Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Владимов Г.Н. / Верный Руслан

Верный Руслан [8/10]

  Скачать полное произведение

    -- Сколько ты лежишь? Ты уж десятый, не то пятнадцатый слой ложишь! Кончай это дело, ну тя в болото, продыхнуть нечем!..
     -- Зато ты увидишь, Стюра! -- кричал он торжествующе. -- Ты увидишь: от нас с тобой следа не останется, сгнием вчистую, но за такую вот политурку -- косточкам моим не будет стыдно!
     По вечерам же у них наступала необычная тишина, они полюбили подолгу стоять на крыльце рядом, облокотясь на перила, изредка перекидываясь словами, отрывистыми и утопающими в шепоте, точно у заговорщиков. Эти двое что-то замыслили -- и Руслан терялся в догадках.
     Но вот явилась возможность подступиться к ним. Великая деятельность подконвойного прошла обвалом, и сам он сидел живым обломком этого обвала -- расслабленно-добрый, с бледным осунувшимся лицом, медленно разминая папироску слипающимися пальцами; в растерзанном вороте белой рубахи, заляпанной чем-то красно-коричневым, виднелись потные выпуклые ключицы. Тетя Стюра, утвердив руку на его плече, высилась над ним -- величественная, но несколько грустная, с влажным таинственным блеском в глазах. На ней было нарядное голубое платье, которого Руслан еще не видел, с короткими рукавчиками и кружевом на груди. Платье ей жало, то и дело она его оттягивала книзу и поводила плечом. От тети Стюры терпко, убойно пахло цветами.
     -- Руслаша, жив еще? -- спросил Потертый. Будто Руслан никак не должен был выжить от его едкой гадости. -Расставаться нам с тобой пора, хочешь не хочешь. На поезде завтра -- ту-ту!.. А то, может, вместе? Поди-ка, на тебя и билета не спросят. А дорожка -- тебе незнакомая, долгая, за трое суток насмотришься, сколько за всю жизнь не повидал. Как ты на это дело?
     Но сам-то Потертый, говоря это, не видел сейчас ни этого поезда, ни дороги, и поэтому не увидел их Руслан, для него речи подконвойного остались пустым набором невнятных звуков.
     -- Еще задумал! -- сказала тетя Стюра. -- Пса с собой везти. Неизвестно какого.
     -- Почему ж неизвестно? Казенного. Вроде трофея. Другие с войны шмотье везли, аккордеоны, надо ж и зэку* трофей какой привезти. Так соглашайся, а? -- Какая-то лукавая мысль вползала в его голову, еще, впрочем, не отуманенную. -- Приедем -- народ повеселим. Покажем, как мы с тобой ходили, с чем их, наши срока, лопали. Там этого отродясь не видели, расскажешь в бане -- шайками закидают, не поверят. Только ты меня по всей строгости веди: шаг вправо, шаг влево -- рычи, не давай поблажки. А то так -- за ногу, это мы стерпим.
     А вот эту их прогулку Потертый себе представил ясно, и представил ее Руслан, понявший наконец, чем же так тяготится его подконвойный. И тетя Опора увидела картину, которую и не чаяла когда-нибудь увидеть, -- Руслан, склонив голову, качнув хвостом, приблизился к Потертому и ткнулся лбом в его колено. Он приник к этой истрепанной штанине, как приникал к шинели хозяина, когда хотел напомнить, что вот он рядом и всегда готов прийти на помощь, но тут еще были признание и просьба, с которыми как будто и немыслимо караульному псу обратиться к кому бы то ни было, кроме хозяина: "Я тоже устал этого ждать, но -- потерпи. Потерпи!"
     -- Смотри, привыкать начал! -- сказала, изумясь, тетя Стюра.
     -- Что же он -- не живой? Ему, думаешь, так просто расставаться? А ведь тоже, поди, чего-то соображает! Башка-то здоровая, что-то ж в ней есть. Ты не гони его, он песик с мечтой, еще перекуется. А я приеду -- увидишь, как он меня встретит.
     Рука его легла на прижмуренные глаза Руслана. Приторной гадостью так от нее разило, что голова кружилась. Ну, и была это уже вольность, непозволимая даже примерному лагернику. Высвободясь, Руслан ушел за ворота и лег там на тротуар. Все же он думал о подконвойном растроганно и язвясь упреком себе -- за нелепые свои подозрения. Так долго стерег он эту отбившуюся овцу, а она-то спала и видела, как бы ей возвратиться в стадо!
     И на весь следующий день был снят бессменный караул. Ревностный конвоир дал, наконец, и себе полную свободу. Он вдосталь наохотился, набегался по лесам, всласть належался на солнышке -- изредка лениво, с чувством собственника, поглядывая с вершины холма на раскинувшийся поселок: где-то там, в одном из этих симпатичных домиков, сама себя стерегла его главная добыча, бесценное его сокровище. Но часовой механизм, скрытый в его мозгу, лишь казался выключенным; он отсчитывал время свободы, но с прежней неумолимостью, и в предзакатный тревожный час подал Руслану слабый сигнал, чуть слышный толчок в сердце. Что-то было не так. Слишком все хорошо. Так хорошо, что этого просто быть не может.
     Спускаясь с холма, он пытался вспомнить, что же его могло насторожить. Невиданной голубизны платье тети Стюры? Грустный прощальный блеск в ее глазах? Пожалуй, вот этот блеск, только не прощальный он, а обманный! Всегда отчего-то грустят двуногие накануне своего предательства. Если вспомнить получше -- по-особенному печальны глаза лагерника, за которым завтра помчишься по тревоге в погоню. Грустные ласковые предатели, они усыпили его!
     Ему не пришлось сворачивать с главной улицы -- их следы выходили из переулка и удалялись к станции. И совсем недавно они здесь прошли -- еще не развеялись его приторная дрянь и ее цветочная терпкость. Запах своего бегства они заглушили этим букетом -- и неплохо придумали, это покрепче махорки! Но одну ошибку они все же совершили, и она не даст им далеко уйти: тетя Стюра надела новые туфли -- и тоже тесные, шла она в них весьма тяжело, а Потертый как ни нервничал, но приноравливал к ней свой шаг.
     Он разыскал их в дальнем конце перрона -- и пыл погони слегка поугас. Он ждал застать их в смятении, пугливо озирающимися, они же сидели на скамье согбенные и почти недвижные. Его, примчавшегося с жарким дыханием, они вовсе не заметили. Скрытый фонарным столбом, он прошел вдоль сетчатой оградки, крашенной в серебрянку, и лег позади скамьи. Отсюда видны были только их ноги -- Потертый сжимал ими солдатский мешок, туго набитый, тетя Стюра высвободилась из тесных своих туфель и шевелила пальцами. Зато слышал он каждый их вздох и легкую хрипотцу в голосе -- и вот что уловил скоро: они не собирались бежать вместе.
     -- На телеграммы не траться, -- говорила она. -- Ну их в болото, я эти телеграммы на дух не переношу. А напиши поподробней. Ну, уж заставь себя.
     -- Сразу, как приеду, -- напишу.
     -- Да сразу-то -- зачем? Обсмотрись сперва, найди их. Еще, может, и не найдешь -- всякое ж могло быть. А найдешь -- тем более не до меня будет. Но хоть через месяц вспомни, а то ж я буду думать -- под трамвай попал.
     -- Я напишу, напишу, -- повторял он тупо. -- Ты не скучай, ладно?
     -- Да постараюсь. Особо и некогда будет скучать. Я тебе говорила или нет? -- уже объявили нам: всю контору туда переводют, где твой лагерь был. Большие дела намечаются. Со следующего месяца обещают автобус пустить. Туда да обратно, да во дворе немножко управиться -- смотришь, время и заполнено. Так что, если вернешься, меня случаем не застанешь -- знай, где искать.
     Он слушал, чертя по асфальту ботинком, на который, наверно, смотрел.
     -- Стюра, -- перебил он ее, -- знаешь, я набрехал тогда, что сон видел.
     -- Ну? Какой сон?
     -- Будто приснилось мне, что все мои живы и ждут меня. Ничего не сон. А я письмо получил. Она перестала шевелить пальцами.
     -- Я тебе про соседа, помнишь, рассказывал? С которым в пересылке встретились. Вместе и сюда ехали, в одном вагоне. И тут вместе, почти до звонка, он на шесть месяцев раньше освободился, по инвалидности сактировали. Ну, тут не знаю, кому больше повезло. Специальность у него хреновая -- формовщик по фасонному литью. А где его тут возьмешь, литье, да еще тебе фасонное! Так всю дорогу -на общих, из лесу не вылезал, килу* оттуда принес. А я все же -- по хорошему дереву, иногда мебелишку начальнику сообразишь, я же и драпировщиком тоже могу, -- ну, так и вытянул, не загнулся. Но настоящей работы никому не делал. Хрена вот вам, паскуды!
     -- Ты не вспоминай. Тебе жить надо, а не вспоминать. Так что -- сосед?
     -- Так вот, от него я письмо получил.
     -- Какой ты! -- сказала она с обидой. -- Разве я враг тебе? Ну, и сказал бы сразу, что письмо. Это же лучше -- что письмо. Зато ж ты теперь точно знаешь, что не зря вся поездка.
     -- Этого не знаю. Я не просил его говорить, что я живой. А просто чтоб намекнул -- мол, всякие случаи бывают, иногда и возвращаются. Н-да. Заохали. Забеспокоились.
     -- Ну, естественно! Обрадовались.
     -- Нет, этого не пишет, что обрадовались. А пишет -- учти, твоя старшая в институте учится.
     -- Такая уже большая?.. Ну, поздравить можно. Чего ж тут плохого?
     -- А вот про анкету, чего она там написала, это ему не удалось узнать. Не говорят.
     -- Да теперь не так их и спрашивают. С нами даже беседу проводили в конторе. Смотрят, но не строго. Ты не волнуйся. Ты скажи -- его-то как встретили?
     -- Про себя-то он больше всего и пишет. Да все -- по-лагерному, при дамах даже не повторишь.
     -- Сволочи! Ну какие ж сволочи! Он вздохнул протяжно.
     -- Тоже я их понимаю. Сами неизвестно как с жизнью справляются, а тут он еще прикатил -- с килой своей да с освобождением, не знаешь, чего хуже. Вот я что думаю -не покажусь я им сразу. Издаля, по-тихому присмотрюсь. Опять же, соседа вызову, посовещаемся.
     -- Много он тебе насоветует! Я же все-таки умная, я же не зря спросила -- его как встретили. Нарочно он тебя стращает, за компанию. А у него -- свое, ты к себе не примеряй.
     -- Не-ет, это раньше так было: у каждого свое. А сейчас у нас с ним одно, а у них у всех -- другое.
     Из того, что говорилось, Руслан выловил, что Потертый уже раскаивается в своем бегстве, уже бы и вернулся, пожалуй, когда б она его не подначивала, -- и как же он сам был прав, как осмотрителен, что не соблазнился ее супами! Но ей что-то плохо удавались ее подначки, или она не слишком хотела, чтоб удались, -- с каждой минутой Потертый все больше чувствовал привычный ослабляющий страх, этот беспокойный ботинок выдавал его всего.
     -- Если бы раньше, Стюра. Если бы раньше!.. Вот не поверишь: получил -- обрадовался, а потом все силы куда-то девались. На шкап этот ушли?
     -- Да при чем шкап? Да пропади он...
     -- Да, не то говорю. Еще бы раньше.
     -- Раньше -- когда освободился? Ну, это уже я виновата. Было б мне, только ты явился: "Хозяюшка, нет ли какой работки?" -- сразу тебе и врезать: "Иди отваливай! На тебе на билет, сколько не хватает; пропьешь -- не заявляйся, убью кочергой!"
     -- Драпануть надо было с полсрока, вот когда "раньше". Неужели же обязательно -- чтоб догнали?
     -- Ты-то бы наверняка попался.
     -- Да не страшно -- попасться, а что -- не дойдешь. Сгинешь напрасно, как тварь лесная, ползучая. Ведь до дому не дошлепаешь, чтоб где-то не пересидеть, а мне только домой и хотелось, больше никуда. Своих бы только увидеть глазами. Письма посылаю -- нет ответа. Вишь ты, тит его мать, улицу переименовали: то была Овражная, теперь она -- маршала Чойболсана. И номер другой, там половина домов сгорела в оккупацию. Так я и говорю -- своих увидеть, а там -- берите, мотайте ваши срока, да хоть вышку! Но знать бы, где пересидеть, кто бы пожрать дал, на дорожку бы ссудил малость, я б ему отработал. Не ко всякому же постучишься -- и чтоб живая душа оказалась! Знал бы я, что ты тут рядом, под боком, можно сказать, жила...
     -- Ты опять не то говоришь, -- сказала она с тем вскипающим раздражением, с которого начинались их ссоры, доходившие до крика. -- Теперь уж совсем не то. Хочешь, я скажу? Жила -- только с кем? Нет, это ты не сомневайся -пустить бы пустила. И пожрать бы дала. И выпить. Спал бы ты в тепле. А сама -- к оперу, сообщить, вот тут они, на станции, день и ночь дежурили.
     -- Так бы и побежала?
     -- А как думаешь? Люди все свои, советские, какие ж могут быть секреты? Да, таких гнид из нас понаделали -вспомнить любо.
     -- Да кто ж понаделал, Стюра? Кто это смог?
     -- Не спрашивай меня. Я тебе не отвечу. Сказала -- и хватит. Сказала -- чтоб ты знал -- ничего бы у тебя тут раньше не вышло. Успокоила тебя? Ну вот, теперь езжай смело.
     Поезд уже показался в вечереющей дали. Немногие отъезжающие потянулись к краю платформы. На станции ударил колокол.
     Тетя Стюра поднялась первая и крепко потопала своими туфлями. Потертый вставал медленно, как бы отклеиваясь от скамьи, с той неохотой в ногах, с какой поднимается от костра угревшийся лагерник на работу в мороз. Да он точно бы и вправду мерз -- в зимней своей шапке и пальто, наглухо замотанный шарфом. Она ему помогла с мешком и торопливо обцеловала лицо. Он ее обнял судорожно, уронив мешок с плеча на локоть. И едва он влез на подножку, как вдоль состава загрохотала сцепка и дернуло вагон. Потертый обернулся -- испуганный до бледности, до пота на висках, до безумных глаз.
     -- Стюра!..
     -- Ничего, ничего. -- Она пошла рядом с вагоном. -- Я Стюра. Держись давай крепче.
     Руслан, вывалив от духоты язык, скосился им вслед. В своей венценосной спеси мы если и зовем их братьями, так только меньшими, младшими, -- но любой из нас, из больших, из старших, что бы сделал, окажись он в Руслановой шкуре и на его посту? Он бы кинулся следом? Он бы догнал и стащил подконвойного за полу? Распластал бы его на асфальте, свирепо рыча? Уже та подножка, где стоял Потертый, поравнялась со станцией, уже тетя Стюра устала идти за поездом и повернула обратно, -- черная и плоская, как мишень, неся на плече багровый закатный шар, -- а Руслан все лежал и ждал чего-то, не чувствуя Потертого отъехавшим, потерянным для себя. Когда полетел и шлепнулся мешок, он уже мог и отвернуться, мог дальше не смотреть, как она подошла к Потертому и, чертыхаясь, помогла ему подняться на ноги и как они опять обнялись на опустевшем перроне, точно бы встретясь после разлуки.
     Она подвела его к скамье и усадила, а сама стояла перед ним, качая головой и досадливо хмурясь. Потом сняла с него шапку и расстегнула пальто.
     -- Ну, посиди, посиди. Вот бестолковый -- сдали бы раньше билет. Ладно, будем считать -- съездил, вернулся. Теперь отдохни.
     -- Нет, -- сказал он, дыша прерывисто, как загнанный. -Будем считать -- и не собирался. Куда? На кой? Ты ж пойми меня...
     -- Я понимаю, -- сказала она.
     Домой они возвращались долго, присаживаясь чуть не на каждой лавочке у чьих-нибудь ворот. Потертый нес свою шапку в руках, она несла туфли. Руслан шел далеко позади, все еще не замеченный ими, не так уж и радуясь этому возвращению. Знали б они, сколько прибавили ему заботы! Что-то же надо было делать с Потертым, он извелся, устал верить и ждать, вот и уйти пытался -- да понял, что это бесполезно. А там, куда Руслан хотел бы его поселить, где только и мог подконвойный обрести покой, там неизвестно что делалось. Ведь с того дня, как он почуял след хозяина в конце главной улицы, он не переступал этой черты, даже и не задумался, что же там делается, в старой зоне. Карауля одного лагерника, он упустил что-то более важное -- и таинственными путями, тончайшими нитями это важное почему-то привязывалось к тете Стюре, к ее речам на перроне. Почему-то же он вспомнил о лагере именно тогда, лежа позади скамьи.
     До поздней ночи, слушая, как они шумят около своей бутылки и как Потертый все что-то доказывает слезно и не может успокоиться, он продолжал вспоминать и разбираться. Сколько раз он видел, как закатывались в тупик нагруженные платформы, кран поднимал поддоны с кирпичами, длинные серые балки и панели, огромные ящики с черными надписями; все это грузилось на машины и куда-то везлось по знакомой ему дороге. Он для порядка облаивал эти грузовики, -- никто ему не командовал: "Голос!", но ведь он служил сам по себе и, значит, сам себе временно мог командовать, -- иногда провожал их до того места, о котором так не хотелось теперь вспоминать, и ни разу не догадался промчаться за ними до самого конца! Если б мог он покраснеть, так сделался бы пунцовым от носа до кончика хвоста. Он задымился бы от стыда!
     Утро застало его в дороге. С той поры она сильно изменилась, она расширилась и от самого поселка была устлана мелким светлым щебнем. И где раньше изгибалась по краю оврага, там теперь этот изгиб был выровнен высоченной насыпью, на склоне которой урчал накренившийся бульдозер. В лесу она текла рекою, широко раздвинувшей зеленые берега, -- одно бы удовольствие по ней бежать, если б не так было колко лапам. Но в сторонке, среди деревьев, ветвились чудесные тропинки, временами то убегая в чащу, а то опять сходясь к дороге, так что она ненадолго терялась из виду. Да он бы и не потерял ее, от нее так шибко разило известкой и машинным угаром.
     Но лагерь его совсем ошеломил, заставил тут же сесть и вывалить язык от страшного волнения. Ничего подобного он не предполагал увидеть. По всему полю, выйдя далеко за старую зону, раскинулись одноэтажные серые корпуса -одни уже с застекленными высокими окнами, другие еще с пустыми проемами, только лишь подведенные под кровлю, третьи -- едва поднимавшиеся над землей неровными зубцами. Он принялся считать -- насчитал шесть, а дальше сбился. Руслан только до шести умел считать, потому что в колонну по пять строили -- если подзатесывался шестой, говорили: "Много!" -- и прогоняли его в следующий ряд. Да, пожалуй, лучше было считать, что корпусов много. Но странно: бараков почти не осталось -- ну, разве два или три, и те с выбитыми стеклами. Осталась хозяйская казарма, склады и гараж, а вот собачника он не увидел.
     Он кинулся искать -- ни следа, ни запаха. Люди, которые здесь похаживали и весело его окликали, так все испакостили своими кострами, пролитым цементным раствором, кислой окалиной, что и приблизительно не определишь, где была кухня, где прогулочный дворик, а где площадка для занятий. Ему даже показалось, что это вовсе не лагерь, а нечто другое, а лагерь куда-то перенесли. Ведь такое дважды случалось на его веку. Леса постепенно редели, и все дальше приходилось гонять колонны, а жилая зона переполнялась новыми партиями, прибывающими на лечение, и в конце концов происходило великое переселение. Все начиналось на новом месте буквально с одного забитого кола, но когда все утрясалось, приходило в порядок, то получалось, что новый лагерь даже просторнее и, например, собакам в нем гораздо лучше живется -- в чистых кабинах, с хорошей теплой караульной, даже с грелками в каждой постовой будке, -- да и лагерники не могли б пожаловаться на крепкие бетонные карцеры, в которых гораздо больше их помещалось, чем в какой-нибудь бревенчатой загородке без крыши. Но в последнее лето всем опять жилось ужасно тесно. Все из-за этого изнервничались, а у лагерников прорезались громкие злобные голоса; они все чаще собирались толпами и подолгу не желали расходиться. Да даже собаки понимали: переселение -просто назревшая необходимость, иначе что-то да произойдет. Вот и произошло -- до сих пор никого найти не могут.
     Нет, это был все-таки лагерь, а не что-то другое. Ведь всегда на том месте, откуда уходили, ничего не оставалось, одни погасшие головешки да заровненные смердящие ямы. Признаться, Руслану больше понравилось, что на этот раз решили не переселяться, а здесь же и устроиться попросторнее. Ему только показалось, что корпуса подступили к лесу опасно близко, а некоторые даже углубились в него, -- пулеметчик на вышке, если и заметит беглеца, не успеет прицелиться, как тот уже скрылся в чаще. Да, впрочем, и вышек не было! И не было нигде проволоки -проволоки, с которой и начиналось-то все, для нее-то и забивался первый же кол!
     Он решил, что ее потом натянут, когда все будет закончено, все разместится как следует. Может быть, еще много придется вырубить леса, чтоб был хороший обзор. Но где же она все-таки пройдет, двойная колючая изгородь? -- у него что-то с нею никак не получалось. Лагерь, в его воображении, пошел разрастаться во все стороны, и проволоку приходилось отодвигать все дальше, обносить вокруг леса, и вокруг поселка и станции, и вокруг всего, что довелось Руслану увидеть. Прямо дух захватывало -- ведь тогда и луна проклятая окажется в огнестрельной зоне, и хозяева смогут ее сшибить или упрятать в карцер! Это было бы славно, вполне хватит фонарей. От них меньше беспокойства и темных углов.
     Что же еще не устраивало его, не укладывалось в мозгу? Он знал, что мир велик, -- в какую сторону ни побеги, а он все будет вставать тебе навстречу. Помнилось, как из питомника вез его хозяин в кабине грузовика и давал смотреть в окошко -- как же долго они ехали и как много было всего! Так если мир такой большой, сколько же это кольев надо забить, сколько размотать тяжеленных бухт? А может быть... может быть, настало время жить вовсе без проволоки -- одной всеобщей счастливой зоной?
     Нет уж, решил он не без грусти, так не получится. Это каждый пойдет, куда ему вздумается, и ни за кем не уследишь. Невозможно же к каждому приставить по собаке. Людей много, а собака все-таки редкость. Он, конечно, не имел в виду дворняжек -- этих-то больше чем достаточно, -а настоящих собак, служебных, которых нужно отобрать, вырастить, обучить всем наукам. Только после этого собака сможет чему-то научить людей, которые растут безо всякого отбора и ничему не учатся. А кроме того, как это ни печально, некоторых собак, переставших понимать, что к чему, и совсем безнадежных лагерников нужно же куда-то уводить, в жилой зоне стрелять не полагается, а куда же их выведешь, если всюду зона? Так и так выходило -- без проволоки не обойдешься. А где ж она будет? А где надо, там и будет!
     И все отлично устроилось. Он возвращался, довольный всем увиденным, хоть и слишком припозднился -- и поохотиться не успел, и где-то на середине пути ждала его луна, которую пока еще никто не подстрелил. Да, видно, она не пожелала сегодня выползти, а между тем что-то светило ему, он хорошо различал и тропинку, и кусты, и деревья. Задержавшись по небольшому делу, он поднял глаза к небу и увидел звезды. Вон что, решили они ему сегодня светить -- ну, прекрасно, пусть светят. Он побежал дальше -- и они побежали вместе с ним. Он остановился -- и они остановились тоже, терпеливо ждали его. Этот фокус он и раньше знал, но всегда приходил от него в восторг. Он поглядел на звезды благодарно, хотел что-то дружеское им пролаять -- и вдруг понял отчетливо, что поезд, которого так долго ждут они с Потертым, скоро уже должен прийти.
     Яркая вспышка озарила его мозг и высветила видение -самое сладостное из его видений. Никогда не видел он моря, но соль праматери нашей была же растворена и в его крови, и хорошо помнил он, как грозно ревел океан, накатывая бесконечные валы на серую галечную отмель, и взлетали фонтанами всклокоченные дымящиеся гребни, а в темном небе носились белые птицы, накликая беду. Посох и белый плащ хозяина лежали на берегу, лежали его веревочные сандалии и котомка с хлебом и вином, а сам он плавал за полосой прибоя. Он выбился из сил, не мог одолеть ревущий откат волны, он звал на помощь, и Руслан, пролаяв ему: "Я сейчас, продержись немножко!" -- бросался в толщу воды, вставшую перед ним стеною. Он пробивал ее мордой, ослепший, полуоглохший, слыша только стеклянный скрежет камней, и когда уже воздух рвался из пасти, выныривал и отфыркивался, -- а потом плыл к хозяину, полный счастья и гордости, высоко подлетая на гребнях и скатываясь вниз по склону, все ближе к хозяину, то теряя его из виду, а то вновь отыскивая его голову среди осатаневшей стихии.
     Очнувшись, он побежал дальше. Его жгли, подгоняли новые заботы -- надо усилить наблюдение за платформой, надо оповестить всех собак. И грызло сомнение -- поверят ли они ему, уже давно вызывающему у них одно раздражение? Сами погрязнув в грехе, они рады и за ним заподозрить греховное: уже поймал он слушок, пущенный ими, будто он служит Потертому. Гнусней не могли придумать! Но если взглянуть спокойно, так он действительно подраспустился: подконвойному ткнулся в колено лбом -какой позор! И он уже спохватывался в испуге: перед Службой, накануне ее возвращения, не может ли и он себя кое в чем уличить? Служил ли кому-нибудь, кроме нее? Нет, нет и нет. Ни от кого подачки не взял, ничьей команды не выполнил, никому не повилял. С чужаками -- не знался, связей, порочащих служебную собаку, не имел. Минуточку, а что такое было у него с Альмой? Вот именно, с Альмой -- без команды, без поводка, без хозяев, которые должны при этом присутствовать. Господи правый, да ничего же у него не было с Альмой! Был трепетный порыв, безотчетное движение души, она с ним бежала рядом, как пристегнутая, они касались друг друга плечами, -- но в голове-то она все время держала своих щенков, а щенки -- это уже ее грех, неизвестно, как она из него выкрутится. Право, он жалел Альму, но сам-то он -чист.
     Господа! Хозяева жизни! Мы можем быть довольны, наши усилия не пропали даром. Сильный и зрелый, полнокровный зверь, бегущий в ночи по безлюдному лесу, чувствовал на себе жесткие, уродливые наши постромки и принимал за радость, что нигде они ему не жмут, не натирают, не царапают. Когда бы кто-нибудь взялся заполнить Русланову анкету, -- а раньше, поди, и была такая, но канула, вместе с архивом, в подвалы "вечного хранения", -- она бы оказалась радужно сияющим листом, с одними лишь прочерками, сплошными, душе нашей любезными "НЕ".
     Он -- не был. Не имел. Не состоял. Не участвовал. Не привлекался. Не подвергался. Не колебался. По всей справедливости небес, великая Служба должна бы это учесть и первым из первых позвать его, мчащегося к ней под звездами, страшась опоздать.
     И Служба еще раз позвала Руслана.
    5
     Он ждал -- и дождался. Кто так неистово ждет, всегда дождется. И не какой-то счастливец принес ему эту весть -он сам оказался в то утро на платформе, когда загорелся красный фонарь и чумазый охрипший паровозик, тендером наперед, закатил в тупик серо-зеленые пассажирские вагоны.
     Еще стучало на стыках, еще только засипело внизу, под вагонами, а с подножек уже сыпалось, рушилось нечто невиданное, неслыханное -- с криками, гомоном, смехом, топотом сапог и бутсов, шлепаньем тапочек, стуком чемоданов, баулов, рюкзаков. Его оглушило, ослепило, хлынуло ему в ноздри волною одуряющих запахов; он вскочил и помчался, захлебываясь лаем, в другой конец состава -чего не случалось с ним никогда. Ну, да никогда и не приходилось ему встречать такую огромную партию, и такую странную, голосистую, безалаберную, да еще наполовину из женщин, -- этих-то зачем столько привезли!
     Но Служба пришла -- и он был готов к ней; уже через минуту он преобразился, сделался упругим, подобранным, пронзительно-желтоглазым; шерсть на загривке вздулась воротником, а уши и живот и кончик хвоста вздрагивали от низкого металлического рыка. И тут же он опять повел себя неприлично, но уже от радости: схватил и потащил чей-то рюкзак, который у него с веселым реготом вырвали за лямки, едва не с клыками вместе, а он не обиделся и стал кидаться на грудь парням, лизать их соленые лица, пока ему не сунули в пасть угол колючего солдатского одеяла, -- и на это он не обиделся, хотя долго не мог отфыркаться. Ведь они все вернулись! И притом -- вернулись добровольно! Они убедились, что нет никакой лучшей жизни там, за лесами, вдали от лагеря, -- что и было известно всем хозяевам и собакам, -- и сами радовались своему прозрению.
     Однако и про свои обязанности он не забывал -- проследить, чтоб все вышли из вагонов, остались бы только проводники в фуражках, и чтоб отошли на два шага и ждали, не сходя с платформы, пока не прибудут хозяева.
     Ах, как безбожно они запаздывали, а то ведь уже заранее стояли цепочкой -- каждый со своей собакой против своей двери. Здесь, на этой бетонной плите, поездной конвой передавал новую партию лагерному; вновь прибывших сажали друг другу в затылок, и руки они держали на затылках, а между рядами ходили хозяева -- выкликали, пересчитывали, ощупывали вещи; лишнее -- отбиралось и складывалось на грузовик; если кому-нибудь это не нравилось, в дело без команды вмешивались собаки.
     Нынче же все как-то выходило не по правилам: никто не сел, вещи не положил рядышком, а с ними вместе все куда-то повалили гурьбой, -- этим они ему рвали сердце. Но он успокоился, когда увидел, что они и не думают разбегаться, с платформы не спрыгивают, а пошли знакомым путем -- по ступеням к скверику. Ему только надо было побеспокоиться, чтоб не больно растягивались, а кого и подтолкнуть лапами и мордой. Эта привычка -- подталкивать отстающих -- откуда у него взялась? Кто первый придумал? Ингус, наверное, в чью бы еще башку пришла такая несуразица? Потому что тем, кого он подталкивал, это вовсе не нравилось, он-то их толкал -- побыстрей в тепло, а они шарахались и вскрикивали в испуге -- будто другой радости нет у собаки, как только покусать, ей бы самой поскорей до тепла добраться. Ну, потом это перенял Джульбарс -- и, конечно, все испортил по своему сволочному обыкновению. Но ведь то -- Джульбарс!
     На площади, у ограды скверика, все опять сгрудились в толпу, вещи положили на землю и повернулись лицом к станции. Там на крыльце стояли уже два невысоких человечка в одинаковых серых костюмах, с чем-то малиновым под горлом, один потолще, другой похудее. Толстенький лишь улыбался, заложив руки за спину, тощий же водрузил очки на нос, развернул бумажку и стал ей говорить что-то длинное-длинное, иногда выбрасывая руку в воздух, как будто кидал апорт, и повторял после пауз -- разика два или три: "И вот вы, молодые строители целлюлозно-бумажного комбината..." Потом он сложил бумажку, и как раз в это время толстенький достал руки из-за спины и похлопал в ладоши. Тогда и все стали хлопать и кричать "Рра-а!", а самые задние кричали "Вау!" и были этим очень довольны. Потом на крыльцо взошел один из приезжих, поставил чемодан у ног и тоже развернул бумажку. Своей бумажке он говорил уже чуть покороче и повторял немножко по-другому: "И вот мы, молодые строители целлюлозно-бумажного комбината..." Диковинные слова щекотали слух Руслану -- как те, что любил выкрикивать Потертый, набравшись из своей бутылки: "сандал", "палисандра", "белофинны"... "А кстати, -- подумал Руслан, -- хорошо бы и его сюда. Может, сбегать?"


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ]

/ Полные произведения / Владимов Г.Н. / Верный Руслан


Смотрите также по произведению "Верный Руслан":


2003-2022 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis