Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Железников В.К. / Каждый мечтает о собаке

Каждый мечтает о собаке [4/7]

  Скачать полное произведение

    - Чрезвычайный и полномочный посланник! - крикнул я почему-то. - Из компании Кулаковых и прочих рекордсменов.
     - Ничего подобного, - ответила она. - Я пришла по собственной инициативе.
     - Чрезвычайный и полномочный инициатор! - крикнул я.
     Я только и делал, что выживал сегодня всех из дома: сначала Геннадия Павловича, теперь Зинку. Даже самому стало противно и захотелось рассказать Зинке и про Ивана, и про мать, чтобы не надо было хотя бы притворяться перед ней, что у меня все просто и замечательно.
     - Хватит тебе строить из себя дурачка, - сказала Зинка. - Нам надо выходить на первое место.
     - Чрезвычайный и полномочный первоместник! - крикнул я.
     - Что с тобой? - спросила Зинка и вышколенным телепатическим движением взяла меня за руку.
     - Чрезвычайный и полномочный телепат! - крикнул я.
     - Ты что, хочешь, чтобы я ушла? - спросила Зинка.
     - Понимаешь, - сказал я, - у меня плохое настроение... Двойка и так далее. Конец света...
     - Испуган - наполовину побежден, - сказала Зинка. - Это суворовская заповедь. Тебе полезно ее запомнить.
     - Хорошо, запомню, - сказал я.
     А потом я немного успокоился, и мы целый час учили историю, и я так ее выучил, что знал про Суворова решительно все. Нарочно вызубрил самую трудную из его поговорок: "Субординация, экзерциция, дисциплина, чистота, опрятность, смелость, бодрость, храбрость, победа, слава, солдаты, слава!"
     Правда, что такое субординация и экзерциция, я не знал, но зато я эту поговорку произносил залпом, на одном дыхании, как настоящая заводная Курочка Ряба.
     Пока мы учили историю, мать несколько раз входила в комнату, и я чувствовал, что она приготовила целую речь в защиту Геннадия Павловича и только ждет, когда уйдет Зинка.
     Но я нарочно пошел провожать Зинку, чтобы не разговаривать с матерью. Всю дорогу Зинка вела себя как-то странно: она шла рядом со мной и величественно молчала.
     Потом она попросила меня, чтобы я понес ее портфельчик. Я взял портфельчик, с портфельчиком лучше, - когда размахиваешь им на ходу, делается веселее.
     - Вот у тебя так бывает, - сказала Зинка, - кругом люди, люди, а тебе все равно, а потом появляется один человек... и тебе не все равно?
     - Не знаю, - ответил я.
     - А у меня бывает, - сказала она. - Вообще к одним людям равнодушна, а к другим... наоборот... К тебе, например...
     - Нечего сказать, наоборот... - возмутился я. - На уроке истории меня разыграла.
     - Просто я проверяла, как ты ко мне относишься, - сказала Зинка. - Готов ли ты на жертвы... ради других...
     Она была какая-то странная, заикалась, не договаривала слов.
     - Зачем это тебе? - спросил я.
     - Ничего ты не понимаешь, - сказала Зинка. - Ты страшный человек. - Она выхватила у меня портфель и убежала.
     А я повернулся и побрел домой, медленно, чтобы не прийти раньше деда. При нем мама не станет разговаривать о Геннадии Павловиче.
     Когда я стоял и ждал лифта, то из своих дверей вышла представительница Нина Романовна. Видно, она шла в магазин, потому что чей-то цыплячий голос крикнул из-за двери: "Мамочка, купи мне мороженое за двадцать восемь копеек". Мне совсем не хотелось с ней встречаться, но лифт, как назло, кто-то задержал. Повернулся к ней и вежливо сказал:
     - Здрасте!
     - А, это ты, герой. Добрый вечер! - Она остановилась. - Ну, что же ты думаешь делать дальше?
     - Ничего, - ответил я. Лифт освободился, и я нажал кнопку вызова.
     - Ничего? - переспросила она и попробовала прикрыть свою дверь, но я увидел, как оттуда кто-то высунул в щель нос облупленного ботинка. - Казя, пусти дверь, ты простудишься.
     Казя отпустила дверь, потом незаметно снова открыла ее. Я эту Казю хорошо знаю, она все время гоняет по двору на трехколесном велосипеде.
     - Так ты говоришь: "ничего"? Ты заметил, что вы, ребята, очень любите говорить: "не знаю", "ничего", "за меня не беспокойся" и так далее. На самом деле вы все прекрасно знаете, за вашим "ничего" кроется элементарное упрямство, и с вами все время что-нибудь случается.
     Совершенно было ясно, что она никуда не спешит. Опаснее нет таких людей. Тут пришел лифт, и я открыл дверь.
     Мало мне было учителей в школе, так теперь на мою бедную голову еще появилась представительница Академии педагогических наук.
     - Исправлю двойку, - сказал я.
     - Вот видишь, ты же еще и обижаешься. Считаешь, конечно, что с тобой поступили несправедливо, - сказала она. - А ведь ты не знал урока.
     Кто-то крикнул сверху, чтобы закрыли дверь лифта, и лифт снова укатил от меня.
     - Я правду сказал про Суворова, - возмутился я. - А он ко мне придрался.
     - У тебя правда получилась однобокая, - сказала она. - Александр Васильевич Суворов - великий русский полководец и патриот...
     В это время Казя высунула свою цыплячью мордочку, увешанную бантами, и пропищала:
     - Мамочка, купи мне мороженое за двадцать восемь копеек.
     - Подожди, Казя. - Она ждала, что я ей отвечу.
     Ловко она меня обошла, я же во всем оказался виноват, хотя каждому дурачку было ясно, что любезнейший Сергей Яковлевич просто придрался ко мне и у меня поэтому отпала охота отвечать урок. А тут получилось, будто я против исторической справедливости.
     - Субординация, экзерциция, дисциплина, чистота, отпрятность, смелость, бодрость, храбрость, победа, слава, солдаты, слава! - протараторил я, чтобы отвязаться от нее и показать, как я отлично изучил литературное наследство Суворова.
     Казя смотрела на меня и, по-моему, даже забыла про мороженое за двадцать восемь копеек - так ее потрясла суворовская поговорка в моем исполнении.
     - Ты что, вообще против Суворова? - спросила ее почтенная мамаша и улыбнулась.
     Когда так улыбаются, мне всегда обидно, и тогда я говорю то, что мог бы и не говорить.
     - Нет, я не против, - сказал я. - Но мне не хочется, чтобы из него делали Чапаева. Все-таки он был за царя и крепостник.
     - Вот как! - сказала она. - Вот ты какой... - и прикусила язык.
     Я открыл дверь лифта: разговор был окончен, но она вдруг сказала мне в спину:
     - Между прочим, мы с твоей мамой в детстве были подружки. (Я повернулся к ней: интересно было, что она еще произнесет в свое оправдание.) Может быть, по старой памяти возьмешь опеку над моей Казей?
     Хотел ей крикнуть: "Спасибо за доверие!" - но не крикнул.
     - Пожалуйста, - сказал я и добавил с угрозой: - Мы ее кое-чему научим.
     На этом мы разошлись.
     Дома мама и дед пили чай и беседовали. Но в тот момент, когда я вошел в комнату, в передней зазвонил телефон. Мама торопливо встала - видно, она боялась, что я опережу ее, - и выскочила из комнаты. Но там, в передней, она почему-то не сняла трубку, и телефон по-прежнему звонил. Потом он замолчал и вновь затрезвонил.
     - Юра! - позвала меня мама. - Если это Геннадий Павлович... меня не подзывай... я ушла и вернусь не скоро...
     Она скрылась в комнате, а я снял трубку. Конечно, это был он.
     - Ее нет дома, - сказал я. - Она вернется не скоро, - и повесил трубку.
     - Иди пить чай, - сказала мама.
     Она старалась вести себя так, точно все у нас снова пошло по-старому. И тогда я стал ей рассказывать о Нине Романовне. Может быть, ей это интересно, раз они в детстве были подружками. 11
     На следующее утро, в восемь, я уже стоял около дома Кулаковых. Выбрал потайное место, чтобы не бросаться в глаза, и поджидал Ивана. Решил перехватить его до школы, чтобы рассказать ему, как я великолепно выучил историю, и помириться с ним.
     Только скорее бы он появился и я сделал бы самое трудное и неприятное: подошел бы к нему и произнес первое слово. А потом все пойдет нормально.
     Наконец я увидел, что кто-то открывает дверь подъезда Кулаковых, и медленно пошел вперед. Мне хотелось, чтобы Иван догнал меня на ходу и получилось бы, будто мы встретились случайно. Я слышал, как тяжело хлопнула дверь и этот "кто-то" стал догонять меня, тихо напевая себе под нос песенку.
     Все было совершенно ясно: позади меня шла сама Тошка Кулакова. Она всегда ходит с песенкой, что-то там мурлычет под нос. Вроде бы очень тихо, но мне с ее песенкой встречаться было ни к чему. И поэтому я прилип к первой газете, которая висела на моем пути.
     Шагов ее не было слышно, потому что рядом затарахтел бульдозер, который сгребал мусор на стройке нового дома.
     И тут я почувствовал, что кто-то дышит мне прямо в затылок, и не просто дышит, а нахально так, нарочно пускает струю воздуха в шею. Это, конечно, были ее штучки.
     - Что нового пишут в газете? - спросила Тошка.
     Видно, ей надоело дуть.
     - Большое спасибо за обдувание, - сказал я. - А то мне очень жарко.
     - Пожалуйста, - сказала она деланным, хриплым голосом. - Всегда рада помочь товарищу. - Тошка сегодня была какая-то другая, волосы у нее были причесаны, как у мальчишки, на пробор.
     Я снова отвернулся. Ну что бы ей уйти, раз от нее отвернулись. Ни за что!
     - Что нового пишут в газете? - повторила она.
     - А ты что, сама разучилась читать? - спросил я.
     - Я люблю, - сказала Тошка, - когда мне читают вслух.
     - Отстань, - сказал я и выразительно посмотрел на нее.
     Ну и характер, никто из наших девчонок не выдерживает моего взгляда, а она даже не моргнула.
     - Между прочим, - сказала Тошка, - зря поджидаете. Иван заболел.
     - Как - заболел? - не понял я.
     - Очень просто. Ты его вчера расстроил, он и заболел.
     Она убежала, а я понуро поплелся следом. Но по мере того как я приближался к школе, настроение у меня улучшалось, потому что никто ведь не знал, кроме Тошки, что я не помирился с Иваном. И я вошел в класс, как всегда, и, помахивая портфелем, стараясь изобразить полную беззаботность, направился к своему месту.
     Первым на меня налетел Рябов, эта ехидная Курочка Ряба.
     - А-а-а... - Он был в восторге от моего появления. - Пришел бывший друг Кулакова.
     Ему бы подружиться с Тошкой. Неплохой бы вышел дуэт.
     - Бывшая звезда киноэкрана! - крикнул кто-то мне в спину.
     - Бывший верный Санчо Панса! - крикнул какой-то грамотей.
     И все, кто был в классе, рассмеялись, и я понял, что после месячного величия, до которого меня подняла дружба с Иваном, я снова превратился в самого обыкновенного человека. Но в следующий момент я по привычке скосил глаза на парту Кулаковых и увидел, что Тошки еще не было на месте.
     Я развернулся в сторону Рябова и небрежно произнес:
     - Кстати, Иван заболел. Я у него вчера весь вечер просидел. С его отцом познакомился, он мне про свои полеты рассказывал.
     - Ах, какой верный Санчо Панса, - уже без энтузиазма повторил, как всегда, чужую остроту Рябов.
     Но все было поставлено на свое место, и я снова для всех стал ближайшим другом Ивана Кулакова. 12
     Уже целую недолю Иван болел, и я по-прежнему был хозяином положения. Я так ловко устроился, что каждый день выбирал момент, когда его милой сестрички не было в классе, и выкладывал очередную порцию новостей об Иване и о его знаменитом отце.
     Для этого я прочел книгу одного летчика-испытателя и теперь вовсю строчил оттуда историю за историей. Неплохо получалось. Когда я рассказывал, все ребята слушали. Настоящие ведь истории, невыдуманные. Даже этот зубрила и вечный "остряк" Рябов и тот уши развесил.
     Врал я без запинки, самому противно было слушать. Только по утрам, когда открывал дверь в класс, у меня на секунду замирало сердце - боялся увидеть рядом с Тошкой ее брата.
     В этот день вместе со мной из школы вышел Рябов. Мы прошлись немного вместе, а потом я сказал:
     - Ну, я пошел. Мне к Ивану надо.
     Рябов как-то помялся, поставил на меня свои круглые, испуганные глаза и попросил:
     - Возьми меня к Кулаковым.
     - Ты что? - сказал я. - Обалдел... К больному? - повернулся и зашагал своей дорогой.
     Так плелся потихоньку и думал о своей жизни, о матери, которая теперь всегда была в плохом настроении и все время смотрела на меня, точно я виновник всех ее неудач. И вдруг в переулке Кулаковых я столкнулся носом к носу с Ленкой и Зиной.
     Они преспокойно стояли, точно попали сюда совершенно случайно, и ели мороженое. Меньше всего сейчас мне хотелось встречать этих птичек: Зинку, которая обо всем догадывается, и Ленку-расстригу, из-за которой я потерял, может быть, лучшего друга. Но они так обрадовались, как будто мы расстались не двадцать минут назад, а полстолетия.
     - Ты не к Ивану идешь? - робко прошептала Ленка.
     - К Ивану, - ответил я. - А что?
     - Передай ему от меня привет, - сказала она.
     Только этого не хватало. Еле убежал от Рябова, а теперь они. Как-то надо было от них тоже отделаться, а то еще скажут: мы тебя подождем, ты нам потом расскажешь, как ты передал привет. К Тошке они не лезут, стесняются.
     - Романтика, - сказал я.
     - Что? - переспросила Ленка.
     - Все тайное станет явным, - сказал я.
     И вдруг Ленка взвилась и прямо на меня с кулаками.
     - Много ты в этом понимаешь! - закричала она. - Чурбан несчастный.
     Это было уже оскорбление, это было мне на руку.
     - На каждый удар я отвечу двойным ударом. - Я стал в боксерскую стойку.
     - Опять дурачишься, - сказала Зинка. - Опять строишь из себя клоуна. Совсем не смешно.
     - Приветик и салютик, - сказал я и прошел мимо них.
     Пусть они обо мне думают что хотят. Шел и думал, как выкрутиться из этого положения. Если пройти мимо дома Ивана, то они начнут приставать, почему я к нему не зашел. А если войти, там у них лифтерша дотошная: к кому да зачем и еще может по телефону позвонить к Ивану, предупредить его, как министра, что к нему пожаловали.
     И тут меня догнала Ленка. Она немного помялась и сказала:
     - Так передашь привет?
     Зинка стояла поодаль и делала вид, что не прислушивается к нашему разговору.
     - Я чурбан, как вы смели только что заметить, который ничего не понимает в романтике, - сказал я. - Она покраснела, так ей и надо, а я продолжал: - У чурбана деревянная голова. Мне трудно будет запомнить твою просьбу.
     - Солнце разогрело твою деревянную голову, и в ней зашевелились мысли. - Ленка на ходу начала нашу игру в слова.
     Видно, ей здорово нужно было, чтобы я передал Ивану привет, чтобы он услышал о ней, если она на меня не обиделась.
     - Солнце разогрело голову, - ответил я, - но в ней зашевелились злые мысли.
     - Солнце пригрело посильнее, - сказала Лена, - и злые мысли исчезли.
     Теперь она просто ко мне подлизывалась. Вот до чего дошла старушка. Не интересно стало играть. Не люблю, когда другие унижаются. Мне даже стыдно было на нее смотреть, но я все же поднял глаза. Ее лоб пересек тоненький длинный волосок морщинки, от виска к виску.
     Ленка начала считать:
     - Раз, два, три...
     В эту игру я никому не проигрывал, даже самому Ивану. Мне ничего не стоило придумать еще тысячу фраз и победить Ленку. Я, например, мог сказать: "Злые мысли у меня легко исчезают, когда я разговариваю с добрыми людьми", но я промолчал.
     - Семь, восемь, девять, десять... Победа! - закричала Ленка. - Проиграл... Значит, передашь привет?
     Дом, который был справа от нас, наступил на солнце, и в переулке сразу все изменилось. Морщинка у Ленки на лбу пропала.
     - Персональный? - спросил я.
     - Можно и персональный, - сказала Ленка. - Даже лучше персональный...
     Повернулась и пошла к Зинке. А я стоял и все еще не мог прийти в себя. Выходит, она скучала об Иване и совсем этого не стеснялась. А это не каждый может. Ноги она смешно ставит: след в след, точно идет по веревочке. Точно она циркачка. А я, когда знаю, что мне смотрят в спину, просто не могу шагу шагнуть: нога за ногу цепляется и хочется побыстрее упасть.
     Но вот они оглянулись и стали смотреть на меня. Теперь их уже не перестоишь. Я бросился в подъезд и стал разыгрывать перед лифтершей дурака: назвал какую-то квартиру, которая была в другом подъезде, стал расспрашивать, на каком она там этаже, но она меня вдруг узнала. Обычно она меня никогда не узнает и каждый раз, когда я прихожу к Ивану, выспрашивает всю подноготную, как какой-нибудь следователь по особо секретным делам. А тут узнала и чуть не впихнула в лифт, чтобы я поднялся к Кулаковым. Я от нее еле вырвался и без оглядки побежал вниз по лестнице.
     В дверях мы столкнулись носами с Рябовым. Ну и денек сегодня. Все-таки он, видно, решил нанести визит вежливости Ивану.
     - Ты что здесь околачиваешься? - спросил я.
     - Я? - Он сделал круглые глаза, удивительно, до чего это у него ловко получалось. - Я просто так...
     Нет, к Ивану он, кажется, не собирался. Что же он тогда тут делает? Неужели следил за мной? Нечего сказать, благородная Курочка Ряба.
     - А если я про тебя Ивану расскажу? - спросил я. - Как ты думаешь, погладит он тебя по головке?
     - Честное слово, я просто так...
     Он здорово струсил, даже неприятно стало; что-то там лопотал и лебезил передо мной, а потом стал зазывать меня к себе в гости: "Пойдем да пойдем. Я тебе свой новый фотоаппарат покажу". Он так унижался, что я уступил ему и зашел.
     Нам открыл дверь его маленький братишка, он продержал нас минут десять. Шумел там за дверью, тарахтел, но не открывал. Оказывается, у них в двери вставлен оптический глазок, в него посмотришь и видишь, кто стоит за дверью. Ну, а этот братишка Рябова еще маленький, и, чтобы ему дотянуться до глазка, надо принести стул и взобраться на него.
     Наконец он открыл нам дверь. Это был совсем маленький мальчик, с осторожными глазами и с завязанным горлом.
     - Хорошо, что ты пришел, - сказал мальчик. - А то я все один, один... - Лицо у него сморщилось, и он вот-вот должен был зареветь.
     - Ну, не плачь, не плачь, - сказал Рябов. - Он, понимаешь, болен и целый день один дома.
     Рябов вышел из комнаты.
     - Тебе что, скучно? - спросил я.
     Я пододвинул стул к окну, подхватил мальчишку на руки - он легонький был - и сказал:
     - Смотри в окно. Там много интересного: троллейбусы, машины, люди.
     Он постоял немного на стуле, потом сказал:
     - Пожалуй, я сяду, а то еще упаду. - И он сел.
     Я подумал, что когда он подрастет, то будет точно таким, как Рябов.
     Но тут вернулся Рябов и начал демонстрировать свой новый фотоаппарат, а потом стал показывать фотографии своей работы. У него были фотографии и отца, и матери, и братишки: штук сто, целая кипа. И на всех у них были одинаковые испуганные, осторожные глаза, просто какое-то испуганное семейство. И вдруг, когда Рябов уже забрал у меня фотографии, откуда-то появился его тихий братишка и сказал:
     - Вот очень хорошая фотография, - и протянул ее мне.
     Ну, если бы он подсунул мне бомбу, которая должна была взорваться через секунду в моей руке, я бы меньше удивился.
     Это была Тошка. Она была как живая: волосы у нее были завязаны конским хвостом и кончик хвоста она держала в зубах. Есть у нее такая привычка.
     Вот он почему, оказывается, дежурил возле дома Кулаковых. Его интересовал совсем не Иван, а некто другой, точнее, другая.
     Я смотрел на Тошку и не мог оторваться: хорошо она получилась, просто красавица.
     - Здорово ты фотографируешь, - сказал я. - Высший класс...
     А Рябов застыл, стоял как лунатик. Другой бы на его месте дал подзатыльник своему незадачливому братцу, чтобы в следующий раз не совал нос в чужие дела, но он этого не сделал. Наконец Рябов взял у меня дрожащей рукой фотографию, хотел что-то сказать и захлебнулся в собственных словах. А у меня настроение почему-то совсем испортилось, захотелось побыстрее уйти.
     - Пожалуй, мне пора, - сказал я.
     - Подожди, - выдавил из себя Рябов. - Я тебе объясню.
     - А что тут объяснять, - ответил я.
     - Нет, нет, нет! - сказал Рябов. - Ты, наверное, все не так понял. Я ее случайно сфотографировал. - Он на ходу придумывал, как оправдаться. - Мы с Борей гуляли... У меня был аппарат... Вижу, идет Кулакова... Вот я ее и сфотографировал. Она даже не видела... Ты у Бори спроси. Правда, Боря?
     Младший Рябов тихонечко стоял рядом: догадался, что подвел брата, и, видно, страдал от этого.
     - Правда, - прошептал он.
     - Да ладно вам, - сказал я и пошел к выходу.
     Рябов семенил следом за мной.
     - Ты только никому не говори... Хочешь, я тебе за это что-нибудь подарю...
     - Эх ты, Курочка Ряба! - Противно было его слушать.
     - Тише, тише, - сказал Рябов. - Боря не знает, что меня так дразнят. - И добавил: - Ты все же никому не говори про это...
     А я вдруг спохватился, что даже забыл, как Рябова зовут, Курочка Ряба и Курочка Ряба. Неловко как-то. Что он, не человек, что ли?
     - Подумаешь, я сам не лучше тебя, - сказал я. - С Иваном я не помирился, и дома у него не бываю, и отца его никогда не видел. Все врал вам. Так что мы с тобой два сапога пара.
     Я не стал ждать, когда он переварит мое историческое сообщение, хлопнул дверью с оптическим глазком и был таков.
     Теперь мне оставалось только все рассказать Ивану.
    13
     Шел мелкий-мелкий дождь, и не видно было неба, а какая-то серая мгла, и шпиль высотного дома на Смоленской площади пропадал в этой мгле, и даже не видно было красного огонька, который обычно горел на его макушке. Сократик почему-то подумал, что сейчас очень опасно лететь на самолете.
     Сократик шел в облаке из мельчайших капель. Ему нравилось так идти, ему было как-то одиноко - приятно и немножко жалко себя. Когда он проходил мимо дома Кулаковых, то из подъезда выскочила Тошка, чуть не сбила его с ног.
     Сократик опустил голову, сделал вид, что не заметил ее. Мимо прошли ее туфли, и ее сумка почти коснулась его руки. Он прошел немного и оглянулся, и Тошка оглянулась в этот же миг. Сократик резко повернул голову, но было уже поздно: Тошка засмеялась.
     - Ты чего оглянулся? - спросила Тошка.
     - Просто так, - ответил Сократик.
     - И я просто так, - неожиданно сказала Тошка. - Вижу, идет знакомый, чего-то задумался, глазами сверлит асфальт. Думаю: чего он сверлит? Вот и оглянулась.
     Тошка стояла и улыбалась. Небрежно выстукивала каблучком песенку, которая звенела у нее в голове.
     У нее всегда в голове звенела какая-нибудь песенка. Иногда это были знаменитые модные песенки, а иногда она придумывала их сама. Веселая была жизнь: то дождь, то снег, то солнце, то зеленая трава, то широкая река, то интересная картина, то мечта про будущее.
     Хорошо, что попался этот незадачливый Сократик, - одной неохота идти в магазин. Только бы он не сбежал, а то иногда говорит-говорит, а потом вдруг развернется на сто восемьдесят, и нет его. Ясно, что боится девчонок.
     - А ты что, вообще против девчонок? - спросила Тошка.
     - Вообще я не против, - промямлил Сократик.
     - А в частности?
     Это уж было совсем неожиданно. Сократик поднял наконец голову и увидел капли дождя в рыжих волосах Тошки.
     - Ты далеко? - Он испугался, что Тошка вдруг исчезнет. Ведь так легко исчезнуть, раствориться в этой серой мгле, как растворился красный огонек на высотном здании.
     - В магазин, - сказала Тошка. (Интересно, что он будет делать дальше?) Она все еще выстукивала каблуком эту звонкую, шальную песенку, которая сидела в ней.
     - И я иду в магазин, - тихо ответил он, хотя никто его в магазин не посылал. - За хлебом.
     Сократику бы надо было добавить: "Давай пойдем вместе, нам по пути", но он промолчал.
     Нет, от него не дождешься ничего, только промокнешь. Пора уходить. Тошка перестала выстукивать песенку, веселая жизнь стала чуть-чуть печальнее.
     - Пойдем вместе, - вдруг сказала она и сама испугалась собственной смелости. Простое слово "вместе", несчастное наречие, а она испугалась. Вот он сейчас откажется, а завтра расскажет в классе, и ее подымут на смех: мол, к мальчишке пристаешь.
     - Пойдем, - как эхо, ответил Сократик.
     - Что ты кричишь? - спокойно сказала Тошка. Она уже перестала волноваться, ей стало радостно, легко и смешно. - Я не глухая. - У нее теперь было такое настроение, точно она шла не в магазин за продуктами, а на школьный вечер, где обязательно будут танцы и можно приходить не в форме.
     Отчего у нее было такое настроение, она и сама не знала. А рядом с ней шел Сократик... шел себе, и все, с безразличным видом. У него был курносый нос - это раз, толстые губы - это два... А что, если бы он сейчас взял и положил ей руку на плечо, как ходят взрослые ребята с девушками? Ну, тогда бы она ему показала, какая она веселая...
     Они шли рядом, и вроде бы каждый шел отдельно. Иногда он косил на нее незаметно глаза, а иногда ловил ее взгляд. Потом он стал смотреть на витрины: в витринах шли их отражения. Они шли там рядом, гораздо ближе, чем в действительности, и были как-то значительней: выше ростом, представительней. Они шли рядом, то вытягиваясь, то укорачиваясь, плавая в лужах, натыкаясь на прохожих и сливаясь на какой-то миг с ними, потом снова отрываясь и оставаясь вдвоем на всем свете.
     Они блуждали уже больше часа и за все это время не сказали почти ни слова. Они бы могли поговорить побольше об уроке истории, на котором Сократик схватил двойку, и осудить Сергея Яковлевича, могли бы вспомнить Ивана, но они молчали. Шли сосредоточенные и молчаливые. Да и кто сказал, что настоящее веселье - это когда кто-нибудь без умолку трещит языком? Нет, только не Сократик и не Тошка.
     - Мне надо позвонить маме, - сказала Тошка и вошла в будку автомата.
     Сократик увидел при слабом желтоватом огоньке будки, что у Тошки волосы потемнели от дождя и промокло пальто.
     Она стояла, крепко сжав губы, и ждала, когда там, на другом конце провода, снимут трубку, и ей казалось, что она звонит из какого-то другого мира.
     - Мама, - сказала она. - Я встретила одного товарища... Из класса.
     - Товарища? - спросила мама.
     - Товарища, - эхом ответила Тошка.
     - Какого товарища? - настойчиво спросила мама.
     - Ты его знаешь... Мне неудобно...
     Сократик отошел от будки, чтобы Тошке было "удобно".
     Тогда она прикрыла дверь и шепнула:
     - Сократика, только ты не говори Ивану...
     Тошка распахнула дверь автомата и подплыла к Сократику: она готова была продолжать совместное путешествие.
     - Что самое ценное в жизни? - вдруг спросил Сократик.
     - Человеческая жизнь, - ответила Тошка.
     - Неправда, - сказал Сократик. - Сейчас я убью тебя фактом. - Он всех всегда убивал фактами. - Если самое главное человеческая жизнь, то почему иногда люди идут на смерть?
     - Например? - спросила Тошка.
     - Например? Революционеры, ученые, летчики, космонавты!.. Идея - вот что самое главное в жизни.
     - А почему тебя прозвали Сократиком? - спросила Тошка.
     - Был такой философ в Древней Греции. Сократ. Я раньше ничего о нем не знал. Честно. А когда умер отец, я перестал разговаривать. Вот даже иногда хотелось что-нибудь сказать, а не мог. Однажды на уроке меня спросили, почему я все молчу. Тогда Зинка - она пыталась все меня рассмешить - сказала: "Он думает... Он Сократ... У него Сократова голова..." Честно. И с тех пор пошло: Сократик, Сократик... Прибавили наши остряки частицу "ик", потому что я был самый маленький в классе.
     Тошка посмотрела на свое плечо, оно было чуточку выше плеча Сократика, ну самую чуточку, но все-таки выше. Потом их плечи вдруг сравнялись, а у Сократика стала какая-то неестественная походка. Тошка догадалась - он шел на носках. Она закусила губу, чтобы не засмеяться, но потом у нее в голове снова зазвенела песенка, и весь смех как рукой сняло. Она чуть-чуть отстала от него, чтобы их плечи не были рядом и чтобы он мог идти нормально, потому что сколько можно идти на носках.
     - А ты знаешь, наш Иван все время был ниже меня ростом, - сказала Тошка. - Он за это лето вымахал.
     Они вошли наконец в гастроном на Смоленской площади, и Сократик, который не хотел говорить о своем росте и не хотел, чтобы его жалели, сказал:
     - Давай выпьем коктейль молочный...
     - Можно, - ответила Тошка. - Если ты одолжишь мне деньги, а то у меня ни копейки лишней.
     Сократик разжал кулак и показал серебряный рубль, заветный рубль, на который он мечтал приобрести что-нибудь нужное. Например, перочинный ножик, которым удобно было бы вырезать всякие штучки из дерева.
     Они встали в вечную очередь к стойке молочных коктейлей среди взрослых девушек и парней и стали слушать, как те громко, не стесняясь, разговаривали, а парни исподтишка покуривали сигареты.
     Сократик любил прислушиваться к случайным разговорам, ему нравилось узнавать чужие маленькие тайны, которые неожиданно влетали в него, и он ими жил и подолгу о них думал. Он всегда искал в толпе друзей, или ловил острое словцо, или улыбку, или чье-то хорошее настроение, или принимал чью-то заботу на себя.
     Впереди них стояли парень и девушка, худые и долговязые. Парень был в куртке, с рюкзаком за плечом, а девушка в пальто с модным разрезом.
     - Вчера встретил Лизу, когда возвращался из института, - сказал парень. - Показал ей это. - Парень поболтал в воздухе пальцем с обручальным кольцом.
     - Ну и как она отреагировала? - спросила девушка.
     - Говорит: "Вы счастливые сумасшедшие... И, конечно, подонки... Не могли устроить по такому случаю сабантуй?" Я ей сказал: "Денег ни копейки, все ушло на экипировку". Рассказал, что купили байдарку и совершили путешествие... А она говорит: "Мы придем со своим шампанским..."
     - В воскресенье, видно, всем классом завалятся, - сказала девушка и посмотрела на Сократика и Тошку.


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ]

/ Полные произведения / Железников В.К. / Каждый мечтает о собаке


2003-2021 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis