал, когда буквально все собаки чувствовали неладное и от злой тоски грызли свои подстилки!
     Руслан не винил хозяина, не упрекал его. Он уже был немолод и знал -- хозяева иногда ошибаются. Но им это можно. Это нельзя собакам и лагерникам, которые всегда отвечают за свои ошибки, а часто и за ошибки хозяев. И раз уж так выпало, эту ошибку -- он знал -- ему придется разделить с хозяином и помочь исправить ее, чего бы это ни стоило. И, думая о том, как ловко беглецы обвели хозяина, он просто растравлял себя для дела, растил в себе злобу, пока не озлился по-настоящему. Злоба его была желтого цвета. В желтое окрасились небо и снег, желтыми сделались лица беглецов, в ужасе оборачивающихся на бегу, желтыми бликами замелькали подошвы. Увидя все это вживе, он не выдержал, рванулся с яростным лаем, натягивая широкий сыромятный повод, и выволок хозяина за собою в ворота.
     -- Ты что, ты что, падло! -- Хозяин едва удержался на ногах. Он подтащил Руслана к себе. И, чтоб успокоить, проделал свой обычный номер: привздернул его за ошейник, так что передние лапы повисли в воздухе. Руслан не рычал уже, а хрипел. -- Куды рвесси, в рай не успеешь? Ага, там таких только не хватает.
     Затем отпустил, отстегнул карабинчик, а поводок смотал и сунул в карман шинели.
     -- Вот теперь иди. Вперед иди, не ошибесси.
     Рукою он показывал в поле, вдоль белой дороги, и это одно могло значить: "Ищи, Руслан!" Такие вещи Руслан понимал без команды. Только вот никакого следа он не чуял, намека даже на след.
     Он взглянул на хозяина быстро и тревожно, близкий к отчаянию, и, опустив голову, сделал положенный круг. Пахло иссохшими травами, прелью, мышами, золой, а людьми -- не пахло. Не останавливаясь, он сделал второй круг -- пошире. И опять ничего. Так давно они здесь прошли, что глупо и пытаться вынюхать что-нибудь толковое. А соврать, куда-нибудь наобум повести, а потом разыграть истерику, что сам же хозяин что-то напутал, а от него требует, -- этих штук он не позволял себе. И ничего не мог напутать хозяин, они ушли в ворота, это яснее ясного, вот и танцуй от ворот. Скоро он лишился сил, почувствовал себя как выпотрошенным и плюхнулся в снег задом. Вывалив набок дымящийся язык, виновато помаргивая, прядая ушами, он честно признался в своем бессилии.
     Хозяин смотрел на него и недобро кривил губы. Ни малого сочувствия Руслан не нашел в его глазах -- в двух таких восхитительных плошках, налитых мутной голубизною, -- а только холод и усмешку. И захотелось распластаться, подползти на брюхе, хоть он и знал всю бесполезность мольбы и жалоб. Все, чего хотели эти любимейшие в мире плошки, всегда делалось, сколько ни скули и хоть сапоги ему вылизывай, смазанные вонючим едким гуталином. Руслан когда-то и пробовал это делать, но однажды увидел, как это делал человек -- и человеку это не помогло.
     -- Может, подалее? -- спросил хозяин. -- Или тут хочешь, к дому поближе? -- Он оглянулся на ворота и медленно потянул автомат с плеча. -- Один хрен, можно и тут...
     Руслана забила дрожь, и неожиданною зевотой стало разламывать челюсти, но он себя пересилил и встал. Иначе и не мог он. Все самое страшное зверь принимает стоя. А он уже понял, что оно пришло к нему в этот белый день, уже минуту назад случилось -- и дальнейшего не избежать, и даже винить тут некого. Кто виноват, что вот и он перестал понимать, что к чему?
     Он знал хорошо, что за это бывает, когда собака перестает понимать, что к чему. Тут не спасают никакие прежние заслуги. Впервые на его памяти это случилось с Рексом, весьма опытным и ревностным псом, любимцем хозяев, которому Руслан по молодости сильно завидовал. День Рексова падения был самый обычный, ни у кого из собак не возникло предчувствия: как обычно, приняли тогда колонну от лагерной вахты и, как обычно, всех пересчитали, и были сказаны обычные слова. И вот здесь, едва от ворот отошли, один лагерник вдруг закричал дико, точно его укусили, и кинулся наутек. Безумец, куда бы он делся в открытом поле, да на виду всех! Он никуда и не делся, еще его вскрик не умолк, как автоматы загрохотали в три, в четыре ствола, а с вышки еще добавил пулеметчик. Да, на такие вот глупости, как ни странно, способны иной раз двуногие! Но своей глупостью он сильно подвел Рекса, который шел рядом и должен был держаться начеку и все предчувствовать заранее, а если уж прозевал, допустил оплошность, то кинуться следом и повалить немедленно. Вместо этого Рекс, увлекшись зрелищем, сел с высунутым языком и допустил, чтобы еще двое нарушили строй и кричали на хозяев, размахивая руками. Конечно, их тут же загнали на место прикладами, помогли и собаки, но Рекс-то даже в этом не участвовал! Он совсем перестал понимать, что к чему. Он кинулся к тому человеку, в поле, -который уже и не хрипел! -- и впился в его правую руку. Это было так глупо, что сам он даже не рычал при этом, а скулил прежалким образом. Хозяин Рекса оттащил его и при всех поддал ему хорошенько сапогом под брюхо. В этот день Рексу еще доверили конвоировать, но все собаки поняли -- случилось непоправимое, и Рекс это понял лучше всех.
     Весь вечер после службы он переживал свой позор. Он лежал, как больной, носом в угол кабины, и не притронулся к еде, а ночью то и дело принимался выть, так что все собаки с ума сходили от страшных предчувствий и не могли глаз сомкнуть. Наутро хозяин Рекса пришел за ним, и как ни скулил Рекс, сколько ни лизал ему сапоги, ничто не помогло. Его повели за проволоку, в поле, все слышали короткую очередь, и Рекс не вернулся. Не то чтобы он сразу исчез навсегда -- еще несколько дней его присутствие чувствовалось в зоне, и неподалеку от дороги собаки видели его вздувшийся бок, по которому расхаживали вороны, и вспоминали ужасную ошибку Рекса. Потом и следа не осталось. Рексову кабину помыли с мылом, сменили кормушку и подстилку, повесили другую табличку на дверь, и там поселился новичок Амур, у которого все было впереди.
     Рано или поздно, так случалось со всеми. Одни теряли чутье или слепли от старости, другие слишком привыкали к своим подконвойным и начинали им делать кое-какие поблажки, третьих -- от долгой службы -- постигало страшное помрачение ума, заставлявшее их рычать и кидаться на собственного хозяина. А конец был один -- все уходили дорогою Рекса, за проволоку. Лишь одно помнилось исключение, когда собака умерла в своей же кабине. Когда Бурану в схватке с двумя беглецами перебили спину железной трубой, хозяева принесли его из леса на шинели, гладили его и трепали за ухо, говорили: "Буран хороший, Буран молодец, задержал, задержал!", не знали, чем только его накормить. А к вечеру чем-то таким накормили, что он тут же издох в корчах.
     Так уж повелось, что Служба для собаки всегда кончалась смертью от руки хозяина, и восемь лет, прожитых в зоне лагеря, Руслана не покидало ощущение, что это и ему когда-нибудь предстоит. Оно страшило его, навеивало кошмарные сны, от которых он просыпался с жуткими завываниями, но понемногу он с этим ощущением свыкся, понял, что избежать ничего нельзя, но отдалить -- можно, только нужно стараться, стараться изо всех сил. И предстоявшее стало ему казаться естественным завершением Службы, таким же, как она сама, честным, правильным и почетным. Ведь ни одна собака все-таки не пожелала бы себе другого конца -- чтобы ее, к примеру, выгнали за ворота и предоставили ей побираться, вместе с шелудивыми дворнягами, откуда-то прибегавшими к мусорному отвалу подхарчиться гнильем с кухни. Не пожелал бы этого и Руслан.
     Поэтому не ползал он, не скулил о пощаде, не пытался убежать. Если б увидел хозяин его глаза -- желтые, подолгу не мигающие, с четкими, как вороненые дула, провалами зрачков, -- то не прочел бы в них ни злобы, ни мольбы, а лишь покорное ожидание. Но хозяин смотрел куда-то поверх его темени и ствол автомата отводил к небу. Что-то -позади Руслана -- мешало ему стрелять. Руслан оглянулся и разглядел -- что. Он это и раньше различил краем глаза, слышал вполуха тарахтенье и лязг, но заставил себя не обращать внимания, весь занятый поиском следа.
     По белой дороге к лагерю двигался трактор. Он полз медленно, как будто сто лет уже как сжился с этим снежным полем и с этим белесым сводом небес, и без него невозможно было их себе представить. Поводя ощеренным глазастым рылом, весь в копоти и струящемся воздухе, он тащил сани-волокушу; на них, покачиваясь, сползая с дороги, плыло что-то, еще огромней его, малиново-красное; когда приблизилось оно, стало видно, что это товарный вагон без колес, прикрученный ржавыми тросами.
     Руслан заворчал и ушел с дороги. Тракторы были ему не внове -- они вывозили бревна с лесоповала, и ничего хорошего он из знакомства с ними не вынес. От черного выхлопа у него надолго пропадало чутье, и он делался самым беспомощным существом на свете. И к тому же на них работали "вольняшки", народ ему чужой и очень странный: они всюду расхаживали без конвоя и к хозяевам относились без должного почтения. Но, впрочем, дорогу в рабочую зону они находили сами; колонна еще только втягивалась в лес, а они уже там вовсю тарахтели. В общем, неприятный народ.
     Трактор подполз и остановился, но не затих, что-то в нем возмущенно подвывало, и сквозь этот шум водитель прогаркал хозяину свое приветствие. Руслана оно поразило до крайности. Так, сколько помнилось ему, не обращался к хозяину ни один двуногий:
     -- Здорово, вологодский!
     Возмущал уже самый вид водителя -- этакая лоснящаяся багровая харя, с губастой огнедышащей пастью, с ухмылкою до ушей. Из-под шапки, которую он не снял перед хозяином, слетал на лоб слипшийся белобрысый чуб, вещь для лагерника немыслимая, как и обращение к хозяину сразу с несколькими вопросами:
     -- Ты не меня ли ждешь? Чо, не слышишь, чо говорю? Бытовку вон те припер, куда ее, дуру, ставить прикажешь? Или ты чо -- не за начальника? Пропуска проверяешь? Так я не захватил. Потом еще, гляди, не выпустишь, а?
     И он возмутительно, противно заржал, навалясь на открытую дверцу, поставив ногу в валенке на гусеницу. Хозяин на его ржанье и на вопросы не отвечал. И Руслан знал, что и не ответит. Эта привычка хозяев не переставала восхищать Руслана: на вопрос лагерника они отвечали очень не сразу или совсем не отвечали, а только смотрели на него -- холодно, светло и насмешливо. И не проходило много времени, прежде чем любитель спрашивать опускал глаза и втягивал голову в плечи, а у иного даже лицо покрывалось испариной. А ведь ничего плохого хозяева ему не причиняли, одно их молчание и взгляд производили такое же действие, как поднесенный к носу кулак или клацанье затвора. Поначалу Руслану казалось, что с этим своим волшебным умением хозяева так и родились на свет, но позднее он заметил, что друг другу они отвечали охотно, а если спрашивал Главный хозяин, которого они звали "Тарщ-Ктан-Ршите-Обратицца", так отвечали очень даже быстро и руки прикладывали к ляжкам. Отсюда он и заподозрил, что хозяев тоже специально учат, как с кем себя вести, -- совершенно, как и собак!
     -- А ты чо такой невеселый? -- спросил водитель. Он не опустил глаза, не втянул голову в плечи, лицо у него не покрылось испариной, а только приняло вид сочувственный. -- Жалко, что служба кончилась? И вроде бы жизнь по новой начинай, верно? Ничо, не тужи, пристроишься. Только в деревню не езди, не советую. Слыхал насчет пленума? Особо не полопаешь.
     -- Проезжай, -- сказал хозяин. -- Много разговариваешь.
     Однако дороги трактору не уступил. И автомат держал крепко обеими руками у груди.
     -- Это есть, -- согласился водитель, -- это за мной числится. Люблю это... языком об зубы почесать. А что делать, ежели чешется?
     -- Я б те его смазал, -- сказал хозяин. -- Ружейной смазкой. Он бы не чесался.
     Водитель еще пуще заржал.
     -- Умрешь с тобой, вологодский! Ну, однако, красив же ты -- с пушкой. Ты хоть на память-то снялся? А то не поверит маруха, не полюбит. Им же, стервям, чтоб пушка была, а человека-то -- и не видют.
     Хозяин не отвечал ему, и он, наконец, спохватился:
     -- Так куда, ты говоришь, ее ставить, бытовку-то?
     -- Где хошь, там и ставь. Мне дело большое!
     -- Ну, все же ты тут за начальство...
     -- На кой ты ее пер? В бараках не поживете?
     -- В бараках -- не-е! Лучше в палаточках.
     Хозяин повел нетерпеливо плечом.
     -- Ваши заботы.
     Водитель кивнул и, все еще сияя харей, уселся, потянул к себе дверцу, но тут его взгляд наткнулся на Руслана. Он как бы что-то вспомнил -- на лбу отразилась работа мысли, проступила жалостная морщинка.
     -- А ты чего это -- пса в расход пускаешь? Я-то думаю -тренировка у них. Еду, смотрю -- чего это он его тренирует, когда уж на пенсию пора? А ты его, значит, к исполнению... А может, не надо? Нам оставишь? Пес-то -- дорогой. Чего-нибудь покараулит, а?
     -- Покараулит, -- сказал хозяин. -- Не обрадуешься. Водитель поглядел на Руслана с уважением.
     -- А перевоспитать?
     -- Кого можно, тех уж всех перевоспитали.
     -- Н-да. -- Водитель скорбно покачивал головой и кривился. -- Самое тебе, вологодский, хреновое дело доверили -- собак стрелять. Ну, порядочки! За службу верную -выходное пособие девять грамм. А почему ж ему одному? Вместе ж служили.
     -- Ты проедешь? -- спросил хозяин.
     -- Ага, -- сказал водитель. -- Проеду.
     Взгляды их встретились в упор: неподвижный, ледяной -- хозяина, бешено-веселый -- водителя. Трактор взревел, окутался черными клубами, и хозяин отступил нехотя в сторону. Но трактор выбрал себе другой путь -- дернувшись, отвернул свое рыло от ворот и пополз наискось целиною, взрыхляя траками Неприкосновенную полосу.
     Злоба, мгновенно вспыхнувшая, выбросила Руслана одним прыжком на дорогу. Малиновая краснота вагона и визг полозьев, уминающих рваную грязную колею, привели его в неистовство, но видел он ясно лишь одно -- толстый локоть водителя в проеме дверцы; в него жаждалось впиться, прокусить до кости. Руслан зарычал, завыл, роняя слюну, косясь на хозяина моляще -- он ждал от него, он выпрашивал "фас". Сейчас прозвучит оно, уже лицо хозяина побелело и зубы стиснулись, сейчас оно послышится -красно вспыхивающее и точно бы не изо рта вылетающее, а из брошенной вперед руки: "Фас, Руслан! Фас!"
     Тогда-то и начинается настоящая Служба. Восторг повиновения, стремительный яростный разбег, обманные прыжки из стороны в сторону -- и враг мечется, не знает, бежать ему или защищаться. И вот последний прыжок, лапами на грудь, валит его навзничь, и ты с ним вместе падаешь, рычишь неистово над искаженным его лицом, но берешь только руку, только правую, где что-нибудь зажато, и держишь ее, держишь, слыша, как он кричит и бьется, и густая теплая одуряющая влага тебе заливает пасть, -покуда хозяин силою не оттащит за ошейник. Тогда только и почувствуешь все удары и раны, которые сам получил... Давно прошли времена, когда ему за это давали кусочек мяса или сухарик, да он и тогда брал их скорее из вежливости, чем как награду, есть он в такие минуты все равно не мог. И не было наградою, когда потом, в лагере, перед угрюмым строем, его понукали немножко порвать нарушителя, -- ведь тот уже не противился, а только вскрикивал жалко, -- и Руслан ему терзал больше одежду, чем тело. Лучшей наградой за Службу была сама Служба -- и даже странно, при всем их уме хозяева этого недопонимали, считали должным еще чем-то поощрить. Где-то на краешке его сознания, в желтом тумане, чернело, не стерлось и то, что хозяин задумал сделать с ним самим, но пусть же оно потом случится, а сначала пусть будет вот эта Служба-награда, пусть ему напоследок скомандуют "фас" -- и хватит у него силы и бесстрашия вспрыгнуть на лязгающую гусеницу, выволочь врага из кабины, стереть с его наглой хари эту ухмылку, которую не согнал и всевластный взгляд хозяина.
     Нетерпение сводило ему челюсти, он мотал головою и скулил, а хозяин все медлил и не кричал "фас". А в это время делалось ужасное, постыдное, что никак делаться не могло. Сипло урчащее рыло ткнулось в опорный столб, точно понюхало его, и злобно взревело. Оно не двигалось с места, а гусеницы ползли и ползли, и столб скрежетал в ответ; он тужился выстоять, но уже понемногу кренился, натягивая звенящие струны, и вдруг лопнул -- с пушечным грохотом. Ему теперь только проволока не давала завалиться совсем, но рыло упрямо лезло вперед, и проволока, струна за струною, касалась снега. Гусеницы подминали ее, собирали в жгуты, а потом по ним с визжанием проползли полозья. И когда опять показался столб, то лежал, как человек, упавший навзничь с раскинутыми руками.
     Там, в зоне, трактор остановился, теперь уже довольно урча. И водитель вылез поглядеть на содеянное. Он тоже остался доволен и весело прогаркал хозяину:
     -- Что б ты без меня делал, вологодский! Учись, пока я жив. А ты все собак стреляешь.
     Его грудь, в распахнутом ватнике, была так удобно подставлена для выстрела. Но хозяин уже повесил автомат на сгиб локтя, вытащил из-под шинели свой портсигар, постучал папироской по крышечке. Он посмотрел на рисунок на этой крышечке, который сам же и выколол сапожным шилом, и усмехнулся. Он любил смотреть на свою работу и всегда при этом усмехался чему-то, а когда показывал ее другим хозяевам, так те чуть не падали от регота. И, пряча портсигар, он с этой же усмешкой смотрел, как трактор прокладывает свой страшный путь ко второму ряду и там опять трудится у столба, который оказался покрепче, так что пришлось его несколько раз бодать с разбега.
     Когда и он завалился, хозяин повернулся, наконец, к Руслану -- и будто впервые увидел его.
     -- Ты тут еще, падло? Я ж те сказал -- иди. Кому я сказал? -- Он вытянул руку с дымящейся папироской -- опять вдоль дороги, к лесам. -- И чтоб я тя никогда не видел, понял?
     Понять его Руслан не то что не мог, но не согласился бы ни за что на свете. Впервые его не туда посылали, куда следовало немедля кинуться, а совсем в другую сторону. Двуногий приблизился к проволоке, порвал ее... и был прощен, когда в других за это палили даже без окрика. И оттого еще лютее он возненавидел харю-водителя -- который наглым своим озорством спас жизнь Руслану, а заодно и другим собакам, ожидавшим своей очереди в кабинах.
     Однако Руслан подчинился и пошел. Он прошел немного, услышал, что хозяин не идет за ним, и оглянулся. Хозяин уходил обратно в зону, через проход, проделанный трактором, держа автомат за ремень, так что приклад волочился по снегу. И, глядя на его ссутуленную спину, Руслан почувствовал вдруг, что и автомат, и сам он - больше не нужны хозяину. От отчаяния, от стыда хотелось ему упасть задом в снег, задрать голову к изжелта-серому солнцу и извыть ему свою тоску, которой предела не было. Еще худшим, чем он всегда страшился, оказался конец его службы: его за тем вывели за проволоку, чтобы прогнать совсем, предоставить ему побираться с шелудивыми дворнягами, которых презирал он всей душой и едва ли за собак считал. Но почему же это? За что? Ведь не совершил он такого поступка, за который бы полагалась эта особенная, невиданная кара!
     Но приказ хозяина был все же приказом, хотя и последним, поэтому Руслан побежал один по белой дороге к темному иззубренному горизонту.
     Он знал, что будет бежать по этой дороге долго-долго, -может быть, целый день, -- все через лес и лес, а в сумерках увидит с высокого холма, сквозь деревья, россыпь огней поселка. Там будут дощатые тротуары, смолисто пахнущие сквозь снег, и глухие заборы, высотою с барьер на учебной площадке, будет пахнуть дымом и вкуснотою от приземистых домишек, из которых сквозь толстые ставни едва пробивается в щелочки свет, а дальше запахнет другим дымом и поездами, и, наконец, он выбежит прямо к круглому скверику перед станцией. В этом скверике тоже есть нечто, знакомое ему, виденное на учебной площадке, -- два неживых человечка, цвета алюминиевой миски, зачем-то забрались на тумбы и вот что изображают: один, без шапки, вытянул руку вперед и раскрыл рот, как будто бросил палку и сейчас скомандует "апорт!", другой же, в фуражке, никуда не показывает, а заложил руку за борт мундира -- всем видом давая понять, что апорт следует принести ему.


  Сохранить

[ 1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ]

/ Полные произведения / Владимов Г.Н. / Верный Руслан


Смотрите также по произведению "Верный Руслан":


2003-2019 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis