Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Салтыков-Щедрин М.Е. / Господа Головлевы

Господа Головлевы [5/21]

  Скачать полное произведение

    - Не всякий эту жидкость вместить может - оттого! А так как мы вместить можем, то и повторим! Ваше здоровье, сударыня!
     - Кушайте, кушайте! вам - ничего!
     - Мне - ничего! у меня и легкие, и почки, и печенка, и селезенка - все в исправности! Да, бишь! вот что! - обращается он к женщине в черном платье, которая приостановилась у дверей, словно прислушиваясь к барскому разговору, - что у вас нынче к обеду готовлено?
     - Окрошка, да битки, да цыплята на жаркое, - отвечает женщина, как-то кисло улыбаясь.
     - А рыба соленая у вас есть?
     - Как, сударь, рыбы не быть! осетрина есть, севрюжина... Найдется рыбы - довольно!
     - Так скомандуй ты нам к обеду ботвиньи с осетринкой... звенышко, знаешь, да пожирнее! как тебя: Улитушкой, что ли, звать!
     - Улитой, сударь, люди зовут.
     - Ну, так живо, Улитушка, живо!
     Улитушка уходит; на минуту водворяется тяжелое молчание. Арина Петровна встает с своего места и высматривает в дверь, точно ли Улитушка ушла.
     - Насчет сироток-то говорили ли вы ему, Андрей Осипыч? - спрашивает она доктора.
     - Разговаривал-с.
     - Ну, и что ж?
     - Все одно и то же-с. Вот как выздоровею, говорит, непременно и духовную и векселя напишу.
     Молчание, еще более тяжелое, водворяется в комнате. Девицы берут со стола канвовые работы, и руки их с заметною дрожью выделывают шов за швом; Арина Петровна как-то безнадежно вздыхает; доктор ходит по комнате и насвистывает: "Кувырком, ку-вы-ы-рком!"
     - Да вы бы хорошенько ему сказали!
     - Чего еще лучше: подлец, говорю, будешь, ежели сирот не обеспечишь. Да, мамашечка, опростоволосились вы! Кабы месяц тому назад вы меня позвали, я бы и заволоку ему соорудил, да и насчет духовной постарался бы... А теперь все Иудушке, законному наследнику, достанется... непременно!
     - Бабушка! что ж это такое будет! - почти сквозь слезы жалуется старшая из девиц, - что ж это дядя с нами делает!
     - Не знаю, милая, не знаю. Вот даже насчет себя не знаю. Сегодня - здесь, а завтра - уж и не знаю где... Может быть, бог приведет где-нибудь в сарайчике ночевать, а может быть, и у мужичка в избе!
     - Господи! какой этот дядя глупый! - восклицает младшая из девиц.
     - А вы бы, молодая особа, язычок-то на привязи придержали! - замечает доктор и, обращаясь к Арине Петровне, прибавляет: - Да что ж вы сами, мамашечка! сами бы уговорить его попробовали!
     - Нет, нет, нет! Не хочет! даже видеть меня не хочет! Намеднись сунулась было я к нему: напутствовать, что ли, меня пришли? говорит.
     - Я думаю, что это все больше Улитушка... она его против вас настраивает.
     - Она! именно она! И все Порфишке-кровопивцу передает! Сказывают, что у него и лошади в хомутах целый день стоят, на случай, ежели брат отходить начнет! И представьте, на днях она даже мебель, вещи, посуду - все переписала: на случай, дескать, чтобы не пропало чего! Это она нас-то, нас-то воровками представить хочет!
     - А вы бы ее по-военному... Кувырком, знаете, кувырком...
     Но не успел доктор развить свою мысль, как в комнату вбежала вся запыхавшаяся девчонка и испуганным голосом крикнула:
     - К барину! доктора барин требует!
    x x x
     Семейство, которое выступает на сцену в настоящем рассказе, уже знакомо нам. Старуха барыня - не кто иная, как Арина Петровна Головлева; умирающий владелец дубровинской усадьбы - ее сын, Павел Владимирыч; наконец, две девушки, Аннинька и Любинька, - дочери покойной Анны Владимировны Улановой, той самой, которой некогда Арина Петровна "выбросила кусок". Прошло не больше десяти лет с тех пор, как мы видели их, а положения действующих лиц до того изменились, что не осталось и следа тех искусственных связей, благодаря которым головлевская семья представлялась чем-то вроде неприступной крепости. Семейная твердыня, воздвигнутая неутомимыми руками Арины Петровны, рухнула, но рухнула до того незаметно, что она, сама не понимая, как это случилось, сделалась соучастницею и даже явным двигателем этого разрушения, настоящею душою которого был, разумеется, Порфишка-кровопивец.
     Из бесконтрольной и бранчивой обладательницы головлевских имений Арина Петровна сделалась скромною приживалкой в доме младшего сына, приживалкой праздною и не имеющею никакого голоса в хозяйственных распоряжениях. Голова ее поникла, спина сгорбилась, глаза потухли, поступь сделалась вялою, порывистость движений пропала. От нечего делать она научилась на старости лет вязанию, но и оно не спорится у ней, потому что мысль ее постоянно где-то витает - где? - она и сама не всегда разберет, но, во всяком случае, не около вязальных спиц. Посидит, повяжет несколько минут - и вдруг руки сами собой опустятся, голова откинется на спинку кресел, и начнет она припоминать... Припоминает, припоминает, покуда старческая дремота не охватит всего старческого существа. Или встанет и начнет бродить по комнатам и все чего-то ищет, куда-то заглядывает, словно женщина, которая всю жизнь была в ключах и не понимает, где и как она их потеряла.
     Первый удар властности Арины Петровны был нанесен не столько отменой крепостного права, сколько теми приготовлениями, которые предшествовали этой отмене. Сначала простые слухи, потом дворянские собрания с их адресами, потом губернские комитеты, потом редакционные комиссии - все это изнуряло, поселяло смуту. Воображение Арины Петровны, и без того богатое творчеством, рисовало ей целые массы пустяков. То вдруг вопрос представится: как это я Агашку звать будут? чай, Агафьюшкой... а может, и Агафьей Федоровной величать придется! То представится: ходит она по пустому дому, а людишки в людскую забрались и жрут! Жрать надоест - под стол бросают! То покажется, что заглянула она в погреб, а там Юлька с Фешкой так-то за обе щеки уписывают, так-то уписывают! Хотела было она реприманд им сделать - и поперхнулась. "Как ты им что-нибудь скажешь! теперь они вольные, на них, поди, и суда нет!"
     Как ни ничтожны такие пустяки, но из них постепенно созидается целая фантастическая действительность, которая втягивает в себя всего человека и совершенно парализует его деятельность. Арина Петровна как-то вдруг выпустила из рук бразды правления и в течение двух лет только и делала, что с утра до вечера восклицала:
     - Хоть бы одно что-нибудь - пан либо пропал! а то: первый призыв! второй призыв! ни богу свеча, ни черту кочерга!
     В это время, в самый развал комитетов, умер и Владимир Михайлыч. Умер примиренный, умиротворенный, отрекшись от Баркова и всех дел его. Последние слова его были:
     - Благодарю моего бога, что не допустил меня, наряду с холопами, предстать перед лицо свое!
     Слова эти глубоко запечатлелись в восприимчивой душе Арины Петровны, и смерть мужа, вместе с фантасмагориями будущего, наложили какой-то безнадежный колорит на весь головлевский обиход. Как будто и старый головлевский дом, и все живущее в нем - все разом собралось умереть.
     Порфирий Владимирыч, по немногим жалобам, вылившимся в письмах Арины Петровны, с изумительной чуткостью отгадал сумятицу, овладевшую ее помыслами. Арина Петровна уже не выговаривала и не учительствовала в письмах, но больше всего уповала на божию помощь, "которая, по нынешнему легковерному времени, и рабов не оставляет, а тем паче тех, кои, по достаткам своим, надежнейшей опорой для церкви и ее украшения были". Иудушка инстинктом понял, что ежели маменька начинает уповать на бога, то это значит, что в ее существовании кроется некоторый изъян. И он воспользовался этим изъяном с свойственною ему лукавою ловкостью.
     Перед самым концом эмансипационного дела он совсем неожиданно посетил Головлево и нашел Арину Петровну унывающею, почти измученною.
     - Что? как? что в Петербурге поговаривают? - был первый ее вопрос по окончании взаимных приветствий.
     Порфиша потупился и сидел молча.
     - Нет, ты в мое положение войди! - продолжала Арина Петровна, поняв из молчания сына, что хорошего ждать нечего, - теперь у меня одних поганок в девичьей тридцать штук сидит - как с ними поступить? Ежели они на моем иждивении останутся - чем я их кормить стану? Теперь у меня и капустки, и картофельцу, и хлебца - всего довольно, ну и питаемся понемногу! Картофельцу нет - велишь капустки сварить; капустки нет - огурчиками извернешься! А ведь тогда я сама за всем на базар побеги, да за все денежки заплати, да купи, да подай - где на этакую ораву напасешься!
     Порфиша глядел милому другу маменьке в глаза и горько улыбался в знак сочувствия.
     - Ежели же их на все на четыре стороны выпустят: бегите, мол, милые, вытаращивши глаза! - ну, уж не знаю! Не знаю! не знаю! не знаю, что из этого выйдет!
     Порфиша ухмыльнулся, как будто ему и самому очень уж смешно показалось, "что из этого выйдет".
     - Нет, ты не смейся, мой друг! Это дело так серьезно, так серьезно, что разве уж господь им разуму прибавит - ну, тогда... Скажу хоть бы про себя: ведь и я не огрызок: как-никак, а и меня пристроить ведь надобно. Как тут поступить? Ведь мы какое воспитание-то получили? Потанцевать да попеть да гостей принять - что я без поганок-то без своих делать буду? Ни я подать, ни принять, ни сготовить для себя - ничего ведь я, мой друг, не могу!
     - Бог милостив, маменька!
     - Был милостив, мой друг, а нынче, нет! Милостив, милостив, а тоже с расчетцем: были мы хороши - и нас царь небесный жаловал; стали дурны - ну и не прогневайтесь! Уж я что думаю: не бросить ли все за добра ума. Право! выстрою себе избушку около папенькиной могилки, да и буду жить да поживать!
     Порфирий Владимирыч навострил уши; на губах его показалась слюна.
     - А имениями кто же распоряжаться будет? - возразил он осторожно, словно закидывая удочку.
     - Не погневайтесь, и сами распорядитесь! Слава богу - припасла! Не все мне одной тяготы носить...
     Арина Петровна вдруг словно споткнулась и подняла голову. В глаза ее бросилось осклабляющееся, слюнявое лицо Иудушки, все словно маслом подернутое, все проникнутое каким-то плотоядным внутренним сиянием.
     - Да ты, никак, уж хоронить меня собрался! - сухо заметила она, - не рано ли, голубчик! не ошибись!
     Таким образом, на первый раз дело кончилось ничем. Но есть разговоры, которые, раз начавшись, утке не прекращаются. Через несколько часов Арина Петровна вновь возвратилась к прерванной беседе.
     - Уеду к Сергию-троице, - мечтала она, - разделю имение, куплю на посаде домичек - и заживу!
     Но Порфирий Владимирыч, искушенный давешним опытом, на этот раз смолчал.
     - Прошлого года, как еще покойник папенька был жив, - продолжала мечтать Арина Петровна, - сидела я у себя в спаленке одна и вдруг слышу, словно мне кто шепчет: съезди к чудотворцу! съезди к чудотворцу! съезди к чудотворцу!.. да ведь до трех раз! Я этак, знаешь, обернулась - нет никого! Однако думаю: ведь это - видение мне! Что ж, говорю, коли моя вера угодна богу - я готова! И только что я это выговорила, как вдруг это в комнате... такое благоухание! такое благоухание разлилось! Разумеется, сейчас же велела укладываться, а к вечеру уж в дороге была!
     У Арины Петровны даже слезы на глазах выступили. Иудушка воспользовался этим, чтоб поцеловать у маменьки ручку, причем позволил себе даже обнять ее за талию.
     - Вот теперь вы - паинька! - сказал он, - ах! хорошо, голубушка, коли кто с богом в ладу живет! И он к богу с молитвой, и бог к нему с помощью. Так-то, добрый друг маменька!
     - Постой! Я еще не все досказала! Приезжаю я на другой день вечером в посад, и прямо - к угоднику. А там всенощная; поют, свечки горят, благоухание от кадил - и не знаю, где я, на земле или на небеси! Пошла я от всенощной к иеромонаху Ионе и говорю: чтой-то, ваше высокопреподобие, больно у вас сегодня хорошо в храме! А он мне: "Чего, сударыня! ведь нынче отцу Аввакуму видение за всенощной было! Только что начал он руки на молитву заводить - смотрит, ан в самом кумполе свет, и голубь на него смотрит!" Вот с этих пор я себе и положила: какова пора ни мера, а конец жизни у Сергия-троицы пожить!
     - А об нас-то кто позаботится! об детях-то ваших кто похлопочет? Ах, маменька, маменька!
     - Ну, не маленькие, и сами об себе промыслите! А я... удалюсь я с Аннушкиными сиротками к чудотворцу и заживу у него под крылышком! Может быть, и из них у которой-нибудь явится желание богу послужить, так тут и Хотьков рукой подать! Куплю себе домичек, огородец выкопаю; капустки, картофельцу - всего у меня довольно будет!
     Несколько дней сряду велся этот праздный разговор; несколько раз делала Арина Петровна самые смелые предположения, брала их назад и опять делала, но, наконец, довела дело до такой точки, что и отступить уж было нельзя. Не далее как через полгода после Иудушкиной побывки положение дел было следующее: Арина Петровна не уехала ни к Сергию-троице, ни в домик у могилки мужа, а имение разделила, оставив при себе только капитал. При этом Порфирию Владимирычу была выделена лучшая часть, а Павлу Владимирычу - похуже. x x x
     Арина Петровна осталась, по-прежнему, в Головлеве, причем, разумеется, не обошлось без семейной комедии. Иудушка пролил слезы и умолил доброго друга маменьку управлять его имением безотчетно, получать с него доходы и употреблять по своему усмотрению, "а что вы мне, голубушка, из доходов уделите, я всем, даже малостью, буду доволен". Напротив того, Павел поблагодарил мать холодно ("точно укусить хотел"), тотчас же вышел в отставку ("так, без материнского благословения, как оглашенный, и выскочил на волю!") и поселился в Дубровине.
     С этих пор на Арину Петровну нашло затмение. Тот внутренний образ Порфишки-кровопивца, который она когда-то с такою редкою проницательностью угадывала, вдруг словно туманом задернулся. Казалось, она ничего больше не понимала, кроме того, что, несмотря на раздел имения и освобождение крестьян, она по-прежнему живет в Головлеве и по-прежнему ни перед кем не отчитывается. Тут же, под боком, живет другой сын - но какая разница! Тогда как Порфиша и себя и семью - все вверил маменькиному усмотрению, Павел не только ни об чем с ней не советуется, но даже при встречах как-то сквозь зубы говорит!
     И чем больше затмевался ее рассудок, тем больше раскипалось в ней сердце ревностью к ласковому сыну. Порфирий Владимирыч ничего у ней не просил - она сама шла навстречу его желаниям. Мало-помалу она начала находить недостатки в фигуре головлевских дач. В таком-то месте чужая земля врезывалась в дачу - хорошо было бы эту землю прикупить; в таком-то месте можно бы хуторок отдельный устроить, да покосцу мало, а тут, по смежности, и покосец продажный есть - ах, хорош покос! Арина Петровна увлекалась и как мать, и как хозяйка, желающая выставить во всем блеске свои способности перед ласковым сыном. Но Порфирий Владимирыч словно в непроницаемую скорлупу схоронился. Напрасно Арина Петровна соблазняла его покупками - на все ее предложения приобрести такой-то лесок или такой-то покосец он неизменно отвечал: "Я, добрый друг маменька, и тем доволен, что вы, по милости вашей, мне пожаловали".
     Ответы эти только разжигали Арину Петровну. Увлекаясь, с одной стороны, хозяйственными задачами, с другой - полемическими соображениями относительно "подлеца Павлушки", который жил подле и знать ее не хотел, она совершенно утратила представление о своих действительных отношениях к Головлеву. Прежняя горячка приобретения с новою силою овладела всем ее существом, но приобретения уже не за свой собственный счет, а за счет любимого сына. Головлевское имение разрослось, округлилось и зацвело.
     И вот, в ту самую минуту, когда капитал Арины Петровны до того умалился, что сделалось почти невозможным самостоятельное существование на проценты с него, Иудушка, при самом почтительном письме, прислал ей целый тюк форм счетоводства, которые должны были служить для нее руководством на будущее время при составлении годовой отчетности. Тут, рядом с главными предметами хозяйства, стояли: малина, крыжовник, грибы и т. д. По всякой статье был особенный счет приблизительно следующего содержания:
     К 18** году состояло кустов малины . . . . . . . . 00
     К сему поступило вновь посаженных . . . . . . . 00
     С наличного числа кустов собрано ягод 00 п. 00 ф. 00 зол.
     Из сего числа: Вами, милый друг маменька, употреблено 00 п. 00 ф. 00 зол.
     Израсходовано на варенья для дома Его Превосходительства Порфирия Владимирыча Головлева, 00 п. 00 ф. 00 зол.
     Дано мальчику N в награду за добронравие... 1 ф
     Продано простому народу на лакомство 00 п. 00 ф. 00 зол.
     Сгнило, по неимению в виду покупщиков,
     а равно и от других причин . . . . . . . . 00 п. 00 ф. 00 зол. И т. д.
     И т. д.
     Примечание. В случае, ежели урожай отчетного года менее против прошлого года, то здесь должны быть объясняемы причины сего, как-то: засуха, дожди, град и проч.
     Арина Петровна так и ахнула. Во-первых, ее поразила скупость Иудушки: она никогда и не слыхивала, чтоб крыжовник мог составлять в Головлеве предмет отчетности, а он, по-видимому, на этом предмете всего больше и настаивал; во-вторых, она очень хорошо поняла, что все эти формы не что иное, как конституция, связывающая ее по рукам и по ногам.
     Кончилось дело тем, что, после продолжительной полемической переписки, Арина Петровна, оскорбленная и негодующая, перебралась в Дубровино, а вслед за тем и Порфирий Владимирыч вышел в отставку и поселился в Головлеве.
     С этих пор для старухи начался ряд мутных дней, посвященных насильственному покою. Павел Владимирыч, как человек, лишенный поступков, был как-то особенно придирчив в отношении к матери. Он принял ее довольно сносно, то есть обязался кормить и поить ее и сирот-племянниц, но под двумя условиями: во-первых, не ходить к нему на антресоли, а во-вторых - не вмешиваться в распоряжения по хозяйству. Последнее условие в особенности волновало Арину Петровну. Всем в доме Павла Владимирыча заправляли: во-первых, ключница Улитушка, женщина ехидная и уличенная в секретной переписке с кровопивцем Порфишкой, и, во-вторых, бывший папенькин камердинер Кирюшка, ничего не смысливший в полеводстве и ежедневно читавший Павлу Владимирычу холуйского свойства поучения. Оба крали немилосердно. Сколько раз болело сердце Арины Петровны при виде господствовавшего в доме расхищения! сколько раз порывалась она предупредить, раскрыть сыну глаза насчет чая, сахару, масла! Всего этого выходили массы, и неоднократно Улитушка, нимало не стесняясь присутствием старухи барыни, даже в глазах ее, прятала в карман целые пригоршни сахару. Арина Петровна видела все это и должна была оставаться безмолвной свидетельницей расхищения. Потому что едва разевала она рот, чтобы заметить что-нибудь, как Павел Владимирыч в ту же минуту ее осаживал.
     - Маменька! - говорил он, - надобно, чтоб кто-нибудь один в доме распоряжался! Это не я говорю, все так поступают. Я знаю, что мои распоряжения глупые, ну и пусть будут глупые. А ваши распоряжения умные - ну и пусть будут умные! Умны вы, даже очень умны, а Иудушка все-таки без угла вас оставил!
     К довершению всего Арина Петровна сделала ужасное открытие: Павел Владимирыч пил. Страсть эта въелась в него крадучись, благодаря деревенскому одиночеству, и, наконец, получила то страшное развитие, которое должно было привести к неизбежному концу. В первое время, когда в доме поселилась мать, он как будто еще совестился; довольно часто сходил с антресолей вниз и разговаривал с матерью. Замечая, как путается его язык, Арина Петровна долго думала, что это происходит от глупости. Она не любила, когда он приходил "разговаривать", и считала эти разговоры большим для себя притеснением. В самом деле, он постоянно и как-то нелепо роптал. То дождя по целым неделям нет, то вдруг такой зарядит, словно с цепи сорвется; то жук одолел, все деревья в саду обглодал; то крот появился, все луга изрыл. Все это представляло неистощимый источник для ропота. Сойдет, бывало, с антресолей, сядет против матери и начнет:
     - Кругом тучи ходят - Головлево далеко ли? у кровопивца вчера проливной был! - а у нас нет да и нет! Ходят тучки, похаживают кругом - и хоть бы те капля на наш пай!
     Или:
     - Ишь льет-поливает! рожь только что зацвела, а он знай поливает! Половину сена уж сгноили, а он прыскает да попрыскивает! Головлево далеко ли? кровопивец давно с поля убрался, а мы сиди-посиди! Придется скотину зимой гнилым сеном кормить!
     Молчит-молчит Арина Петровна, слушая глупые речи, но иногда не вытерпит и молвит:
     - Ты бы побольше руки сложа сидел!
     Не успеет она это вымолвить, как Павел Владимирыч уж и взбеленился.
     - А вы что ж мне прикажете делать? В Головлево дождик, что ли, перевести?
     - Не дождик, а вообще...
     - Нет, вы скажите, что, по-вашему, делать мне нужно? Не "вообще", а прямо... Климат, что ли, я для вас переменить должен? Вот в Головлеве: нужен был дождик - и был дождик; не нужно дождя - и нет его! Ну, и растет там все... А у нас все напротив! вот посмотрим, как-то вы станете разговаривать, как есть нечего будет!
     - Стало быть, божья воля такова...
     - Так вы так и говорите, что божья воля! А то "вообще" - вот какое объясненье нашли!
     Иногда дело доходило до того, что он даже собственностью отягощался.
     - И зачем только это Дубровино мне досталось? - жаловался он, - что в нем?
     - Чем же Дубровино не усадьба! земля хорошая, всего довольно... И что тебе вдруг вздумалось!
     - А то и вздумалось, что, по нынешнему времени, совсем собственности иметь не надо! Деньги - это так! Деньги взял, положил в карман и удрал с ними! А недвижимость эта...
     - Да что ж это за время такое за особенное, что уж и собственности иметь нельзя?
     - А такое время, что вы вот газет не читаете, а я читаю. Нынче адвокаты везде пошли - вот и понимайте. Узнает адвокат, что у тебя собственность есть - и почнет кружить!
     - Как же он тебя кружить будет, коль скоро у тебя праведные документы есть?
     - Так и будет кружить, как кружат. Или вот Порфишка-кровопивец: наймет адвоката, а тот и будет тебе повестку за повесткой присылать!
     - Что ты! не бессудная, чай, земля?..
     - Оттого и будут повестки присылать, что не бессудная. Кабы бессудная была, и без повесток бы отняли, а теперь с повестками. Вон у товарища моего, у Горлопятова, дядя умер, а он возьми да сдуру и прими после него наследство! Наследства-то оказался грош, а долгов - на сто тысяч: векселя, да все фальшивые. Вот и судят его третий год сряду: сперва дядино имение обрали, а потом и его собственное с аукциону продали! Вот тебе и собственность!
     - Неужто такой закон есть?
     - Кабы не было закона - не продали бы. Стало быть, всякий закон есть. У кого совести нет, для того все законы открыты, а у кого есть совесть, для того и закон закрыт. Поди, отыскивай его в книге-то!
     Арина Петровна всегда уступала в этих спорах. Не раз ее подмывало крикнуть: вон с моих глаз, подлец! но подумает-подумает, да и умолчит. Только разве про себя поропщет:
     - Господи! и в кого я этаких извергов уродила! Один - кровопивец, другой - блаженный какой-то! Для кого я припасала! ночей недосыпала, куска недоедала... для кого?!
     И чем больше овладевал Павлом Владимирычем запой, тем фантастичнее и, так сказать, внезапнее становились его разговоры. Наконец Арина Петровна начала замечать, что тут есть что-то неладное. Например: с утра в шкапчик, в столовой, ставится полный графин водки, а к обеду уж ни капли в нем нет. Или: сидит она в гостиной и слышит какой-то таинственный скрип, происходящий в столовой, около заветного шкапчика; крикнет: кто там? - и слышит, что чьи-то шаги быстро, но осторожно удаляются по направлению к антресолям.
     - Матушки! да, никак, он у вас пьет? - спросила она однажды Улитушку.
     - Занимаются-с, - отвечала та, язвительно улыбаясь.
     Убедившись, что мать отгадала его, Павел Владимирыч окончательно перестал церемониться. В одно прекрасное утро шкапчик совсем исчез из столовой, и на вопрос Арины Петровны, куда он девался, Улитушка отвечала:
     - На антресоли перенести приказали; там им свободнее заниматься будет.
     Действительно, на антресолях графинчики следовали друг за другом с изумительной быстротой. Уединившись с самим собой, Павел Владимирыч возненавидел общество живых людей и создал для себя особенную, фантастическую действительность. Это был целый глупо-героический роман, с превращениями, исчезновениями, внезапными обогащениями, роман, в котором главными героями были: он сам и кровопивец Порфишка. Он сам не сознавал вполне, как глубоко залегла в нем ненависть к Порфишке. Он ненавидел его всеми помыслами, всеми внутренностями, ненавидел беспрестанно, ежеминутно. Словно живой, метался перед ним этот паскудный образ, а в ушах раздавалось слезнолицемерное пустословие Иудушки, пустословие, в котором звучала какая-то сухая, почти отвлеченная злоба ко всему живому, не подчиняющемуся кодексу, созданному преданием лицемерия. Павел Владимирыч пил и припоминал. Припоминал все обиды и унижения, которые ему приходилось вытерпеть, благодаря претензии Иудушки на главенство в доме. В особенности же припоминал раздел имения, рассчитывал каждую копейку, сравнивал каждый клочок земли - и ненавидел. В разгоряченном вином воображении создавались целые драмы, в которых вымещались все обиды и в которых обидчиком являлся уже он, а не Иудушка. То будто выиграл он двести тысяч и приезжает сообщить об этом Порфишке (целая сцена с разговорами), у которого от зависти даже перекосило лицо. То будто умер дедушка (опять сцена с разговорами, хотя никакого дедушки не было), ему оставил миллион, а Порфишке-кровопивцу - шиш. То будто он изобрел средство делаться невидимкой и через это получил возможность творить Порфишке такие пакости, от которых тот начинает стонать. В изобретении этих проказ он был неистощим, и долго нелепый хохот оглашал антресоли, к удовольствию Улитушки, спешившей уведомить о происходящем братца Порфирия Владимирыча.
     Он ненавидел Иудушку и в то же время боялся его. Он знал, что глаза Иудушки источают чарующий яд, что голос его, словно змей, заползает в душу и парализует волю человека. Поэтому он решительно отказался от свиданий с ним. Иногда кровопивец приезжал в Дубровино, чтобы поцеловать ручку у доброго друга маменьки (он выгнал ее из дому, но почтительности не прекращал) - тогда Павел Владимирыч запирал антресоли на ключ и сидел взаперти все время, покуда Иудушка калякал с маменькой.
     Таким образом шли дни за днями, покуда наконец Павел Владимирыч не очутился лицом к лицу с смертным недугом. x x x
     Доктор переночевал "для формы" и на другой день, рано утром, уехал в город. Оставляя Дубровино, он высказал прямо, что больному остается жить не больше двух дней и что теперь поздно думать об каких-нибудь "распоряжениях", потому что он и фамилии путем подписать не может.
     - Подпишет он вам "обмокни" - потом и с судом, пожалуй, не разделаетесь, - прибавил он, - ведь Иудушка хоть и очень маменьку уважает, а дело о подлоге все-таки начнет, и ежели по закону мамашеньку в места не столь отдаленные ушлют, так ведь он только молебен в путь шествующим отслужит!
     Арина Петровна целое утро ходила как в отупении. Попробовала было встать на молитву - не внушит ли что бог? - но и молитва на ум не шла, даже язык как-то не слушался. Начнет: Помилуй мя, боже, по велицей милости твоей, и вдруг, сама не знает как, съедет на от лукавого. "Очисти"! "очисти"! - машинально лепечет язык, а мысль так и летает: то на антресоли заглянет, то на погреб зайдет ("сколько добра по осени было - все растащили!"), то начнет что-то припоминать - далекое-далекое. Все сумерки какие-то, и в этих сумерках люди, много людей, и все они копошатся, стараются, припасают. Блажен муж... блажен муж... яко кадило... научи мя... научи мя... Но вот и язык мало-помалу смяк, глаза смотрят на образа и не видят; рот раскрыт широко, руки сложены на поясе, и вся она стоит неподвижно, словно застыла.
     Наконец она села и заплакала. Слезы так и лились из потухших глаз по старческим засохшим щекам, задерживаясь в углублениях морщин и капая на замасленный ворот старой ситцевой блузы. Это было что-то горькое, полное безнадежности и вместе с тем бессильно-строптивое. И старость, и немощи, и беспомощность положения - все, казалось, призывало ее к смерти, как к единственному примиряющему исходу, но в то же время замешивалось и прошлое с его властностью, довольством и простором, и воспоминания этого прошлого так и впивались в нее, так и притягивали ее к земле. "Умереть бы!" - мелькало в ее голове, а через мгновенье то же слово сменялось другим: "Пожить бы!" Она не вспоминала ни об Иудушке, ни об умирающем сыне - оба они словно перестали существовать для нее. Ни об ком она не думала, ни на кого не негодовала, никого не обвиняла; она даже забыла, есть ли у нее капитал и достаточен ли он, чтоб обеспечить ее старость. Тоска, смертная тоска охватила все ее существо. Тошно! горько! - вот единственное объяснение, которое она могла бы дать своим слезам. Эти слезы пришли издалека; капля по капле копились они с той самой минуты, как она выехала из Головлева и поселилась в Дубровине. Ко всему, что теперь предстояло, она была уж приготовлена, все она ожидала и предвидела, но ей никогда как-то не представлялось с такою ясностью, что этому ожиданному и предвиденному должен наступить конец. И вот теперь этот конец наступил, конец, полный тоски и безнадежного одиночества. Всю-то жизнь она что-то устраивала, над чем-то убивалась, а оказывается, что убивалась над призраком. Всю жизнь слово "семья" не сходило у нее с языка: во имя семьи она одних казнила, других награждала; во имя семьи она подвергала себя лишениям, истязала себя, изуродовала всю свою жизнь - и вдруг выходит, что семьи-то именно у нее и нет!


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ] [ 17 ] [ 18 ] [ 19 ] [ 20 ] [ 21 ]

/ Полные произведения / Салтыков-Щедрин М.Е. / Господа Головлевы


Смотрите также по произведению "Господа Головлевы":


2003-2022 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis