Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Железников В.К. / Каждый мечтает о собаке

Каждый мечтает о собаке [3/7]

  Скачать полное произведение

    - Во второй половине восемнадцатого века прославился русский полководец А.В.Суворов, - процитировал Рябов. - Многими своими успехами обязана ему Россия. Он не потерпел ни одного поражения и выиграл все сражения, в которых участвовал. Знамениты его победы во время русско-турецкой войны на реке Рымнике в 1789 - ему присвоили за них почетное наименование "Рымникский". Он прославился взятием неприступной турецкой крепости Измаил в 1790 году, знаменитым походом через Альпы во время швейцарского похода в 1799 и многими другими подвигами...
     - Хорошо, хорошо, - перебил его Сергей Яковлевич. - Достаточно... А теперь расскажи нам о Ломоносове...
     И Рябов начал, не вздохнув:
     - Михаил Васильевич Ломоносов родился в 1711 году в деревне близ города Холмогоры...
     Тут я вспомнил фильм "Сережа" и вспомнил, как "мальчишка, герой этого фильма, ревел, когда родители уезжали в эти самые Холмогоры, а его оставляли на старом месте, и он так жалобно повторял: "Хочу в Холмогоры, хочу в Холмогоры..." И мальчишка был беленький, симпатичный. Я совсем забыл про Рябова и вспомнил почему-то пацана с нашего двора, который вместо буквы "д" говорил букву "г". Однажды я его застал в подъезде, когда он дрался с кошкой, и сказал ему: "Нашел с кем драться". А он мне в ответ: "Гля кого кошка, а гля меня тигр".
     - Все возбуждало пытливую любознательность маленького Ломоносова. - Это был снова Рябов. - Северное сияние, льдины, с шумом и грохотом сталкивающиеся между собой, морской прилив и отлив. Мальчик жадно хотел учиться, а учиться было негде.
     До чего же этот Рябов трещал, у меня голова закружилась. Он так шпарил по книге, что противно было слушать. Я зевал так, что мог проглотить Сергея Яковлевича, представительницу и за компанию Рябова. Вот тогда-то наступила бы тишина.
     - С большим трудом достал он книги, очень обрадовался, - продолжал Рябов, - когда добыл учебники - грамматику и арифметику, жадно читал их и перечитывал...
     До чего же этот великий Михаило Ломоносов был жадный до всего: жадно хотел учиться, жадно читал и перечитывал учебники.
     - Достаточно, - сказал Сергей Яковлевич.
     Потом он галантно повернулся к представительнице и спросил:
     - Нина Романовна, может быть, у вас будет какой-нибудь вопрос к Рябову?
     Нина Романовна задумалась, а мы все уставились на нее: неужели она будет так жестока?
     - Скажите мне, Рябов, - у нее был такой милый голос, просто нежнейший тоненький голосок, - когда был основан город Петербург, нынешний Ленинград?
     - Только свободнее, свободнее, Рябов, - попросил Сергей Яковлевич.
     И вот тут-то Рябов дал на полную железку:
     - На Заячьем острове, близ правого берега Невы, в мае 1703 года заложили по чертежу Петра I Петропавловскую крепость. Около этой крепости на болотистых берегах Невы Петр решил основать новую столицу государства.
     И думал он:
    - вдруг завыл Рябов стихами, -
     Отсель грозить мы будем шведу,
     Здесь будет город заложен
     Назло надменному соседу.
     Так писал Пушкин об основании Петербурга в своей поэме "Медный всадник". Новая столица была основана в 1703 году и названа городом Петра - Петербургом. Позже она стала называться Санкт-Петербургом или просто Петербургом. "Санкт" - означает святой. Точный перевод названия "Санкт-Петербург" - святой Петра город.
     - Отлично, Рябов, - сказал Сергей Яковлевич. - У вас будут еще вопросы, Нина Романовна? Нет? Садись, Рябов.
     Когда же Рябов бодрым солдатским шагом прошел к своему месту, началось самое главное. Сергей Яковлевич стал возбужденно ходить по классу, поворачиваясь то к одному, то к другому ученику, и быстро говорил:
     - Смирнова, детальку про Суворова?
     - Суворов очень любил простую солдатскую пищу, - сказала Смирнова. - Особенно гречневую кашу...
     - Кулакова?
     - Где проходит огонь, там пройдет и солдат. - Она, по-моему, улыбнулась Сергею Яковлевичу. Эти девчонки из-за него готовы были идти на эшафот.
     - Матвеева?..
     - "Русак не трусак!"
     - Коршунов?
     - "Вы - орлы, вы - чудо-богатыри!" - так любил говорить солдатам Суворов.
     Ребята рвались отвечать, каждому хотелось легко и просто отличиться, каждому охота была покрасоваться, сказал три или четыре слова - и сразу в умниках... А Сергей Яковлевич улыбался, урок проходил на славу... Он был как ловкий кукольник: дернет за веревочку, кукла вскакивает и говорит именно то, что надо кукольнику...
     И тут он тыкнул в меня, и я вскочил, и все стали смотреть мне в рот, и эта представительница. А у меня в голове вдруг неизвестно откуда стала вертеться фраза: "Ненавистница футбола". Я даже испугался, что она у меня сама по себе выскочит и обидит ее, потому что, может быть, если бы под моими окнами каждый день играли в футбол, так я бы тоже таким голосом заговорил, как громкоговоритель, или завыл бы сиреной, как "скорая помощь"...
     - Ну? - Сергей Яковлевич посмотрел на меня жалобными глазами: мол, не подведи, эксперимент погубишь.
     Я хотел сказать, что я не могу так, что мне надо подумать, но в этот момент я вспомнил поговорку, вроде бы суворовскую: "Смелого штык не берет, смелого пуля боится"; я уже приготовился ею выстрелить в историка, только мне показались эти слова до обидного несправедливыми. Сколько храбрых людей погибло, а здесь вдруг такая поговорка. И Суворов, конечно, ее никогда не придумывал...
     - Суворов, - сказал я. - Суворов... - В голове завертелось, и я напрочь забыл все про Суворова; если бы меня сейчас спросили, кто такой Суворов, то я бы вообще ничего не ответил или сказал бы какую-нибудь чушь. И тут я вспомнил такую картинку: в большой железной клетке везут человека - это Пугачев... А рядом гарцует на коне офицер - это Суворов, и я сказал: - Суворов привез в железной клетке Пугачева. - Потом мне этого показалось мало, и я добавил: - Чтобы казнить его на Лобном месте в Москве...
     В классе наступила мертвая тишина, будто я сказал что-то ужасное, будто я оклеветал великого полководца и все теперь не знают, как им поступить со мной.
     Первым нашелся Сергей Яковлевич.
     - Так, - сказал он. - Этот случай был в жизни Суворова... Мрачный случай... Он потом переживал его всю жизнь... История наша не любит фальсификаций... Суворов тогда был молод, неопытен... Так. Ну а что ты еще знаешь о Суворове? О полководце Суворове, народном герое, гордости русского народа?..
     Я промолчал. Не хотелось почему-то ничего говорить, язык перестал ворочаться, и я забыл все буквы и разучился складывать их в слова.
     - О походе через Альпы?
     - ...
     - О взятии Измаила?
     - ...
     - О взятии Константинополя?
     - ...
     - Я вынужден буду тебе поставить двойку, - сказал Сергей Яковлевич, четким шагом подошел к учительскому столу и влепил мне двойку.
     И наше звено благодаря мне шарахнулось на последнее место. Я покосился на представительницу, она что-то писала в толстую тетрадь. Потом подняла глаза, и наши взгляды встретились.
     По-моему, она меня узнала, потому что на секунду превратилась в "ненавистницу футбола". А когда проходила мимо меня, даже укоризненно покачала головой. Определенно узнала. Теперь разнесет по всему двору. Но это все было ерундой по сравнению с тем, что случилось дальше...
     Не успела захлопнуться дверь за Сергеем Яковлевичем и его спутницей, как Иван подскочил ко мне и, еле сдерживаясь, почти закричал:
     - Ну, что ты скажешь в свое оправдание?
     - Иван, ты потише можешь? - попросил я. - Я тебе потом все объясню.
     - Ах, какой нежный, он боится огласки! - снова в полный голос сказал Иван. - Размазня... Всех подвел.
     Глаза у него стали какие-то чужие и даже потеряли свой цвет. Обычно они у него, как у Тошки, синие, а тут как-то побелели.
     - Да брось, Иван, - сказал я. - Да я... да я... завтра исправлю двойку. Иван, я же не хотел. - Я захохотал, решил превратить все в шутку. - Ты же не знаешь самого главного... Эта представительница из академии, Нина Романовна, из нашего дома... Страшная женщина, она все время нас гоняет, потому что мы под ее окнами играем в футбол. Ну, я как увидел ее, испугался, решил: сейчас она на мне отыграется, и все сразу из головы выскочило. Ты не знаешь этой женщины... - Хохотал прямо до слез, а он смотрел на меня по-прежнему чужими глазами и совсем не смеялся.
     - Слушай, малютка Сократик, ты просто дурачок какой-то, - сказал Иван.
     Честно, этого я не ожидал. Зачем он так унижает меня? Подошел бы и высказал все потихоньку, а то орет на весь класс. Он бы еще на всю школу заорал. А тем временем все наши столпились вокруг нас, и даже кое-кто из чужих, и в первых рядах, конечно, торчала шарообразная голова вездесущего Рябова. И все уставились на меня, и те, кто собирался выйти в коридор, повернули оглобли обратно. Интересно, неразлучные друзья и вдруг крики и драка.
     - И не подумаю исправлять, - сказал я.
     А все-все смотрели на меня. Тошка, та прямо развернулась в мою сторону. Против ее Ивана, ах, ах, ах!
     - Нет, вы слышите? - возмутился Иван. - Вы все слышали?.. Ничего, мы тебя проучим...
     - Но ведь я правду сказал про Суворова, а он придрался, - сказал я.
     - Ну и что? - ответил Иван. - Кто тебя за язык тянул при посторонних?
     - Выходит, на правде далеко не уедешь, - сказал я. - Выходит, для своих одна правда, а для посторонних другая? Здорово у тебя получается.
     - Еще один воспитатель на мою бедную голову... Ребята, видали вы этого правдолюбца-двоечника? - Иван засмеялся своей остроте. - Вот мы вышибем тебя из звена, тогда поплачешь.
     - Точно, - подхватил Рябов. - Правдолюбец-двоечник. Типичный ты, братец, Хлестаков. Без царя в голове и одет по последней моде.
     Все, конечно, стали хохотать. А Иван, вместо того чтобы одернуть Рябова, тоже засмеялся. 9
     После уроков я первым выскочил во двор, чтобы перехватить Ивана и объясниться с ним с глазу на глаз.
     За двойку, пожалуйста, казните меня, но не за правду.
     Сел на скамейку и стал ждать. Небрежно так постукивал рукой по спинке скамейки, изображая полное безразличие, хотя от напряжения внутри все дрожало.
     Другие скажут, из-за какой-то ерунды волноваться в наше время, но для меня это не легко и не просто. Из-за чего же тогда надо волноваться в наше время, если не из-за этого?! Это же самый принципиальный вопрос.
     Я ему все равно докажу свою правоту. Я уже кое-какие слова придумал: когда заранее придумаешь, всегда надежнее.
     "Выходит, ты считаешь, что победу можно завоевывать любыми средствами?" - спрошу я его.
     Он ответит, конечно, утвердительно.
     "Выходит, победителей не судят, Ванечка?"
     "Ну, предположим", - ответит он.
     "А ты знаешь, дорогой друг, кто так поступает?"
     "Интересно, кто же?" - наивно переспросит он.
     Он любит прикидываться наивным, это у них с Тошкой общее. Вообще чувствуется, что она на него плохо влияет.
     "Фашисты!" Если я захочу, я умею убить фактом.
     Наконец толпа ребят схлынула. Прошли все наши: и Рябов, и Зинка, и Тошка, а потом только появился Иван. Но он был не один. К нему пристала Ленка Попова. Я ему помахал рукой, но он скользнул глазами мимо меня и прошел, и что-то рассказывает ей, рассказывает... А она идет с ним рядом, размахивая своей новенькой синей сумкой на длинном ремне. Видно, считает, что очень у нее это красиво получается.
     Я подумал, что Иван меня не заметил, и крикнул:
     - Эй, Иван!
     Он даже не оглянулся, а Ленка оглянулась, не выдержала, что-то сказала ему, и они пошли дальше.
     Я пошел за ними. Надо было все же поговорить с Иваном.
     И тут меня нагнал Эфэф. На улице он совсем не такой, как в классе. В классе он какой-то громкий и уверенный, а на улице превращается в обыкновенного человека небольшого роста, худенького. И пальто у него старое, вроде моего, и кепка со сломанным козырьком.
     Он, конечно, великолепно видел, кто шел впереди нас, видел эту стриженую Ленку Попову, с ее распрекрасной синей сумкой, и Ивана Кулакова, который всеми силами старался ее развеселить, а иначе почему он так размахивал руками и так увлекся разговором, что столкнулся с прохожим. Значит, забыл обо всем на свете. А сам говорил: "Я твой лучший друг. Я за мужскую дружбу".
     Ничего не скажешь, здорово получилось. Только на днях я ему расписывал, какая у нас надежная дружба с Иваном, а сегодня он видит эту любопытную картинку.
     - Что ты такой печальный? - спросил Эфэф.
     - Я? Наоборот, я очень веселый.
     - Незаметно.
     - А у меня внутренний смех.
     - Внутренний смех всегда печальный, - сказал Эфэф. - Это я по себе знаю. Если меня кто-нибудь обидит, то я, чтобы заглушить эту обиду, смеюсь над собой.
     - И помогает? - спросил я.
     - Нет. Не помогает, - сказал он и вдруг добавил: - А женщины... женщины, так же, впрочем, как и мужчины, бывают иногда очень плохими: трусливыми, подлыми, плохими товарищами, но чаще, почти всегда, бывают прекрасными. Нежными, умными, преданными.
     Он замолчал. Мне показалось, что он не просто так замолчал, а от собственных слов, что-то вспомнил. Какую-нибудь прекрасную, нежную, умную и преданную. Я внимательно посмотрел на него. Он смутился и как-то необычно улыбнулся уголками губ и глазами. Ясно, что я отгадал.
     - А что ты скажешь о женах декабристов? - торопливо спросил Эфэф.
     Нечего сказать, сравнил: жена, например, декабриста Трубецкого, которая пошла за своим мужем на каторгу, - и вдруг Ленка Попова.
     Что-то старик не туда заехал. Ленка Попова, стриженая штучка с модной сумочкой, фик-фок на один бок, актрисуля для первоклашек: "Зайка серенький, зайка беленький пошел прогуляться в лесочек", - и Трубецкая?!
     - При чем тут жены декабристов? - возмутился я.
     - А при том, - ответил Эфэф. - Ты подумай и сам догадаешься, при чем...
     Была у него такая привычка - сказать что-нибудь непонятное, поставить человека в тупик и замолчать.
     Это он меня воспитывал: очень он любил заставлять нас думать.
     А Ивану и горя мало. Идет себе, болтает о чем попало с Ленкой. Нет, я ни за что не буду думать и не поддамся воспитанию. Не хочу, и все. Не буду Ленку Попову сравнивать с женой Трубецкого.
     Ох, до чего тошно стало! Сразу вспомнилось все самое плохое. Вспомнил, как дед вчера опять весь вечер повторял яро свою доброту и про нашу бестолковость и грозился нам с матерью показать, как надо жить. Мне даже хотелось подойти и треснуть по его телевизору, так он мне надоел со своей добротой.
     Мы шли молча по переулку, а Иван и эта "княгиня Трубецкая" все еще маячили впереди нас. Я покосился на Эфэф - если смотреть на него с правой стороны, то около уха у него виден шрам - и приготовился убить его фактом. Он сам любит повторять, что "в оценке объективной истины факты - вещь положительная".
     Значит, я решил убить его фактом, чтобы он не сравнивал больше наших девчонок с женами декабристов. Решил привести пример с Зинкой, с ее поведением на уроке истории. Я уже открыл рот, чтобы преподнести ему эту современную историю о коварстве, но около нас резко затормозила машина, и шофер ее, толстый лысый дядя в кожаной куртке как сумасшедший, чуть не сбив меня с ног, налетел на Эфэф.
     - Федька! - кричал он, обнимая Эфэф. - Федька Долгоносик! - И прибавил ласково: - Милый мой Федька Долгоносик... На ногах... - Почти после каждого слова он ударял его по плечу, словно проверял на прочность. - Рад тебя видеть... Сколько же ты пролежал? - И снова ласково прибавил: - Милый мой...
     - Три года, - ответил Эфэф каким-то странным голосом, и нижняя губа у него стала еле заметно дрожать.
     Если бы я не знал его, как себя, то решил бы, что он готов расплакаться, так разволновался от этой встречи.
     - А я, признаться, думал, что ты после этой аварии не оправишься, - сказал шофер.
     Это было что-то новое из биографии Эфэф. Оказывается, он раньше был шофером и попал в аварию. Мне поэтому хотелось услышать продолжение их разговора, но тут я увидел, что Иван прошел мимо своего дома и свернул в Ленкин переулок.
     - Федор Федорович, до свидания, - сказал я и, не дождавшись ответа, побежал догонять Ивана.
     Я сразу забыл и про шофера и про Эфэф.
     Интересно было, чем это все кончится? Может быть, она позовет его в гости на чашку чая?!
     Я влетел в Ленкин переулок, и теперь они, милые голубки, сизокрылый голубь Иван и пестрокрылая голубка Елена, прыгали у меня перед глазами. Он шел степенно, все же хватало выдержки. А она, от радости что ли, крутила свою сумку, как крутит свой молот перед броском олимпийский чемпион Ромуальд Клим. Честное слово, она отнимет у него рекорд.
     Эх, Иван, Иван... Такой пустяк не можешь простить товарищу. Да если ты только пожелаешь, я завтра же получу по истории пятерку. Просто стану биографом Суворова и в лучшем виде опишу все его подвиги во славу родины. А если хочешь, я извинюсь перед Сергеем Яковлевичем и буду до конца моих школьных дней его учеником. Лучше, чем эти влюбленные визжалки.
     В конце концов, я не возражаю против Ленки. Она совсем неплохой человек, и я ее знаю уже семь лет. Она даже как-то со мной и с моим отцом ходила в зоопарк и потеряла там свои варежки, и руки у нее от холода стали красными-красными. И тогда я ей отдал свои, хотя без варежек мне было холодно. Честно, отдал. А на большом пальце в моих варежках была дырка, и она все время высовывала в эту дырку палец, и мы хохотали.
     Потом я заболел скарлатиной, и Ленка каждый день приходила к нашим дверям и что-нибудь оставляла для меня. Оставила машину "ЗИЛ-110". Привязала к дверной ручке. Потом лото. А потом принесла две книги: сказки Андерсена и "Голубую чашку" Гайдара.
     Хорошие были книги, жалко их было сжигать, когда я поправился. Но отец сказал, что это необходимо, а то придут ко мне ребята в гости, возьмут эти книги в руки и заболеют.
     Когда книги факелом пылали в тазу, я все думал про людей, что жили в этих книгах. Они были для меня как живые, эти люди, горящие на костре...
     Когда я вышел на Арбат и проходил мимо трикотажного магазина, оттуда выскочила продавщица, та самая скандалистка, с башней на голове, и почти протаранила меня, но даже не подумала извиниться. Только на секунду я увидел ее глаза, по-моему, она плакала. Интересно, почему?
     Я прошел мимо своих ворот и поплелся дальше по Арбату. Может быть, она кого-нибудь незаслуженно обидела, как меня, а он ее отругал, и теперь она рыдала. Так ей и надо, пусть других не оскорбляет.
     Она шла, низко опустив голову, и я прибавил шагу, чтобы догнать ее. Хотелось посмотреть, чем кончится это представление.
     Вижу, один мужчина на нее оглянулся, потом какая-то сердобольная женщина. Значит, думаю, она еще рыдает.
     Она свернула в подъезд дома около магазина "Военная книга", и я заглянул в него: она стояла около телефона-автомата и смотрелась в зеркальце.
     - Вы звонить? - спросил я.
     Она оглянулась, щеки у нее были в темных ручейках от слез: потекла краска с подкрашенных ресниц, и теперь она платком терла щеки. Она ничего не ответила и отошла в сторону. Непонятно было, узнала она меня или нет? Для видимости снял трубку, повернулся к ней спиной и стал крутить диск.
     Тем временем эта плакса-вакса оттерла щеки и вышла из подъезда. И я следом за ней. Догнал ее и пошел рядом. Пусть знает, что она негодна.
     Идем рядом, почти нога в ногу. Она в легоньких домашних тапочках - видно, так поспешно выскочила из магазина, что забыла переодеть туфли.
     - Вы меня узнали? - спросил я. - У нас был с вами такой приятный разговорчик... - Надо было ее как-то рассмешить.
     - Отстань, - сказала она и прибавила шаг.
     "Значит, узнала", - подумал я и снова догнал ее.
     - А вы знаете, зачем я хожу в ваш магазин?
     Она не слушала меня, вытащила платочек из кармана и вытерла свой отсыревший нос.
     Я еле успевал за ней, это был какой-то кросс, точно мы ставили рекорд в спортивной ходьбе по пересеченной местности.
     - В вашем доме когда-то жил А.С.Пушкин, - чтобы втянуть ее в разговор, сказал я. - Слыхали про такого?
     Она промолчала.
     - Ну вот я придумал, что именно в вашем магазине была его комната...
     Она снова промолчала, мрачная была. Вероятно, разочаровалась в жизни.
     - Я вчера двойку получил по истории и из-за этого поругался с другом. У нас там соревнование, а я всех подвел...
     По-моему, я ей здорово надоел, вечно я лезу в чужие дела. Пора было уходить.
     Мы как раз дошли до тоннеля, который идет от гостиницы "Националы" к Музею В.И.Ленина, и я остановился. Она стала спускаться в тоннель, прошла один лестничный пролет, оглянулась и замедлила шаг, точно поджидала меня... Я в одну секунду подскочил к ней, значит, не зря я так долго за ней шел, и мы спустились в тоннель.
     А этот тоннель длиннющий, самый длинный в Москве: идешь, идешь и никак не дойдешь до конца. Там, в этом тоннеле, и цветы продают, и газеты, и какой-то старикашка пристроился с лотерейными билетами и кричал, зазывая покупателей, обещая крупный выигрыш.
     И вдруг в тоннеле погас свет и стало темно-темно, и все люди начали громко разговаривать, окликая друг друга. И я тут же ее потерял, мою попутчицу. Хотел крикнуть, но я ведь даже не знал ее имени. Кто-то завыл, конечно, нарочно, а старикашка продавец завопил, чтобы никто не смел брать лотерейные билеты.
     Я подумал, что, может быть, на самом деле его грабят, решил подойти поближе, зацепился за чью-то ногу и упал.
     Конечно, когда зажгли свет, ее уже не было. И так легко потеряться, а тут еще тоннелей понастроили...
     Домой я возвращался тоже пешком - в кармане не оказалось ни одной монеты. 10
     Я бесшумно открыл дверь, чтобы войти в нашу квартиру, и сразу услышал чужой голос, который довольно громко рассказывал маме какую-то смешную историю. Он, можно сказать, не рассказывал, а декламировал, как диктор телевидения, и мама хохотала, значит, он все же добрался до нас.
     Потом я увидел на вешалке его пальто. Я хлопнул дверью посильнее, и смех сразу оборвался, словно эта дверь прищемила ему язык.
     Ко мне навстречу вылетела мама. Она была в летнем голубом платье, видно, считала его самым нарядным, хотя оно было и не по сезону.
     - А, наконец-то, - сказала мама. - Явление второе: те же и Сократик.
     Она зачем-то стала стягивать с меня пальто, точно я сам разучился это делать, потом схватила за руку и хотела тут же втащить в комнату, чтобы представить этому великому герцогу. Но я вырвался и пошел мыть руки. Одним ухом при этом я прислушивался к словам, которые доносились из комнаты. Они там продолжали хихикать, правда, не так громко.
     Всему миру было понятно, хотя мама и сказала мне: "А, наконец-то", что в этой комнате смеха третий был лишний. Но я вытер руки и пошел в комнату. Еще неизвестно, кто лишний, может быть, этим третьим окажусь не я, а кое-кто другой...
     Он сидел на диване, положив ногу на ногу. Волосы у него были седые, хотя лицо не старое, а нос широкий, придавленный, без переносицы, как у боксера. В общем, он был не красавец, и непонятно было, почему мать влюбилась в него. При моем появлении он вскочил и вытянулся, как солдат перед генералом, по струнке, и протянул мне руку.
     - Меня зовут Геннадий Павлович, - раздельно сказал он.
     Так обычно разговаривают с маленькими: "А вот это, малыш, кошка. Осторожнее, она царапается".
     Я промолчал, решил, что ему моя биография известна уже во всех подробностях. Как меня зовут, когда я родился, когда произнес первое слово и какой я был хорошенький в младенческом возрасте. Так что не к чему распространяться.
     - Есть хочешь? - спросила мама.
     От волнения она даже заикнулась.
     - Нет, - гордо ответил я и прошел к своему столу.
     Сел к ним спиной и стал медленно вытаскивать из ящика стола учебники, хотя уроки совсем не хотелось делать. Достал физику и бросил ее с лоту на стол, она треснулась, но не очень. Тогда я достал литературу, поднял ее повыше и шмякнул об стол; она потолще физики и треснулась посильнее.
     За моей спиной наступила тишина. Можно было подумать, что они разговаривают по азбуке глухонемых, заранее изучили эту азбуку, чтобы специально разговаривать за моей спиной.
     - Сократик, - услышал я наконец голос матери, он донесся до меня откуда-то с другого конца земли. - Мы тебе не будем мешать, если Геннадий Павлович мне немного подиктует?
     - Пожалуйста, - сказал я и шлепнул по столу самым тяжелым учебником - зоологией. Это уже был настоящий взрыв.
     Он что-то потихоньку начал читать ей про коров и про удои, про жирность молока и про телят...
     Я встал и пошел к телефону, чтобы они не подумали, что мне очень интересны их разговоры. Решил позвонить Ивану, но к телефону подошел какой-то мужчина, видно, сам знаменитый летчик, и пришлось повесить трубку. Тогда я позвонил Ленке Поповой, может быть, она мне скажет что-нибудь об Иване. А может быть, она даже проговорится, что Иван переживал ссору со мной.
     Она сама подлетела к телефону и сказала взрослым голосом:
     - Да, говорите.
     Если бы я ее не знал, эту стриженую штучку, то подумал бы, что ей лет двадцать.
     - Привет, - сказал я. - Это я.
     - Ты? - Она замолчала, я не хотел ее обманывать, но сразу понял: она приняла меня за Ивана, потому что на всей земле только он один для нее и существовал.
     - Я, - ответил я. - Представляешь, мне уже звонил этот балбес Сократик.
     Она помолчала, потом сказала:
     - Знаешь что, ты из меня дурочку не сделаешь. Я тебя сразу узнала. Нечего меня разыгрывать.
     - А я и не думал разыгрывать, - сказал я. - Ну, что там Иван говорил про меня?
     - Что ты у меня спрашиваешь? - сказала она. - У него и спроси.
     Ах, какая она гордая, уже задается!
     В это время я услыхал, что мамина машинка перестала стучать, и сказал нарочно громко, почти закричал в трубку:
     - Ленка, а ты не знаешь, как по-латыни будет "корова"?
     - Чего, чего? - не поняла Ленка. - Ты что, совсем-совсем?..
     Не попрощавшись, я повесил трубку, вернулся в комнату и стал ждать, когда он уйдет. По-моему, я довольно ясно высказался, когда спросил у Ленки про корову. Но он сидел, как у себя дома, и не думал уходить.
     Мне захотелось есть. Только признаться в этом я боялся, а то еще мама, чего доброго, и его пригласит, и будет у нас такой милый семейный чай и разговоры про погоду, про то, как я учусь, и про то, что наше сельское хозяйство по-прежнему отстает, так сказать, разговор по специальности.
     Я посмотрел на учебники, которые валялись на столе, и мне очень захотелось снова поднять их и с треском бросить на стол. Но я все же утерпел: жалко было мать. Чтобы как-то успокоиться, стал перебирать марки. Потом полез в стол и натолкнулся на альбом с фотографиями. Достал его и стал листать.
     На первой странице этого альбома фотографии папы и мамы. Папа совсем молодой, на петлицах у него два кубика, два квадратика, эти петлицы и кубики носили еще до войны. А мама на фотографии еще девочка, лет восьми. Под фотографиями рукой отца написано: "1941 год". У нас фотографии в альбоме все по годам разложены. Потом я стал листать дальше и увидел маму постарше и совсем еще не старого деда. Под фотографией стояло: "1943 год".
     А потом я увидел ту знаменитую фотографию отца, где он стоит у подбитого фашистского танка. Он улыбается, видно, доволен, но лицо у него усталое, и глаза усталые, и он небритый. И тут я понял, как мне его не хватает.
     Я вытащил фотографию из альбома и кнопками прикрепил к стене, над столом. Пусть висит, пусть я буду его видеть каждый день. И мать пусть его видит. Может быть, тогда она поймет, что поступает как предатель.
     Я почувствовал, что этот стоит позади меня. Я так увлекся, что не слышал, как он подошел ко мне. Хотел, видно, что-то сказать, наладить со мной контакт, но натолкнулся глазами на фотографию отца, и проглотил язык. Он долго смотрел на фотографию, а потом сказал:
     - "Тигр".
     Я промолчал, нечего было мне с ним пускаться в разговоры.
     - Немецкий танк марки "Тигр", - сказал он.
     Я снова промолчал.
     Тогда он наконец понял, что он здесь лишний, попрощался со мной и матерью и ушел. Мы остались одни. И тогда она подошла и включила телевизор, как будто это было сейчас самое нужное. По телевизору показывали мультфильм для маленьких: "Как котенку построили дом".
     - Ты что, не хочешь, чтобы Геннадий Павлович к нам приходил? - спросила мама.
     Она повернулась ко мне лицом, загородив телевизор, и из-за ее спины кто-то противно мяукал котенком. Настоящий котенок в жизни не будет так орать. Она ждала, что я ей отвечу. Но я промолчал, это и так было понятно.
     - Нет, ты ответь мне: почему?
     В это время в дверь позвонили. Я открыл. Передо мной стояла Зинка Сулоева. Она и раньше ко мне приходила, и я уже привык к этому, и я к ней иногда захаживал, но сейчас я ее совсем не ожидал.
     - Добрый вечер, Сократик. (До чего она была вежлива, уму непостижимо.) Можно мне войти? - спросила она.
     Я все еще стоял в дверях, загораживая Зинке дорогу. Все еще думал о матери и не совсем понимал, что делал.
     - Входи, - сказал я.
     Когда она снимала пальто, мимо нас проскочила мама. Зинка даже не успела с ней как следует поздороваться. Закричала свое "здравствуйте" ей в спину и удивленно, изучающе посмотрела на меня.


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ]

/ Полные произведения / Железников В.К. / Каждый мечтает о собаке


2003-2021 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis