Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Салтыков-Щедрин М.Е. / Господа Головлевы

Господа Головлевы [7/21]

  Скачать полное произведение

    - Однако ж, вы тоже... головорезы!
     - Нет, вы представьте на другой день его удивленье! Просвира, да еще с маслом!
     - Чай, на порядках досталось вам!
     - Ничего... Только целый день плевался и все словно про себя говорил: шельмы! Ну, мы, разумеется, на свой счет не приняли. А ведь он, бабушка, вас боится!
     - Чего меня бояться... не пугало, чай!
     - Боится - это верно; думает, что вы проклянете его. Он этих проклятиев - страх как трусит!
     Арина Петровна задумывается. Сначала ей приходит на мысль: а что, ежели и в самом деле... прокляну? Так-таки возьму да и прокляну... прроклинаю!! Потом на смену этой мысли поступает другой, более насущный вопрос: что-то Иудушка? какие-то проделки он там, наверху, проделывает? так, чай, и извивается! Наконец ее осеняет счастливая мысль.
     - Володя! - говорит она, - ты, голубчик, легонький! сходил бы потихоньку да подслушал бы, что у них там?
     - С удовольствием, бабушка.
     Володенька на цыпочках направляется к дверям и исчезает в них.
     - Как это вы к нам сегодня надумали? - начинает Арина Петровна допрашивать Петеньку.
     - Мы, бабушка, давно собирались, а сегодня Улитушка прислала с нарочным сказать, что доктор был и что не нынче, так завтра дядя непременно умереть должен.
     - Ну, а насчет наследства... был у вас разговор?
     - Мы, бабушка, целый день все об наследствах говорим. Он все рассказывает, как прежде, еще до дедушки было... даже Горюшкино, бабушка, помнит. Вот, говорит, кабы у тетеньки Варвары Михайловны детей не было - нам бы Горюшкино-то принадлежало! И дети-то, говорит, бог знает от кого - ну, да не нам других судить! У ближнего сучок в глазу видим, а у себя и бревна не замечаем... так-то брат!
     - Ишь ведь какой! Замужем, чай, тетенька-то была; коли что и было - все муж прикрыл!
     - Право, бабушка. И всякий раз, как мы мимо Горюшкина едем, всякий-то раз он эту историю поднимает! И бабушка Наталья Владимировна, говорит, из Горюшкина взята была - по всем бы правам ему в головлевском роде быть должно; ан папенька, покойник, за сестрою в приданое отдал! А дыни, говорит, какие в Горюшкине росли! По двадцати фунтов весу - вот какие дыни!
     - Уж в двадцать фунтов! чтой-то я об таких не слыхивала! Ну, а насчет Дубровина какие его предположения?
     - Тоже в этом роде. Арбузы да дыни... пустяки все! В последнее время, впрочем, все спрашивал: а как вы, детки, думаете, велик у брата Павла капитал? Он, бабушка, уж давно все вычислил: и выкупной ссуды сколько, и когда имение в опекунский совет заложено, и сколько долгу уплачено... Мы и бумажку видели, на которой он вычисления делал, только мы ее, бабушка, унесли... Мы его, бабушка, этой бумажкой чуть с ума не свели! Он ее в стол положит, а мы возьмем да в шкап переложим; он в шкапу на ключ запрет, а мы подберем ключ да в просвиры засунем... Раз он в баню мыться пошел, - смотрит, а на полке бумажка лежит!
     - Веселье у вас там!
     Возвращается Володенька; все глаза устремляются на него.
     - Ничего не слыхать, - сообщает он шепотом, - только и слышно, что отец говорит: безболезненны, непостыдны, мирны, а дядя ему: уйди, кровопивец!
     - А насчет "распоряжения"... не слыхал?
     - Кажется, было что-то, да не разобрал... Очень уж,, бабушка, плотно отец дверь захлопнул. Жужжит - и только. А потом дядя вдруг как крикнет: "у-уй-дди!" Ну, я поскорей-поскорей, да и сюда!
     - Хоть бы сиротам... - тоскует в раздумье Арина Петровна.
     - Уж если отцу достанется, он, бабушка, никому ничего не даст, - удостоверяет Петенька, - я даже так думаю, что он и нас-то наследства лишит.
     - Не в могилу же с собой унесет?
     - Нет, а какое-нибудь средство выдумает. Он намеднись недаром с попом поговаривал: а что, говорит, батюшка, если бы вавилонскую башню выстроить - много на это денег потребуется?
     - Ну, это он так... может, из любопытства...
     - Нет, бабушка, проект у него какой-то есть. Не на вавилонскую башню, так в Афон пожертвует, а уж нам не даст!
     - А большое, бабушка, у отца имение будет, когда дядя умрет? - любопытствует Володенька.
     - Ну, это еще богу известно, кто прежде кого умрет.
     - Нет, бабушка, отец наверно рассчитывает. Давеча, только мы до дубровинской ямы доехали, он даже картуз снял, перекрестился: слава богу, говорит, опять по своей земле поедем!
     - Он, бабушка, все уж распределил. Лесок увидал: вот, говорит, кабы на хозяина - ах, хорош бы был лесок! Потом на покосец посмотрел: ай да покосец! смотри-ка, смотри-ка стогов-то что наставлено! тут прежде конный заводец был.
     - Да, да... и лесок и покосец - все ваше, голубчики, будет! - вздыхает Арина Петровна, - батюшки! да, никак, на лестнице-то скрипнуло!
     - Тише, бабушка, тише! Это он... яко тать в нощи... у дверей подслушивает.
     Наступает молчание; но тревога оказывается ложною. Арина Петровна вздыхает и шепчет про себя: ах, детки, детки! Молодые люди в упор глядят на сироток, словно пожрать их хотят; сиротки молчат и завидуют.
     - А вы, кузина, мамзель Лотар видели? - заговаривает Петенька.
     Аннинька и Любинька взглядывают друг на друга, точно спрашивают, из истории это или из географии.
     - В "Прекрасной Елене"... она на театре Елену играет.
     - Ах да... Елена... это Парис? "Будучи прекрасен и молод, он разжег сердца богинь"... Знаем! знаем! - обрадовалась Любинька.
     - Это, это самое и есть. А как она: cas-ca-ader, ca-as-ca-der выделывает... прелесть!
     - У нас давеча доктор все "кувырком" пел.
     - "Кувырком" - это покойная Лядова... вот, кузина, прелесть-то была! Когда умерла, так тысячи две человек за гробом шли... думали, что революция будет!
     - Да ты об театрах, что ли, болтаешь? - вмешивается Арина Петровна, - так им, мой друг, не по театрам ездить, а в монастырь...
     - Вы, бабушка, все нас в монастыре похоронить хотите! - жалуется Аннинька.
     - А вы, кузина, вместо монастыря-то, в Петербург укатите. Мы вам там все покажем!
     - У них, мой друг, не удовольствия на уме должны быть, а божественное, - продолжает наставительно Арина Петровна.
     - Мы их, бабушка, в Сергиеву пустынь на лихаче прокатим, - вот и божественное будет!
     У сироток даже глазки разгорелись и кончики носиков покраснели при этих словах.
     - А как, говорят, поют у Сергия! - восклицает Аннинька.
     - Сем уж, кузина, возьмите. Трисвятую песнь припевающе - даже отец так не споет. А потом мы бы вас по всем трем Подьяческим покатали.
     - Мы бы вас, кузина, всему-всему научили! В Петербурге ведь таких, как вы, барышень очень много: ходят да каблучками постукивают.
     - Разве что этому научите! - вступается Арина Петровна, - уж оставьте вы их, Христа ради... учители! Тоже учить собрались... наукам, должно быть! Вот я с ними, как Павел умрет, в Хотьков уеду... и так-то мы там заживем!
     - А вы все сквернословите! - вдруг раздалось в дверях.
     Посреди разговора никто и не слыхал, как подкрался Иудушка, яко тать в нощи. Он весь в слезах, голова поникла, лицо бледно, руки сложены на груди, губы шепчут. Некоторое время он ищет глазами образа, наконец находит и с минуту возносит свой дух.
     - Плох! ах, как плох! - наконец восклицает он, обнимая милого друга маменьку.
     - Неужто уж так?
     - Очень-очень дурен, голубушка... а помните, каким он прежде молодцом был!
     - Ну, когда же молодцом... что-то я этого не помню!
     - Ах нет, маменька, не говорите! Всегда он... я как сейчас помню, как он из корпуса вышел: стройный такой, широкоплечий, кровь с молоком... Да, да! Так-то, мой друг маменька! Все мы под богом ходим! сегодня и здоровы, и сильны, и пожить бы, и пожуировать бы, и сладенького скушать, а завтра...
     Он махнул рукой и умилился.
     - Поговорил ли он, по крайней мере?
     - Мало, голубушка; только и молвил: прощай, брат! А ведь он, маменька, чувствует! чувствует, что ему плохо приходится!
     - Будешь, батюшка, чувствовать, как грудь-то ходуном ходит!
     - Нет, маменька, я не об том. Я об прозорливости; прозорливость, говорят, человеку дана; который человек умирает - всегда тот зараньше чувствует. Вот грешникам - тем в этом утешенье отказано.
     - Ну-ну! об "распоряжении" не говорил ли чего?
     - Нет, маменька. Хотел он что-то сказать, да я остановил. Нет, говорю, нечего об распоряжениях разговаривать. Что ты мне, брат, по милости своей, оставишь, я всему буду доволен, а ежели и ничего не оставишь - и даром за упокой помяну! А как ему, маменька, пожить-то хочется! так хочется! так хочется!
     - И всякому пожить хочется!
     - Нет, маменька, вот я об себе скажу. Ежели господу богу угодно призвать меня к себе - хоть сейчас готов!
     - Хорошо, как к богу, а ежели к сатане угодишь?
     В таком духе разговор длится и до обеда, и во время обеда, и после обеда. Арине Петровне даже на стуле не сидится от нетерпения. По мере того, как Иудушка растабарывает, ей все чаще и чаще приходит на мысль: а что, ежели... прокляну? Но Иудушка даже и не подозревает того, что в душе матери происходит целая буря; он смотрит так ясно и продолжает себе потихоньку да полегоньку притеснять милого друга маменьку своей безнадежною канителью.
     "Прокляну! прокляну! прокляну!" - все решительнее да решительнее повторяет про себя Арина Петровна. x x x
     В комнатах пахнет ладаном, по дому раздается протяжное пение, двери отворены настежь, желающие поклониться покойному приходят и уходят. При жизни никто не обращал внимания на Павла Владимирыча, со смертью его - всем сделалось жалко. Припоминали, что он "никого не обидел", "никому грубого слова не сказал", "ни на кого не взглянул косо". Все эти качества, казавшиеся прежде отрицательными, теперь представлялись чем-то положительным, и из неясных обрывков обычного похоронного празднословия вырисовывался тип "доброго барина". Многие в чем-то раскаивались, сознавались, что по временам пользовались простотою покойного в ущерб ему, - да ведь кто же знал, что этой простоте так скоро конец настанет? Жила-жила простота, думали, что ей и веку не будет, а она вдруг... А была бы жива простота, - и теперь бы ее накаливали: накаливай, робята! что дуракам в зубы смотреть! Один мужичок принес Иудушке три целковых и сказал:
     - Должок за мной покойному Павлу Владимирычу был. Записок промежду нас не было - так вот!
     Иудушка взял деньги, похвалил мужичка и сказал, что он эти три целковых на маслице для "неугасимой" отдаст.
     - И ты, дружок, будешь видеть, и все будут видеть, а душа покойного радоваться будет. Может, он что-нибудь и вымолит там для тебя! Ты и не ждешь - ан вдруг тебе бог счастье пошлет!
     Очень возможно, что в мирской оценке качеств покойного неясно участвовало и сравнение. Иудушку не любили. Не то чтобы его нельзя было обойти, а очень уж он пустяки любил, надоедал да приставал. Даже земельные участки немногие решались у него кортомить, потому что он сдаст участок, да за каждый лишний запаханный или закошенный вершок, за каждую пропущенную минуту в уплате денег сейчас начнет съемщика по судам таскать. Многих он так-то затаскал и сам ничего не выиграл (его привычку кляузничать так везде знали, что, почти не разбирая дел, отказывали в его претензиях), и народ волокитами да прогулами разорил. "Не купи двора, а купи соседа", говорит пословица, а у всех на знати, каков сосед головлевский барин. Нужды нет, что мировой тебя оправит, он тебя своим судом, сатанинским, изведет. И так как злость (даже не злость, а скорее нравственное окостенение), прикрытая лицемерием, всегда наводит какой-то суеверный страх, то новые "соседи" (Иудушка очень приветливо называет их "соседушками") боязливо кланялись в пояс, проходя мимо кровопивца, который весь в черном стоял у гроба с сложенными ладонями и воздетыми вверх глазами.
     Покуда покойник лежал в доме, домашние ходили на цыпочках, заглядывали в столовую (там, на обеденном столе, был поставлен гроб), качали головами, шептались. Иудушка притворялся чуть живым, шаркал по коридору, заходил к "покойничку", умилялся, поправлял на гробе покров и шептался с становым приставом, который составлял описи и прикладывал печати. Петенька и Володенька суетились около гроба, ставили и задвигали свечки, подавали кадило и проч. Аннинька и Любинька плакали и сквозь слезы тоненькими голосами подпевали дьячкам на панихидах. Дворовые женщины, в черных коленкоровых платьях, утирали передниками раскрасневшиеся от слез носы.
     Арина Петровна, тотчас же, как последовала смерть Павла Владимирыча, ушла в свою комнату и заперлась там. Ей было не до слез, потому что она сознавала, что сейчас же должна была на что-нибудь решиться. Оставаться в Дубровине она и не думала... "ни за что!" - следовательно, предстояло одно: ехать в Погорелку, имение сирот, то самое, которое некогда представляло "кусок", выброшенный ею непочтительной дочери Анне Владимировне. Принявши это решение, она почувствовала себя облегченною, как будто Иудушка вдруг и навсегда потерял всякую власть над нею. Спокойно пересчитала пятипроцентные билеты (капиталу оказалось: своего пятнадцать тысяч да столько же сиротского, ею накопленного) и спокойно же сообразила, сколько нужно истратить денег, чтоб привести погорелковский дом в порядок. Затем немедленно послала за погорелковским старостой, отдала нужные приказания насчет найма плотников и присылки в Дубровино подвод за ее и сиротскими пожитками, велела готовить тарантас (в Дубровине стоял ее собственный тарантас, и она имела доказательства, что он ее собственный) и начала укладываться. К Иудушке она не чувствовала ни ненависти, ни расположения: ей просто сделалось противно с ним дело иметь. Даже ела она неохотно и мало, потому что с нынешнего дня приходилось есть уже не Павлово, а Иудушкино. Несколько раз Порфирий Владимирыч заглядывал в ее комнату, чтоб покалякать с милым другом маменькой (он очень хорошо понимал ее приготовления к отъезду, но делал вид, что ничего не замечает), но Арина Петровна не допускала его.
     - Ступай, мой друг, ступай! - говорила она, - мне некогда.
     Через три дня у Арины Петровны все было уже готово к отъезду. Отстояли обедню, отпели и схоронили Павла Владимирыча. На похоронах все произошло точно так, как представляла себе Арина Петровна в то утро, как Иудушке приехать в Дубровино. Именно так крикнул Иудушка: "Прощай, брат!" - когда опускали гроб в могилу, именно так же обратился он вслед за тем к Улитушке и торопливо сказал:
     - Кутью-то! кутью-то не позабудьте взять! да в столовой на чистенькую скатертцу поставьте... чай, и в доме братца помянуть придется!
     К обеду, который, но обычаю, был подан сейчас, как пришли с похорон, были приглашены три священника (в том числе отец благочинный) и дьякон. Дьячкам была устроена особая трапеза в прихожей. Арина Петровна и сироты вышли в дорожном платье, но Иудушка и тут сделал вид, что не замечает. Подойдя к закуске, Порфирий Владимирыч попросил отца благочинного благословить яствие и питие, затем налил себе и духовным отцам по рюмке водки, умилился и произнес:
     - Новопреставленному! вечная память! Ах, брат, брат! оставил ты нас! а кому бы, кажется, и пожить, как не тебе. Дурной ты, брат! нехороший!
     Сказал, перекрестился и выпил. Потом опять перекрестился и проглотил кусочек икры, опять перекрестился и балычка отведал.
     - Кушайте, батюшка! - убеждал он отца благочинного, - все это запасы покойного братца! любил покойник покушать! И сам хорошо кушал, а еще больше других любил угостить! Ах, брат, брат! оставил ты нас! Нехороший ты, брат! недобрый!
     Словом сказать. так зарапортовался, что даже позабыл об маменьке. Только тогда вспомнил, когда уж рыжичков зачерпнул и совсем было собрался ложку в рот отправить.
     - Маменька! голубчик! - всполошился он, - а я-то, простофиля, уписываю - ах, грех какой! Маменька! закусочки! рыжичков-то, рыжичков! Дубровинские ведь рыжички-то! знаменитые!
     Но Арина Петровна только безмолвно кивнула головой в ответ и не двинулась. Казалось, она с любопытством к чему-то прислушивалась. Как будто какой-то свет пролился у ней перед глазами, и вся эта комедия, к повторению которой она с малолетства привыкла, в которой сама всегда участвовала, вдруг показалась ей совсем новою, невиданною.
     Обед начался с родственных пререканий. Иудушка настаивал, чтобы маменька на хозяйское место села; Арина Петровна отказывалась.
     - Нет, ты здесь хозяин - ты и садись, куда тебе хочется! - сухо проговорила она.
     - Вы хозяйка! вы, маменька, везде хозяйка! и в Головлеве и в Дубровине - везде! - убеждал Иудушка.
     - Нет уж! садись! Где мне хозяйкой бог приведет быть, там я и сама сяду, где вздумается! а здесь ты хозяин - ты и садись!
     - Так мы вот что сделаем! - умилился Иудушка, - мы хозяйский-то прибор незанятым оставим! Как будто брат здесь невидимо с нами сотрапезует... он хозяин, а мы гостями будем!
     Так и сделали. Покуда разливали суп, Иудушка, выбрав приличный сюжет, начинает беседу с батюшками, преимущественно, впрочем, обращая речь к отцу благочинному.
     - Вот многие нынче в бессмертие души не верят... а я верю! - говорит он.
     - Уж это разве отчаянные какие-нибудь! - отвечает отец благочинный.
     - Нет, и не отчаянные, а наука такая есть. Будто бы человек сам собою... Живет это, и вдруг - умер!
     - Очень уж много этих наук нынче развелось - поубавить бы! Наукам верят, а в бога не верят. Даже мужики - и те в ученые норовят.
     - Да, батюшка, правда ваша. Хотят, хотят в ученые попасть. У меня вот нагловские: есть нечего, а намеднись приговор написали, училище открывать хотят... ученые!
     - Против всего нынче науки пошли. Против дождя - наука, против ведра - наука. Прежде, бывало, попросту: придут да молебен отслужат - и даст бог. Ведро нужно - ведро господь пошлет; дождя нужно - и дождя у бога не занимать стать. Всего у бога довольно. А с тех пор как по науке начали жить - словно вот отрезало; все пошло безо времени. Сеять нужно - засуха, косить нужно - дождик!
     - Правда ваша, батюшка, святая ваша правда. Прежде, как богу-то чаще молились, и земля лучше родила. Урожаи-то были не нынешние, сам-четверт да сам-пят, - сторицею давала земля. Вот маменька, чай, помнит? Помните, маменька? - обращается Иудушка к Арине Петровне с намерением и ее вовлечь в разговор.
     - Не слыхала, чтоб в нашей стороне... Ты, может, об ханаанской земле читал - там, сказывают, действительно это бывало, - сухо отзывается Арина Петровна.
     - Да, да, да, - говорит Иудушка, как бы не слыша замечания матери, - в бога не верят, бессмертия души не признают... а жрать хотят!
     - Именно, только бы жрать бы да пить бы! - вторит отец благочинный, засучивая рукава своей рясы, чтобы положить на тарелку кусок поминального пирога.
     Все принимаются за суп; некоторое время только и слышится, как лязгают ложки об тарелки да фыркают попы, дуя на горячую жидкость.
     - А вот католики, - продолжает Иудушка, переставая есть, - так те хотя бессмертия души и не отвергают, но, взамен того, говорят, будто бы душа не прямо в ад или в рай попадает, а на некоторое время... в среднее какое-то место поступает.
     - И это опять неосновательно.
     - Как бы вам сказать, батюшка... - задумывается Порфирий Владимирыч, - коли начать говорить с точки зрения...
     - Нечего об пустяках и говорить. Святая церковь как поет? Поет: в месте злачнем, в месте прохладнем, иде же несть ни печали, ни воздыхания... Об каком же тут "среднем" месте еще разговаривать!
     Иудушка, однако ж, не вполне соглашается и хочет кой-что возразить. Но Арина Петровна, которую начинает уже коробить от этих разговоров, останавливает его.
     - Ну, уж, ешь, ешь... богослов! и суп, чай, давно простыл! - говорит она и, чтобы переменить разговор, обращается к отцу благочинному: - С рожью-то, батюшка, убрались?
     - Убрался, сударыня: нынче рожь хороша, а вот яровые - не обещают! Овсы зерна не успели порядком налить, а уж мешаться начали. Ни зерна, ни соломы ожидать нельзя.
     - Везде нынче на овсы жалуются! - вздыхает Арина Петровна, следя за Иудушкой, как он вычерпывает ложкой остатки супа.
     Подают другое кушанье: ветчину с горошком. Иудушка пользуется этим случаем, чтоб возобновить прерванный разговор.
     - Вот жиды этого кушанья не едят, - говорит он.
     - Жиды - пакостники, - отзывается отец благочинный, - их за это свиным ухом дразнят.
     - Однако ж, вот и татары... Какая-нибудь причина этому да есть...
     - И татары тоже пакостники - вот и причина.
     - Мы конины не едим, а татары - свининой брезгают. Вот в Париже, сказывают, крыс во время осады ели.
     - Ну, те - французы!
     Таким образом идет весь обед. Подают карасей в сметане - Иудушка объясняет:
     - Кушайте, батюшка! Это караси особенные: покойный братец их очень любил!
     Подают спаржу - Иудушка говорит:
     - Вот это так спаржа! В Петербурге за этакую спаржу рублик серебрецом платить надо. Покойный братец сам за нею ухаживал! Вон она, бог с ней, толстая какая!
     У Арины Петровны так и кипит сердце: целый час прошел, а обед только в половине. Иудушка словно нарочно медлит: поест, потом положит ножик и вилку, покалякает, потом опять поест и опять покалякает. Сколько раз, в бывалое время, Арина Петровна крикивала за это на него: да ешь же, прости господи, сатана! - да, видно, он позабыл маменькины наставления. А может быть, и не позабыл, а нарочно делает, мстит. А может быть, даже и не мстит сознательно, а так нутро его, от природы ехидное, играет. Наконец подали жаркое; в ту самую минуту, как все встали и отец дьякон затянул "о блаженном успении", - в коридоре поднялась возня, послышались крики, которые совсем уничтожили эффект заупокойного возгласа.
     - Что там за шум! - крикнул Порфирий Владимирыч, - в кабак, что ли, забрались?
     - Не кричи, сделай милость! Это я... это мои сундуки перетаскивают, - отозвалась Арина Петровна и не без иронии прибавила: - Будешь, что ли, осматривать?
     Все вдруг смолкли, даже Иудушка не нашелся и побледнел. Он, впрочем, сейчас же сообразил, что надо как-нибудь замять неприятную апострофу матери, и, обратясь к отцу благочинному, начал:
     - Вот тетерев, например... В России их множество, а в других странах...
     - Да ешь, Христа ради: нам ведь двадцать пять верст ехать; надо засветло поспевать, - прервала его Арина Петровна, - Петенька! поторопи там, голубчик, чтоб пирожное подавали!
     Несколько минут длилось молчание. Порфирий Владимирыч живо доел свои кусок тетерьки и сидел бледный, постукивая ногой в пол и вздрагивая губами.
     - Обижаете вы меня, добрый друг маменька! крепко вы меня обижаете! - наконец произносит он, не глядя, впрочем, на мать.
     - Кто тебя обидит! И чем это я так... крепко тебя обидела?
     - Очень-очень обидно... так обидно! так обидно! В такую минуту... уезжать! Все жили да жили... и вдруг... И наконец эти сундуки... осмотр... Обидно!
     - Уж коли ты хочешь все знать, так я могу и ответ дать. Жила я тут, покуда сын Павел был жив; умер он - я и уезжаю. А что касается до сундуков, так Улитка давно за мной по твоему приказанью следит. А по мне, лучше прямо сказать матери, что она в подозрении состоит, нежели, как змея, из-за чужой спины на нее шипеть.
     - Маменька! друг мой! да вы... да я... - простонал Иудушка.
     - Будет! - не дала ему продолжать Арина Петровна, - я высказалась.
     - Но чем же, друг мой, я мог...
     - Говорю тебе: я высказалась - и оставь. Отпусти меня, ради Христа, с миром. Тарантас, чу, готов.
     Действительно, на дворе раздались бубенчики и стук подъезжающего экипажа. Арина Петровна первая встала из-за стола, за ней поднялись и прочие.
     - Ну, теперь присядемте на минутку, да и в путь! - сказала она, направляясь в гостиную.
     Посидели, помолчали, а тем временем Иудушка совсем уж успел оправиться.
     - А не то пожили бы, маменька, в Дубровине... посмотрите-ка, как здесь хорошо! - сказал он, глядя матери в глаза с ласковостью провинившегося пса.
     - Нет, мой друг, будет! не хочу я тебе, на прощание, неприятного слова сказать... а нельзя мне здесь оставаться! Не у чего! Батюшка! помолимтесь!
     Все встали и помолились; затем Арина Петровна со всеми перецеловалась, всех благословила... по-родственному и, тяжело ступая ногами, направилась к двери. Порфирий Владимирыч, во главе всех домашних, проводил ее до крыльца, но тут при виде тарантаса его смутил бес любомудрия. "А тарантас-то ведь братцев!" - блеснуло у него в голове.
     - Так увидимся, добрый друг маменька! - сказал он, подсаживая мать и искоса поглядывая на тарантас.
     - Коли бог велит... отчего же и не увидеться!
     - Ах, маменька, маменька! проказница вы - право! Велите-ка тарантас-то отложить, да с богом на старое гнездышко... Право! - лебезил Иудушка.
     Арина Петровна не отвечала; она совсем уж уселась и крестное знамение даже сотворила, но сиротки что-то медлили.
     А Иудушка между тем поглядывал да поглядывал на тарантас.
     - Так тарантас-то, маменька, как же? вы сами доставите или прислать за ним прикажете? - наконец не выдержал он.
     Арина Петровна даже затряслась вся от негодования.
     - Тарантас - мой! - крикнула она таким болезненным криком, что всем сделалось и неловко и совестно. - Мой! мой! мой тарантас! Я его... у меня доказательства... свидетели есть! А ты... а тебя... ну, да уж подожду... посмотрю, что дальше от тебя будет! Дети! долго ли?
     - Помилуйте, маменька! я ведь не в претензии... Если б даже тарантас был дубровинский...
     - Мой тарантас, мой! Не дубровинский, а мой! не смей говорить... слышишь!
     - Слушаю, маменька... Так вы, голубушка, не забывайте нас... попросту, знаете, без затей! Мы к вам, вы к нам... по-родственному!
     - Сели, что ли? трогай! - крикнула Арина Петровна, едва сдерживая себя.
     Тарантас дрогнул и покатился мелкой рысцой по дороге. Иудушка стоял на крыльце, махал платком и, покуда тарантас не скрылся совсем из виду, кричал ему вслед:
     - По-родственному! Мы к вам, вы к нам... по-родственному!
    СЕМЕЙНЫЕ ИТОГИ
     Никогда не приходило Арине Петровне на мысль, что может наступить минута, когда она будет представлять собой "лишний рот", - и вот эта минута подкралась и подкралась именно в такую пору, когда она в первый раз в жизни практически убедилась, что нравственные и физические ее силы подорваны. Такие минуты всегда приходят внезапно; хотя человек, быть может, уж давно надломлен, но все-таки еще перемогается и стоит, - и вдруг откуда-то сбоку наносится последний удар. Подстеречь этот удар, сознать его приближение очень трудно; приходится просто и безмолвно покориться ему, ибо это тот самый удар, который недавнего бодрого человека мгновенно и безапелляционно превращает в развалину.
     Тяжело было положение Арины Петровны, когда она, разорвавши с Иудушкой, поселилась в Дубровине, но тогда она, по крайней мере, знала, что Павел Владимирыч хоть и косо смотрит на ее вторжение, но все-таки он человек достаточный, для которого лишний кусок не много значит. Теперь дело приняло совсем иной оборот: она стояла во главе такого хозяйства, где все "куски" были на счету. А она знала цену этим "кускам", ибо, проведя всю жизнь в деревне, в общении с крестьянским людом, вполне усвоила себе крестьянское представление об ущербе, который наносит "лишний рот" хозяйству, и без того уже скудному.
     Тем не менее первое время по переселении в Погорелку она еще бодрилась, хлопотливо устроивалась на новом месте и выказывала прежнюю ясность хозяйственных соображений. Но хозяйство в Погорелке было суетливое, мелочное, требовало ежеминутного личного присмотра, и хотя сгоряча ей показалось, что достигнуть точного учета там, где из полушек составляются гроши, а из грошей гривенники, не составляет никакой мудрости, однако скоро она должна была сознаться, что это убеждение ошибочное. Мудрости действительно не было, но и не было ни прежней охоты, ни прежних сил. К тому же дело происходило осенью, в самый разгар хозяйственных итогов, а между тем время стояло ненастное и полагало невольный предел усердию Арины Петровны. Явились старческие немощи, не дозволявшие выходить из дома, настали длинные, тоскливые осенние вечера, осуждавшие на фаталистическую праздность. Старуха волновалась и рвалась, но ничего не могла сделать.
     С другой стороны, она не могла не заметить, что и с сиротами делается что-то неладное. Они вдруг заскучали и опустили головы. Какие-то смутные планы будущего волновали их - планы, в которых представления о труде шли вперемежку с представлениями об удовольствиях, конечно, самого невинного свойства. Тут были и воспоминания об институте, в котором они воспитывались, и вычитанные урывками мысли о людях труда, и робкая надежда с помощью институтских связей ухватиться за какую-то нить и при ее пособии войти в светлое царство человеческой жизни. Над всей этой смутностью тем не менее господствовала одна щемящая и очень определенная мысль: во что бы ни стало уйти из постылой Погорелки. И вот в одно прекрасное утро Аннинька и Любинька объявили бабушке, что долее оставаться в Погорелке не могут и не хотят. Что это ни на что не похоже, что они в Погорелке никого не видят, кроме попа, который к тому яке постоянно, при свидании с ними, почему-то заговаривает о девах, погасивших свои светильники, и что вообще - "так нельзя". Девицы говорили резко, ибо боялись бабушки, и тем больше напускали на себя храбрости, чем больше ждали с ее стороны гневной вспышки и отпора. Но, к удивлению, Арина Петровна выслушала их сетования не только без гнева, но давке не выказав поползновения к бесплодным поучениям, на которые так торовата бессильная старость. Увы! это была уж не та властная женщина, которая во времена оны с уверенностью говаривала: "Уеду в Хотьков и внучат с собой возьму". И не одно старческое бессилие участвовало в этой перемене, но и понимание чего-то лучшего, более справедливого. Последние удары судьбы не просто смирили ее, но еще осветили в ее умственном кругозоре некоторые уголки, в которые мысль ее, по-видимому, никогда дотоле не заглядывала. Она поняла, что в человеческом существе кроются известные стремления, которые могут долго дремать, но, раз проснувшись, уже неотразимо влекут человека туда, где прорезывается луч жизни, тот отрадный луч, появление которого так давно подстерегали глаза среди безнадежной мглы настоящего. И, раз поняв законность подобного стремления, она уж была бессильна противодействовать ему. Правда, она отговаривала внучек от их намерения, но слабо, без убеждения; она беспокоилась насчет ожидающего их будущего, тем более что сама не имела никаких связей в так называемом свете, но в то же время чувствовала, что разлука с девушками есть дело должное, неизбежное. Что с ними будет? - этот вопрос вставал перед ней назойливо и ежеминутно; но ведь ни этим вопросом. ни даже более страшными не удержишь того, кто рвется на волю. А девушки только об том и твердили, чтоб вырваться из Погорелки. И действительно, после немногих колебаний и отсрочек, сделанных в угоду бабушке, уехали.


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ] [ 17 ] [ 18 ] [ 19 ] [ 20 ] [ 21 ]

/ Полные произведения / Салтыков-Щедрин М.Е. / Господа Головлевы


Смотрите также по произведению "Господа Головлевы":


2003-2022 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis