Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Железников В.К. / Каждый мечтает о собаке

Каждый мечтает о собаке [2/7]

  Скачать полное произведение

    Ужас до чего я нерешительный и жалостливый. Я поэтому всегда во все игры проигрываю, в шахматы, например, потому что мне жалко противника.
     Я не слышал из-за шума воды, как она вошла в ванную. Она выросла передо мной неожиданно и так неожиданно заглянула мне в глаза, что поняла, о чем я думал. Вот бывает так, другой человек посмотрит тебе в глаза и все прочтет в них, и она прочитала все по моим глазам и догадалась, что я ее видел с провожатым, но сделала вид, что ничего не поняла.
     - Ты голодный? - спросила она, точно это было сейчас самое главное.
     - Нет, - ответил я и намылил руки в десятый раз.
     Она все еще стояла за моей спиной.
     - Мне повезло, получила большую работу на дом. Диссертацию одного молодого ученого. Заработаю деньги и куплю тебе новую лыжную куртку. А то скоро зима.
     Видели мы этого молодого ученого. Руки у меня окоченели от воды, и я стал их вытирать. По-моему, было что-то унизительное в том, что она будет печатать его работу, а потом купит мне на эти деньги куртку.
     - У меня и старая куртка не такая уж плохая, - сказал я.
     Она помолчала, потом прижала кончики пальцев к вискам. Это значит, у нее заболела голова. Я увидел, как на левом виске, под ее тоненькими прозрачными пальцами нетерпеливо билась жилка. У нее даже веснушки на носу побелели.
     Мы вернулись в комнату и сели по разным углам. Мы, даже когда ссоримся, все равно сидим в одной комнате. Мама мне говорила, что когда она меня обидит, то моя боль тут же передается ей.
     - Гвоздик! - окликнула она меня. Она всегда придумывает мне разные имена, когда у нее хорошее настроение или когда она, наперекор всему, хочет его сделать хорошим. - Гвоздик, может быть, ты все же расскажешь мне, где ты был и почему ты не хочешь есть?
     А вдруг он вправду только отдал ей перепечатать свою диссертацию?
     - У Кулаковых я был. Это новенькие из нашего класса. Брат и сестра. Иван и Тошка. Они живут в Плотниковом переулке, в новом доме...
     Она слушала меня и чему-то улыбалась. Не понял я, мне она улыбалась или нет.
     - Мы там под руководством Ирины Тимофеевны, это их мать, жарили мясо. Здорово получилось. А отец у них летчик-испытатель, его дома не было, но фотографии я его видел. У Ивана над столом ими вся стена увешана.
     Она снова чему-то улыбнулась. Мне даже захотелось оглянуться, потому что выходило, что она улыбалась кому-то, кто стоял позади меня. У меня так бывает. Например, мне иногда кажется, что я войду в свою комнату, а там сидит отец. Вот и сейчас мне захотелось оглянуться, и я бы оглянулся, но тут хлопнула входная дверь, и в комнату вошел дед.
     Он пришел не один, а с шофером такси, и они втащили большой картонный ящик. Я сразу узнал, что это за ящик, но все это было настолько неожиданно, что и надеяться боялся.
     Наконец шофер ушел, и дед сказал:
     - А что вы на это скажете?
     Я подошел, развязал веревку, приоткрыл ящик, увидел полированную стенку телевизора и сказал:
     - Порядок.
     - "Порядок"! - передразнил меня дед. - Какое куцее слово подыскал для выражения чувства восторга и радости.
     Я промолчал, нечего было говорить, когда и так все ясно: телевизор стоит посередине комнаты и это действительно порядок. Наивысший, восхитительный, потрясающий, необыкновенный порядок!
     Мама тоже подбежала к ящику, провела рукой по его гладкой, полированной поверхности и сказала:
     - Такой дорогой. Спасибо, отец... Теперь мы не будем скучать вечерами. А для Юры это даже полезно: по телевизору все время идут передачи для детей. А то у Рябовых есть телевизор и у Поповых, у всех его приятелей, так он может в своем развитии отстать от них.
     - Ну ладно, ладно, - сказал дед. - Где мы поставим сей предмет?
     - Вон, в углу. Пока на пол, - сказала мать. - А потом купим маленький столик. - Она с беспокойством посмотрела на деда, какой-то у нее был виноватый вид. - Я получила на дом работу, перепечатаю, получу деньги, и купим столик. А ты, Юра, немного подождешь с курткой? Ладно?
     - Могу подождать, - сказал я. Мне было обидно за мать, чего она так перед дедом... - А вообще-то я могу сделать столик сам, на уроке труда. У нас Роман Иванович любит, когда мы на уроке что-нибудь делаем для дома.
     - Знаю я вашу работу. Один обман, - ответил дед. - На твой столик поставь эту вещь, цена которой сто девяносто рублей, а твой столик хряк... и нет телевизора.
     - Мы делаем крепко, - сказал я. - Роман Иванович говорит, что у нас золотые руки.
     - "Золотые руки"! Отойди, пожалуйста, от телевизора. Понял? Не ты купил, не тебе ломать.
     - А я разве собираюсь ломать? - удивился я.
     - Иди, иди, мы вдвоем с матерью все сделаем...
     Я повернулся и отошел к окну, пока они там пыхтели около телевизора, вытаскивали его из коробки, ставили в угол и дед проверял лакировку и отделку. "Ну и пусть себе проверяет, - подумал я. - Не знает даже, что проверять". Хотелось оглянуться и посмотреть, что они там колдуют, но я взял себя в руки - не оглянулся. Стоял, смотрел в окно, а сам слушал, что они говорили.
     - Что это ты вдруг расщедрился? - спросила мать.
     - Кто же вас пожалеет, если не я, - сказал дед.
     - Спасибо, отец, - сказала мать.
     - Только ты Юрия предупреди, чтобы он не таскал к нам ребят со двора. Обязательно сломают...
     - Конечно. После них разве что лишняя работа, - в тон деду поддакнула мать. - Полы все затопчут...
     Мать говорила как-то неуверенно, она ведь была совсем другой, и то, что она сейчас говорила, было против ее воли. Она подлаживалась под деда, просто старалась ему угодить, и все из-за какого-то телевизора. Плевать мне тысячу раз на этот телевизор. Ни разу к нему не подойду.
     Хуже всего, когда человек только для себя. Мне бы сейчас поговорить с дедом, как надо, а я молчу. Знаю, что дед жадный, несправедливый, а прощаю его и даже иногда похваливаю ребятам. Странно это... Чужих осуждаешь, а своим все прощаешь. А вот Иван Кулаков ни за что бы его не простил.
     - Эй, Юрий! - крикнул дед. - Подойди, помоги.
     Я даже не оглянулся.
     - Кажется, я попал в немилость, - сказал дед. - Они очень чувствительны.
     - Юра, будь справедлив к деду, - сказала мать. - Без него мы просто пропали бы.
     Не буду прощать! Не буду, не буду! Хотелось сделать себе больно-больно, ударить себя, чтобы можно было заплакать. Прижался лбом к стеклу и надавил изо всех сил: нос приплюснул, и губы прижал, и стал смотреть в окно напротив, где сидели люди и пили чай. Мирно так пили, а потом один вскочил, стал размахивать руками и кричать.
     - Эх, молодо-зелено! Ничего, ничего, Галина, - сказал дед. - Я на него не обижаюсь. Вырастет - поймет и меня еще вспомнит добрым словом.
     В это время зазвонил телефон, и мама выскочила в коридор. Она о чем-то там долго болтала по телефону, но ничего не было слышно, потому что дед включил свой телевизор и опробовал звук. Он так его опробовал, что от грохота в ушах звенело. А потом вернулась мама. Она была в новом пальто. Узенькое такое пальто из коричневого вельвета. Она его сама шила, а примерку делала по мне. Я еще ни разу не видел ее в пальто.
     - Ну как выглядит твоя старушка, Сережка? - спросила она.
     Это теперь у нее на целый вечер. То Гвоздик, то Сережка, то Лопушок, то Кешка. Ей нравится, что я на все имена откликаюсь без запинки.
     - Не плохо, - сказал я.
     Действительно, ей здорово было к лицу это пальтишко. Она была в нем какая-то ненастоящая, какая-то Золушка, какая-то коричневая птичка, и я вдруг подумал, что она это пальто сшила для него. Совершенно ясно, что ей захотелось покрасоваться перед ним, потому что она его шила целых два месяца без всякого интереса, а тут в два дня все закончила.
     Она подошла к зеркалу, попудрила нос и сказала:
     - Я ненадолго.
     Дед и я молча посмотрели на нее. Всем все было ясно, но каждый продолжал играть в кошки-мышки, никто не мог первый сказать правду.
     - В магазин, - сказала она. - И еще кое-куда...
     Она повернулась, чтобы уйти, а я решил ей крикнуть вслед, в ее тоненькую коричневую спину, что знаю, о каком магазине идет речь, - так это меня захлестнуло, так это пахло предательством. Я даже почувствовал запах этого предательства: у него был кислый, незнакомый запах и он сильно ударил мне в нос. Раньше она никогда не покупала духи, говорила, что это дорого.
     Мама словно почувствовала мое состояние, остановилась в проеме дверей и оглянулась. И эти ее жалобно-умоляющие глаза, и робкая улыбка, за которую она всегда прятала свою нерешительность, ударили меня по сердцу, и я ничего не смог ей сказать.
     И она ушла, и теперь вместо нее в проеме дверей зияла темная пустота передней. А я все смотрел в эту пустоту, надеясь, вдруг мать вернется, снимет пальто и останется дома.
     Отец бы, вероятно, за это меня осудил: как же, мол, я берегу мать, если не остановил ее сейчас. И правильно бы осудил...
     Я вышел в темноту передней и, не зажигая света, стал одеваться. Дед шмыгнул следом за мной и зажег свет.
     - Я ненадолго, - сказал я, подражая матери. - К товарищу и еще кое-куда.
     - Не тебе судить мать, - сказал дед. - Мал еще.
     Значит, он тоже обо всем догадался. Ну что ж, тогда и объяснять нечего. На всякий случай хлопнул дверью так, что ему и без слов стало ясно, как я к этому отношусь. 6
     Эфэф закрыл толстую потрепанную тетрадь. Видно, он до моего прихода ее читал и я ему помешал. Чем он был хорош, так это тем, что никогда не произносил любимой фразы взрослых, которые всегда заняты и желают побыстрее отделаться от нашего брата: "С чем пожаловали, дорогой мой или милый мой?" По-моему, эта фраза никак не годится для начала разговора, она сразу отбивает всякую охоту вообще разговаривать. А у Эфэф не так. Раз пожаловали, значит, пожаловали. Значит, надо.
     Мы помолчали.
     Как всегда, на рубахе у него пуговицы были застегнуты не в те петли, и воротник от этого съехал набок. Нет, он был совсем не то, что наш историк Сергей Яковлевич, который всегда ходил в новеньких, отглаженных костюмах и был "любезным и прекрасным".
     Эфэф просто многого не замечал и разговоры обычные вести не умел: там, какая погода, дует ветер или не дует, или еще какую-нибудь ерунду. Вот не умел он болтать.
     - Сейчас читал письма отца к маме. Она их в эту тетрадь вклеила, чтобы сохранились. - Эфэф кивнул на тетрадь, что лежала на столе. - И убедился, к своему стыду, что ничего толком не помню. Понимаешь? Ничего... Даже обидно стало. Стоит мне закрыть глаза, и я вспоминаю отца, маму, нашу комнату. Обои у нас были почти белые, и мама разрешала мне на них рисовать. А вот о чем мы говорили в то время, не помню...
     Мой отец был инженером-энергетиком и без конца строил где-то электростанции. А мы с мамой жили в Москве и только делали, что ждали его. Помню его три приезда за всю мою жизнь. В первый раз он приехал в гражданском костюме: ему было двадцать пять лет, но мне он показался дедушкой, потому что у него была борода. Перед отъездом он нарисовал на стене, рядом с моими рисунками, кошку с зелеными глазами. Потом, в сорок первом, мы с мамой бегали на Белорусский вокзал, его эшелон шел на фронт через Москву. Он тогда снял со своей шапки-ушанки звездочку и подарил мне.
     Он вернулся уже после войны. Однажды утром вошел в комнату, как будто отсутствовал дня три или четыре. У него были свои ключи, и он открыл ими входную дверь так тихо, что мы не слышали.
     С этими ключами целая история приключилась. У нашей соседки украли сумку, и в ней были ключи, ну, она испугалась как бы нас не обворовали, и купила новый замок. А я его врезал в дверь. Мама пришла с работы, увидела новый замок и заплакала...
     Вот сегодня я прочел письмо отца с фронта, в котором он написал, что новые ключи от квартиры получил, и понял, почему мама тогда плакала. Она хотела, чтобы у отца там, на фронте, были ключи от нашей квартиры.
     И вот он вошел тогда в комнату, снял фуражку, и я увидел, что он стал седым. А через несколько дней после возвращения он спорол погоны и снова уехал... Потом погиб, восстанавливая Днепрогэс... Подорвался на немецкой мине.
     Эфэф замолчал; я знаю, что делают, когда так молчат. В эти минуты или даже секунды перед человеком вспыхивают, как маленькие костры, видения прошлого. Он сейчас, конечно, видел своего отца, и свою маму, и их комнату с рисунками на стене, этого кота с зелеными глазами.
     - Из всех учителей почему-то запомнил одного географа, - снова начал свои воспоминания Эфэф. (Я не стал его перебивать и отвлекать, пусть выговорится, раз ему это надо.) - Он всегда нам рассказывал то, чего не было в книгах, в учебниках, и поэтому мы его любили... Товарищей внешне помню, а себя нет. Никогда не видел себя со стороны. Так вот и с тобой будет, я тебя лучше запомню, чем ты сам себя. Ты в моей памяти останешься таким, какой ты сейчас есть: маленький, лохматый, точно тебя кто-то только что сильно обидел и ты после этого долго болтался по переулкам, разговаривая сам с собой... В поисках истины, которую нелегко найти... А сам ты себя таким не будешь помнить. Вот хорошо это или плохо? Как ты думаешь?
     - Не знаю, - ответил я.
     - По-моему, хорошо, - сказал Эфэф. - Каждый человек должен меньше всего помнить о себе и больше о других. - Он снова помолчал, потом откинулся на спинку стула и сказал: - Что до матери...
     Он встал, подошел к полке, взял какую-то книгу и стал читать слова, будто специально написанные для меня:
     - "Что до матери, то, конечно, я заметил и понял ее прежде всех. Мать была для меня совсем особым существом среди всех прочих, нераздельным с моим собственным, я заметил, почувствовал ее, вероятно, тогда же, когда и себя самого... С матерью связана самая горькая любовь всей моей жизни. Все и все, кого любим мы, есть наша мука, - чего стоит один этот вечный страх потери любимого! А я с младенчества нес великое бремя моей неизменной любви к ней - к той, которая, давши мне жизнь, поразила мою душу именно мукой, поразила тем более, что, в силу любви, из коей состояла вся ее душа, была она и воплощенной печалью: сколько слез видел я ребенком на ее глазах, сколько горестных песен слышал из ее уст!.." Ты что, подружился с Кулаковыми? - вдруг спросил Эфэф.
     Сразу было видно, что он разволновался, желает это от меня скрыть и поэтому спросил про Кулаковых.
     - Не с Кулаковыми, - уточнил я. - А с Кулаковым.
     - Надежный парень?
     - Надежный... Еще какой... И семья у них будь здоров: мама врач, а отец летчик-испытатель... На сверхзвуковых...
     - Летчик? - перебил меня Эфэф. - А я все думал, на кого это похож Иван Кулаков... Кулаков, вот оно что.
     - А вы что, знаете его отца?
     - Нет... На фотографиях видел... И даже один раз в кино... Этот Кулаков знаменитый летчик... Он разогнал самолет до скорости три тысячи километров в час...
     Эфэф рассказывал мне о Кулакове, а сам, видно, думал о своем, и разволновался он здорово от этих воспоминаний. Я по себе знаю: когда такое привяжется, нелегко отвлечься. У него даже начала чуть-чуть дрожать нижняя губа.
     Я как-то спросил, почему у него дрожит губа. А Эфэф мне ответил, что у него это бывает, если он сдерживает улыбку.
     Сначала я ему поверил, правда, мне показалось странным, что человек сдерживает улыбку, когда ему хочется улыбнуться. Вроде бы ни к чему. А потом понял, что он меня обманул, потому что у него губа иногда начинала дрожать в самое неподходящее время, когда было не до смеха, вот как сейчас. Просто не хотел отвечать на этот вопрос и намекал: мол, не лезь не в свое дело.
     Между прочим, я бы и не полез, но у моего отца, когда он волновался, прыгала левая бровь - последствие контузии.
     - Федор Федорович, а почему вы сами не пошли в летчики? - спросил я. - Это ведь интереснее, чем возиться с нами.
     Эфэф прикусил губу, и теперь нельзя было понять, дрожит она или нет, потом сказал:
     - Нет во мне ничего геройского... Поэтому не пошел...
     Я промолчал. Действительно, геройского в нем ничего не было, но уговаривать его в обратном ради вежливости мне не хотелось. Не такой он был человек, не нуждался в этом, и в голосе его совсем не было обиды, что он не герой.
     Только сейчас я заметил, что у него к спине привязана электрическая грелка на длинном шнуре. Эфэф увидел, что я смотрю на шнур, и сказал:
     - Люблю погреть спину. - Снял грелку и небрежным движением бросил ее на стол. 7
     Когда я вернулся домой, дед уже спал, а матери еще не было.
     Я сел и стал ее ждать...
     Походил по комнате, зачем-то попрыгал на одной ноге, поиграл с лошадкой, как трехлетний пацан, привязал к ее шее нитку и таскал по столу.
     Хуже всего ждать и замирать каждый раз, когда где-то внизу хлопает дверца лифта, и надеяться, что лифт остановится на нашем этаже.
     Потом покривлялся перед зеркалом.
     Потом потушил в комнате свет, и долго смотрел в темный двор, и считал несколько раз до тысячи и один раз до пяти тысяч.
     А потом мать наконец пришла, и я, как был одетый, только скинув ботинки, нырнул под одеяло.
     Она осторожно разделась, подошла ко мне, нагнулась, и на меня пахнуло свежим воздухом от ее щек и губ. И я уже хотел закричать ей, что она может идти к нему, раз она без него не может жить! А я как-нибудь проживу и один! Но я не открыл глаза и ничего не закричал, и она, еще немного постояв надо мной, неслышно ступая на носках, прошла в ванную комнату. И оттуда до меня донесся еле уловимый ее смех - ей так было хорошо и весело, что она смеялась наедине с собой.
     После этого я каждый день ждал, что она мне все расскажет сама, как бывало раньше, но она молчала. Не могла, вероятно, набраться храбрости, она ведь нерешительная, но с работы теперь она всегда приходила с опозданием и часто исчезала из дому вечерами.
     Мне бы надо было ей крикнуть: "Эй, мама, отзовись, расскажи, какая ты, когда одна, днем или ночью в темноте, о чем ты думаешь? Давай посидим вдвоем и все обсудим. Я ведь уже не маленький, и отец мне приказал, чтобы я берег тебя".
     Но легко сказать крикни, а трудно крикнуть, потому что неизвестно, как на твой крик ответят. А вдруг она меня не поймет, и я молчал и думал, что она... "горькая любовь всей моей жизни". 8
     Теперь, прежде чем открыть дверь класса, я всегда думаю о том, что увижу за первой партой Кулаковых. Ивана, этого необыкновенного человека, моего лучшего друга, и его прямую противоположность - его ехидную сестричку, рыжую бестию Тошку.
     Вхожу в класс, а глаза влево, влево, влево. Это у меня рефлекс, даже не хочу косить, а кошу. Я бы мог, конечно, просто подойти к Ивану, и все, но мне нравится, когда он на виду у всего класса окликает меня.
     Значит, иду я прямо, а глаза влево, влево, влево. Но вот Иван увидел меня и окликнул. А я, когда вижу его, всегда почему-то хочу улыбаться.
     - Здорово, - говорю и крепко жму ему руку.
     - Привет. - Он тоже крепко жмет мне руку в ответ.
     И вдруг эта Тошка, эта рыжая бестия, - до сих пор она сидела к нам спиной - поворачивается и протягивает мне ладошку. У всех на виду! Желает поздороваться. Каково? А сама на меня так нежно и лукаво смотрит и жеманно улыбается. И прическа у нее новая: на макушке бантик, а волосы болтаются до плеч. Взял и тряхнул ее ладошку изо всех сил, чуть не вырвал руку, чтобы в следующий раз не лезла. А она захохотала на весь класс и сказала:
     - Сократик у нас самый вежливый мальчик во всем классе. Прямо французский мушкетер граф де ла Фер.
     Я даже покраснел от ее слов.
     - Хватит дурачиться, - сказал Иван.
     Она презрительно оглядела брата, ловко у нее это получилось: сощурила глаза, ногу на ногу закинула, чтобы все видели ее настоящие капроновые чулки, и отвернулась.
     - Вообще-то я за мужскую дружбу, - громко сказал я.
     - Я тоже за мужскую дружбу, - ответил Иван.
     Тошка по-прежнему сидела к нам спиной. А спина у нее худущая; по ней хорошо считать позвонки, как у скелета. Ну, думаю, позвоночная твоя душа, сейчас я тебя доконаю.
     - Мужская дружба - это надежно! - и заметил, что она напряглась, выпрямила спину и позвонки у нее пропали. Самое время было уходить, пока она не бросилась в атаку. Но какой-то отчаянный черт крутнулся во мне, и я добавил: - А на девчонок лично мне наплевать, я на них плюю с самой высокой вершины мира.
     И тут она ко мне повернулась и при всеобщем внимании сказала:
     Не властны мы в самих себе
     И в молодые наши леты
     Даем поспешные обеты,
     Смешные, может быть, всевидящей судьбе.
     Значит, она запомнила эти стихи, когда их прочитал Эфэф, и теперь намекала, что некоторые мальчишки ругают девчонок, а потом сами же пишут им всякие записочки.
     Девчонки, конечно, захохотали и захлопали в ладоши. Ах, как остроумно, ах, как ловко и смело!
     - Это, может быть, вы "не властны в самих себе", - сказал я и скрестил руки на груди, принял позу нашего любезного историка Сергея Яковлевича. - А мы-то властны.
     Дело в том, что все наши девчонки от него без ума, млеют и блеют, как овечки, когда его видят. У них у всех по истории только пятерки. Нет, правда. Вы когда-нибудь слышали о классе, в котором учатся семнадцать девчонок и у всех пятерки по истории? Прямо неповторимое историческое чудо. Такого необыкновенного класса не отыскать во всем Советском Союзе и, может быть, даже во всем мире.
     И эта рыженькая штучка тоже уже успела схватить пятерку.
     Девчонки начали нервно хохотать и визжать. А Зинка-телепатка сказала, что сейчас она докажет, что это не совсем так, и сделала несколько шагов в мою сторону. Вот привязалась...
     - Уйди ты, надоело, - сказал я.
     - Девочки, - таинственно зашептала Зинка, - он боится.
     И действительно, я боялся. Неизвестно, что она могла еще наплести, и самое главное, что девчонки в нашем классе крикливые, они кого хочешь на смех подымут.
     - Ребята, ладно, - сказал Иван и нагнулся к нам: - Экстренное заседание пятого звена считаю открытым. Сногсшибательная новость. - Мы стояли кружком, как баскетболисты во время перерыва, склонив головы к Ивану. - Если наше звено выйдет на первое место, - продолжал Иван, - то нас всех к Октябрьским праздникам примут в комсомол.
     - Вот здорово! - сказал я.
     - Здорово, - сказала Тошка совсем уже не жеманным голосом.
     - Вырвемся? - спросил Иван.
     - Вырвемся, - ответила Ленка.
     Когда мы отошли от Ивана, Зина наклонилась ко мне и жалобно сказала:
     - Сократик, я сегодня не выучила истории.
     Не хватало того, чтобы она схватила двойку.
     - Десять минут тебе достаточно? - спросил я.
     - Достаточно, - ответила Зинка.
     - Можешь на меня положиться, - сказал я.
     Действительно, совсем было бы неплохо вырваться на первое место и вступить в комсомол. Может быть, тогда можно будет летом вместе со студентами махнуть на целину или организовать хор и рвануть на Сахалин и Камчатку - для комсомольцев все дороги открыты. Я читал в какой-то газете про такой молодежный хор. Они выучили несколько песен и поехали на Дальний Восток - их там здорово принимали. Конечно, петь - это не работать, но все-таки...
     Прозвенел звонок, и в класс вошел историк.
     Сергей Яковлевич сегодня был как картинка. В новом темно-сером костюме и синем галстуке с какими-то блестящими звездочками. Когда он повернулся ко мне спиной, я увидел, что пиджак у него с двумя длинными разрезами по бокам - писк моды! - и затылок так аккуратно подстрижен, как на фотографиях, которые выставлены в парикмахерских. Вот если бы я был такой!.. Тогда бы мы с Тошкой поговорили!..
     - Ребята, - сказал Сергей Яковлевич. - Прежде чем начать урок, я открою вам маленькую тайну... - Он помолчал. - Дело в том, что я пишу диссертацию на тему: "Новые методы ведения уроков". Понимаете, многие наши ученые изучают проблемы, как бы вас учить так, чтобы вы побольше знали... Ну, и я вот тоже решил приложить к этому руку, - скромно закончил свою речь Сергей Яковлевич.
     - Сергей Яковлевич, можно вопрос? - спросил я. Надо было выручать Зинку. - Сергей Яковлевич, а как вы относитесь к проблеме обучения во сне?
     Историк стоял возле парты Кулаковых, заложив руки в карманы, и издали был очень похож на доктора Зорге. Тошке, видно, он очень нравился, она ела его глазами.
     - Это сложная проблема, - сказал Сергей Яковлевич. - В другой раз, Палеолог.
     Зинка сделала страшные глаза. Она оглянулась и прошептала:
     - Сейчас вызовет меня.
     Это уже было опасно. Я снова встал и сказал:
     - А все же, Сергей Яковлевич?
     - Я же сказал - это в другой раз. - Сергей Яковлевич чуть повысил голос.
     Зинка опять сделала круглые глаза: эта несчастная телепатка никак не могла дочитать заданную страницу.
     - И еще одно, ребята, - снова начал Сергей Яковлевич. - У нас на уроке будет присутствовать доцент из Академии педагогических наук - Нина Романовна Байкова. Она контролирует мою диссертацию... Так что я на вас надеюсь...
     Зинка в ужасе схватилась за свою телепатическую голову, а Сергей Яковлевич подошел к дверям и громко сказал:
     - Нина Романовна, пожалуйста!
     В дверях появилась - о ужас! - женщина из нашего подъезда. Я ее знал сто тысяч лет, она жила в нашем доме на первом этаже и всегда боялась, что мы выбьем ей окно футбольным мячом, и поэтому, высунувшись в окно, часто ругала нас и грозила милицией. Мы все встали, и она оглядела класс; пришлось скорчить рожу, чтобы она не узнала меня.
     - Здравствуйте, ребята, - сказала Нина Романовна совсем не своим голосом, не сказала, а пропела. (Ее-то голос уж я знаю отлично.) - Садитесь, садитесь. - Она скромно прошла к последней парте и с трудом, смущенно улыбаясь, втиснулась в парту.
     Мы замерли... Урок начался.
     Сергей Яковлевич склонился к классному журналу и стал шарить глазами, кого бы вызвать... Видно, он колебался, видно, ему совсем не хотелось ударить лицом в грязь, чтобы подорвать свою диссертацию "Новые методы ведения уроков". Наконец он поднял голову и сказал:
     - Сулоева.
     Зинка медленно встала, оглянулась на меня и гордо пошла к доске. А я чуть не упал с парты: это же надо, это же телепатия в действии, чтение чужих мыслей на расстоянии! Все-таки я всегда был прав, когда держался от нее подальше: этак она все тайное в одну минуту сделает явным. Ее бы в разведчики, она просто пропадает в школе.
     - Сулоева, - сказал Сергей Яковлевич, - расскажи нам про поход Суворова через Альпы... Как всегда, совершенно не обязательно, чтобы ты говорила только по учебнику... Свободно, свободно преподноси материал...
     И вдруг Зинка, та самая Зинка, которая только что просила меня выручить ее и говорила, что ничего не знает, и умирала от страха, затараторила, как хорошо заряженный автомат: та-та-та! - очередь по представительнице из Академии педагогических наук; та-та-та! - снова очередь.
     Она рассказала и про Альпы, и попутно про самые высокие вершины этих расчудесных, распрекрасных гор, и про знаменитых альпинистов, которые штурмовали Монблан, и даже сколько этих храбрых альпинистов погибло, и про новый тоннель, который пробит сквозь Альпы и на двести пятьдесят километров сократил путь из Франции в Италию... И, конечно, про суворовский поход.
     Сергей Яковлевич улыбнулся. Вот что значит свободно преподнести материал, вот она, новая система в действии. И Иван улыбнулся - наше звено вырвалось на первое место.
     Я скосил глаза на представительницу. Она была довольна ответом и тоже улыбалась, на моих глазах впервые в жизни: значит, оценила нашу Зиночку.
     А Зинка тем временем, опустив долу очи, как какая-нибудь царевна морская, прошла к своему месту.
     - От лица нашего звена, - прошептал Рябов, - объявляю благодарность...
     - Чудак, - тихо ответила Зинка. - Я ведь ничегошеньки не знала... Просто прочитала мысли Сергея Яковлевича...
     У меня прямо зубы щелкнули от возмущения - ох эти девчонки, любят притворяться! Все выучила, а притворилась и из меня еще дурачка сделала.
     Мне почему-то стало чуть-чуть скучно. Все-таки обидно, когда ты всем сердцем, а из тебя делают дурачка. Другие не обижаются, когда их разыгрывают, а я почему-то обижаюсь. Я и сам поэтому никого не разыгрываю. Говорят, что я юмора не понимаю, но при чем тут юмор, когда идет просто вранье. Не ожидал я этого от Зинки.
     Сергей Яковлевич снова стал шарить по списку, но теперь я был спокоен, я знал, что все эти "поиски" - просто искусный суворовский маневр, военная стратегическая хитрость. Совершенно ясно было, что для закрепления своей полной победы он вызовет зубрилу Рябова. А Сергей Яковлевич продолжал напряженно искать, кого бы вызвать, но вот он поднял глаза...
     - Рябов, - прошептал я.
     Я тоже был неплохой телепат.
     Сергей Яковлевич услышал, что я прошептал фамилию Рябова, но притворился, что не понял.
     - Ты что там шепчешь, Палеолог? - строго спросил он.
     - Ничего, - ответил я.
     - Рябов, - вызвал Сергей Яковлевич.
     Рябов бодрым шагом вышел к доске. У него голова была круглая, как ядро от старинных пушек-мортир, какая-то историко-археологическая голова, и лицо у него было круглое, и глаза круглые.
     - Скажи мне, Рябов, чем прославил Россию Суворов? - спросил Сергей Яковлевич.
     Теперь надо было внимательно слушать, потому что я урок не очень-то хорошо выучил, а эта милая Курочка Ряба всегда шпарит точно по книге, и с его помощью можно слегка укрепить свои позиции.


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ]

/ Полные произведения / Железников В.К. / Каждый мечтает о собаке


2003-2021 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis