Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Петрарка Ф. / Сонеты

Сонеты [7/13]

  Скачать полное произведение

    CCXL
     Молю Амура снова я и снова,
     О радость горькая моя, у вас
     Испрашивать прощенья всякий раз,
     Когда я уклонюсь с пути прямого.
     Что спорить с этим? Соглашусь без слова:
     Страсть над душою верх берет подчас,
     И я, за нею точно раб влачась,
     Теряю меру разума благого.
     Но вы, чей дух от неба награжден
     Покоем, милосердьем, чистотою,
     Чье сердце безмятежно, взоры ясны,
     Скажите кротко: "Что тут может он?
     Моею истомленный красотою,
     Он алчен - но зачем я так прекрасна?"
     CCXLI
     Мой господин, чьей власти необорной
     Противиться не хватит смертных сил,
     В меня стрелу горящую пустил
     И жар любви зажег в душе покорной;
     А после, в злых делах своих упорный,
     Хоть первый выстрел смертью мне грозил,
     Он жалости стрелой меня пронзил,
     Предав двойным мученьям дух мой скорбный.
     Одна огнем палящим пышет рана,
     Другую рану ваш удел жестокий
     Слезами растравляет все больней,
     Но не погасят мой пожар потоки,
     Что из очей струятся непрестанно:
     Жалея, сердце жаждет вас сильней.
     CCXLII
     Взгляни на этот холм, взгляни вокруг,
     О сердце, не вот здесь ли, не вчера ли
     Мы жалость и участье повстречали, -
     И вновь ей не до нас и недосуг?
     Останься здесь, где мы теперь сам-друг,
     Дай выждать время, может быть, из дали
     Покажутся нам легче все печали,
     О ты, пророк и спутник наших мук!
     Ты к сердцу обращаешься, несчастный,
     Как будто не расстался с ним давно,
     В тот час, когда, томим тоскою страстной,
     Ты ею любовался - и оно
     Покинуло тебя, ушло к прекрасной
     И кануло в глазах ее на дно.
     CCXLIII
     Здесь, на холме, где зелень рощ светла,
     В задумчивости бродит, напевая,
     Та, что, явив нам прелесть духов рая,
     У самых славных славу отняла,
     Что сердце за собою увлекла:
     Оно решило мудро, покидая
     Меня для склонов, где трава густая
     Следы ее любовно сберегла.
     К ней льнет оно и ей твердит всечасно:
     "Уставший жить, от долгих слез больной,
     Когда бы здесь он мог побыть, несчастный!" -
     Но гордая смеется надо мной.
     Счастливый холм, ты - камень безучастный
     И ты же - недоступный рай земной.
     CCXLIV
     Я сам в беде и злейших бедствий жду.
     Куда уйду, коль злу везде дорога?
     Мутит мне разум сходная тревога,
     В одном мы оба мечемся бреду.
     Я обречен страданью и стыду.
     Войны иль мира мне просить у бога?
     Пусть дастся нам, чья слабость так убога,
     Все, что угодно высшему суду.
     Не по заслугам честью столь большою
     Меня по дружбе ты не награждай:
     Пристрастье многим взоры ослепляло,
     Но мой совет прими: стремись душою
     Достичь небес и сердцу шпоры дай:
     Ведь путь далек, а времени так мало!
     CCXLV
     Позавчера, на первом утре мая,
     Возлюбленный, годами умудренный,
     На память подарил чете влюбленной
     Две свежих розы, взятых им из рая.
     И смеху и словам его внимая,
     Дикарь бы мог влюбиться, укрощенный,
     А он смотрел им в лица, восхищенный,
     Их обжигая взглядом и лаская.
     "Таких влюбленных больше нет на свете", -
     Промолвил он, даря сиянье взгляда,
     И обнял их, вздохнув с улыбкой ясной.
     Так он делил слова и розы эти,
     Которым сердце боязливо радо.
     О, что за речь! О, майский день прекрасный!
     CCXLVI
     Смотрю на лавр вблизи или вдали,
     Чьи листья благородные похожи
     На волны золотых волос, - и что же!
     Душа превозмогает плен земли.
     Вовеки розы в мире не цвели,
     Что были бы, подобно ей, пригожи.
     Молю тебя, о всемогущий Боже,
     Не ей, а мне сначала смерть пошли,
     Дабы не видеть мне вселенской муки,
     Когда погаснет в этом мире свет,
     Очей моих отрада и в разлуке.
     Лишь к ней стремятся думы столько лет,
     Для слуха существуют только звуки
     Ее речей, которых слаще нет.
     CCXLVII
     Возможно, скажут мне, что, славя ту,
     Кому я поклоняюсь в этом мире,
     Преувеличить позволяю лире
     Ум, благородство, тонкость, красоту.
     Однако я упреки отмету,
     Петь недостойный о моем кумире:
     Пусть скептики глаза откроют шире,
     Они поймут свою неправоту.
     Не сомневаюсь в их суде едином:
     "Он вознамерился достичь того,
     Что трудно Смирне, Мантуе, Афинам".
     Недостижимо это божество
     Для песен: будь себе я господином,
     О ней бы не писал я ничего.
     CCXLVIII
     Нельзя представить, сколь щедра Природа
     И Небеса, ее не увидав,
     Кто, солнцем для меня навеки став,
     Затмила все светила небосвода.
     Не следует откладывать прихода:
     Оставя худших, лучших отобрав,
     Их первыми уносит Смерть стремглав, -
     Увы, за нею выбора свобода.
     Не опоздай - и ты утешишь взгляд
     Соединением в одном творенье
     Всех добродетелей и всех красот
     И скажешь, что стихи мои молчат,
     Что мой несчастный разум в ослепленье.
     Кто не успеет, много слез прольет.
     CCXLIX
     Я вспомню этот день - и цепенею:
     Я вижу вновь прощальный скорбный взгляд
     Мадонны - и отчаяньем объят.
     И рад бы все забыть, да не умею.
     Печальный образ слит с душой моею,
     И кроткий взор навеки будет свят.
     Я чувствовал: забавы ей претят,
     И страх неясный властвует над нею.
     Привычной живости исчез и след,
     Цвета одежд печальны и бледны,
     Цветы и песни преданы забвенью.
     Я это помню - и покоя нет.
     Мрачны предчувствия, тревожны сны.
     Дай Бог, чтоб их питало заблужденье.
     CCL
     В разлуке ликом ангельским давно ли
     Меня во сне умела утешать
     Мадонна? Где былая благодать?
     Тоску и страх унять в моей ли воле?
     Все чаще сострадания и боли
     Мне мнится на лице ее печать,
     Все чаще внемлю то, что согревать
     Надеждой грудь мою не может боле.
     "Ты помнишь, не забыл вечерний час, -
     Мне говорит любимая, - когда
     Уход поспешный мой тебя обидел?
     Я не могла сказать тебе тогда
     И не хотела, что в последний раз
     Ты на земле меня в тот вечер видел".
     CCLI
     Сон горестный! Ужасное виденье!
     Безвременно ль родимый свет угас?
     Ударил ли разлуки страшный час -
     С тобой, мое земное провиденье.
     Надежда, мир, отрада, огражденье?
     Что ж, не посла я слышу грозный глас?
     Ты ж весть несешь!.. Но да не будет! Спас
     Тебя Господь, и лживо наважденье!
     Я чаю вновь небесный лик узреть,
     Дней наших солнце, славу нам родную,
     И нищий дух в лучах его согреть.
     Покинула ль блаженная земную
     Прекрасную гостиницу - ревную.
     О, смерти, Боже! Дай мне умереть!
     CCLII
     Смущенный духом, то пою, то плачу,
     И маюсь, и надеюсь. Скорбный слог
     И тяжкий вздох - исход моих тревог.
     Все силы сердца я на муки трачу.
     Узнают ли глаза мои удачу
     И светом звезд насытится зрачок,
     Как прежде, - или нет назад дорог
     И в вечном плаче я мученье спрячу?
     Коль звездам слиться с небом суждено,
     Пусть мой удел их больше не тревожит -
     Они мне солнцем будут все равно.
     Я мучаюсь, и страх мученья множит.
     С дороги сбился разум мой давно
     И верного пути найти не может.
     CCLIII
     О сладкий взгляд, о ласковая речь,
     Увижу ль я, услышу ли вас снова?
     О злато кос, пред кем Любовь готова
     Заставить сердце кровию истечь!
     О дивный лик, с кем так страшусь я встреч,
     Чья власть ко мне враждебна и сурова!
     О тайный яд любовного покрова,
     Назначенного не ласкать, но жечь!
     Едва лишь нежный и прелестный взор,
     Где жизнь моя и мысль моя пьют сладость,
     Пристойный дар пошлет мне иногда, -
     Как тотчас же спешит во весь опор,
     Верхом и вплавь, отнять и эту радость _
     Фортуна, мне враждебная всегда.
     CCLIV
     Я о моей врагине тщетно жду
     Известий. Столько для догадок пищи,
     Но сердце упований пепелище
     Напоминает. Я с ума сойду.
     Иным краса уж принесла беду,
     Она же их прекраснее и чище,
     И, может, небо прочит ей в жилище
     Господь, чтоб сделать из нее звезду,
     Нет, солнце. И тогда существованье
     Мое - чреда неистощимых бед -
     Пришло к концу. О злое расставанье,
     Зачем любимой предо мною нет?
     Исчерпано мое повествованье,
     Мой век свершился в середине лет.
     CCLV
     Любовникам счастливым вечер мил,
     А я ночами плачу одиноко,
     Терзаясь до зари вдвойне жестоко, -
     Скорей бы день в свои права вступил!
     Нередко утро лаской двух светил
     Согрето, словно сразу два востока
     Лучи свои зажгли, чаруя око,
     И небо свет земной красы пленил,
     Как некогда, в далекий день весенний,
     Когда впервые лавр зазеленел,
     Который мне дороже всех растений.
     Я для себя давно провел раздел -
     И ненавистна мне пора мучений
     И любо то, что ей кладет предел.
     CCLVI
     О, если бы я мог обрушить гнев
     На ту, чей взгляд меня разит и слово,
     И кто, явившись, исчезает снова,
     Бежит, чтоб я скорбел, осиротев,
     И кто, душой усталой овладев,
     Ее казнит и мучит столь сурово,
     Что в бедном сердце вместо сна благого
     Вдруг просыпается жестокий лев.
     Успел стократ погибель испытать я,
     Но, сбросив плоть, мой дух стремится к той,
     Чье равнодушье тяжелей проклятья.
     Непостижимое передо мной:
     Когда он с плачем тянет к ней объятья,
     Увы, невозмутим ее покой.
     CCLVII
     Прекрасные черты, предел моих желаний,
     Глядеть бы и глядеть на этот дивный лик,
     Не отрывая глаз, но в некий краткий миг
     Был образ заслонен движеньем нежной длани.
     Мой дух, трепещущий, как рыба на кукане,
     Привязанный к лицу, где блага свет велик,
     Не видел ничего, когда тот жест возник,
     Как не узреть птенцу тенета на поляне.
     Но зрение мое, утратив свой предмет,
     К виденью красоты, как бы во сне, открыло
     Дорогу верную, без коей жизни нет.
     Передо мной лицо и длань как два светила,
     Какой невиданный, какой волшебный свет!
     Подобной сладости непостижима сила.
     CCLVIII
     Искрились ясных глаз живые свечи,
     Меня касаясь нежностью лучей,
     Из недр глубоких сердца, как ручей,
     Ко мне струились ласковые речи.
     Теперь все это далеко-далече,
     Но жгут воспоминанья горячей:
     Был переменчив свет ее очей
     И всякий раз иным бывал при встрече.
     С привычным не разделаться никак:
     Двойных услад душа не знала прежде
     И не могла соблазна побороть.
     Она, отведав незнакомых благ,
     То в страхе пребывала, то в надежде,
     Готовая мою покинуть плоть.
     CCLIX
     Всегда желал я жить в уединенье
     (Леса, долины, реки это знают),
     Умов, что к небу путь загромождают,
     Глухих и темных душ презрев общенье.
     Пришло б не там желаньям исполненье,
     Где сны Тосканы негу навевают,
     А где холмы сочувственно внимают
     В тени у Сорги плач мой или пенье.
     Но вот судьба враждебна постоянно,
     В плену томит, где вижу, негодуя,
     Сокровище в грязи, а грязь бездонна.
     И пишущую руку так нежданно
     Балует - и права; ей заслужу я:
     Амур то видит, знаю я - и Донна.
     CCLX
     Мне взор предстал далекою весною
     Прекрасный - два Амуровых гнезда,
     Глаза, что сердце чистой глубиною
     Пленили, - о счастливая звезда!
     Любимую нигде и никогда
     Затмить не сможет ни одна собою,
     Ни даже та, из-за кого беда
     Смертельная обрушилась на Трою,
     Ни римлянка, что над собой занесть
     Решилась в гневе благородном сталь,
     Ни Поликсена и ни Ипсипила.
     Она прекрасней всех - Природы честь,
     Моя отрада; только очень жаль,
     Что мир на миг и поздно посетила.
     CCLXI
     Той, что мечтает восхищать сердца
     И жаждет мудростью себя прославить
     И мягкостью, хочу в пример поставить
     Любовь мою - нет лучше образца.
     Как жить достойно, как любить Творца, -
     Не подражая ей, нельзя представить,
     Нельзя себя на правый путь наставить,
     Нельзя его держаться до конца.
     Возможно говор перенять, звучащий
     Столь нежно, и молчанье, и движенья,
     Имея идеал перед собой.
     И только красоте ее слепящей
     Не научиться, ибо от рожденья
     Она дана иль не дана судьбой.
     CCLXII
     - Жизнь - это счастье, а утратить честь -
     Мне кажется, не столь большое горе.
     - Нет! Если честь несвойственна синьоре,
     То в ней ничто нельзя за благо счесть.
     Она мертва - пусть даже пламя есть
     В ее измученном и скорбном взоре.
     Дорога жизни в тягостном позоре
     Страшней, чем смерть и чем любая месть.
     Лукрецию бы я не осуждала,
     Когда б она без помощи кинжала
     В великой скорби казнь свою нашла. -
     Подобных философий очень много,
     Все низменны, и лишь одна дорога
     Уводит нас от горечи и зла.
     CCLXIII
     Высокая награда, древо чести,
     Отличие поэтов и царей,
     Как много горьких и счастливых дней
     Ты для меня соединила вместе!
     Ты госпожа - и честь на первом месте
     Поставила, и что любовный клей
     Тебе, когда защитою твоей
     Пребудет разум, неподвластный лести?
     Не в благородство крови веришь ты,
     Ничтожна для тебя его цена,
     Как золота, рубинов и жемчужин.
     Что до твоей высокой красоты,
     Она тебе была бы неважна,
     Но чистоте убор прекрасный нужен.
     На смерть Мадонны Лауры
     CCLXV
     Безжалостное сердце, дикий нрав
     Под нежной, кроткой, ангельской личиной
     Бесславной угрожают мне кончиной,
     Со временем отнюдь добрей не став.
     При появленье и при смерти трав,
     И ясным днем, и под луной пустынной
     Я плачу. Жребий мой тому причиной,
     Мадонна и Амур. Иль я не прав?
     Но я отчаиваться не намерен,
     Я знаю, малой капли образец,
     Точившей мрамор и гранит усердьем.
     Слезой, мольбой, любовью, я уверен,
     Любое можно тронуть из сердец,
     Покончив навсегда с жестокосердьем.
     CCLXVI
     Синьор, я вечно думаю о Вас,
     И к Вам летит мое любое слово;
     Моя судьба (о, как она сурова!)
     Влечет меня и кружит каждый час.
     И жар любви все так же не угас -
     Я жду давно конца пути земного,
     Два светоча я призываю снова,
     Как призывал их прежде много раз.
     Мой господин, моя благая Донна,
     Свободы мне на свете больше нет,
     Собою сам навеки я наказан:
     Зеленый Лавр - и гордая Колонна, -
     К одной прикован я пятнадцать лет,
     К другому - восемнадцать лет привязан.
     CCLXVII
     Увы, прекрасный лик! Сладчайший взгляд!
     Пленительность осанки горделивой!
     Слова, что ум, и дикий, и кичливый,
     Смиряя, мощным жалкого творят!
     Увы и нежный смех! Пускай пронзят
     Его струи - была бы смерть счастливой!
     Дух царственный, не в поздний век и лживый
     Ты властвовал бы, высоко подъят.
     Пылать мне вами и дышать мне вами:
     Весь был я ваш; и ныне, вас лишенный,
     Любую боль я б ощутил едва.
     Вы полнили надеждой и мечтами
     Разлуки час с красой одушевленной:
     Но ветер уносил ее слова.
     CCLXIX
     Повержен Лавр зеленый. Столп мой стройный!
     Обрушился. Дух обнищал и сир.
     Чем он владел, вернуть не может мир
     От Индии до Мавра. В полдень знойный
     Где тень найду, скиталец беспокойный?
     Отраду где? Где сердца гордый мир?
     Все смерть взяла. Ни злато, ни сапфир,
     Ни царский трон - мздой не были б достойной
     За дар двойной былого. Рок постиг!
     Что делать мне? Повить чело кручиной -
     И так нести тягчайшее из иг.
     Прекрасна жизнь - на вид. Но день единый, -
     Что долгих лет усильем ты воздвиг, -
     Вдруг по ветру развеет паутиной.
     CCLXXI
     Горящий узел, двадцать один год
     За часом час меня сжимавший яро,
     Рассекла смерть, - не знал я злей удара;
     Но человек с печали не умрет.
     Опять Амур мне воли не дает:
     Другой силок в траве - и, сердцу кара,
     Вновь искра разожгла огонь пожара
     Так, что с трудом сыскал бы я исход.
     Не помоги мне опытностью сила
     Бывалых бед, сгорел бы я, сраженный,
     Мгновенно вспыхнув, словно сук сухой.
     Вторично смерть меня освободила,
     Расторгнут узел, огнь угас, сметенный,
     Пред ней и сила - в прах, и дар прямой.
     CCLXXII
     Уходит жизнь - уж так заведено, -
     Уходит с каждым днем неудержимо,
     И прошлое ко мне непримиримо,
     И то, что есть, и то, что суждено.
     И позади, и впереди - одно,
     И вспоминать, и ждать невыносимо,
     И только страхом божьим объяснимо,
     Что думы эти не пресек давно.
     Все, в чем отраду сердце находило,
     Сочту по пальцам. Плаванью конец:
     Ладье не пересилить злого шквала.
     Над бухтой буря. Порваны ветрила,
     Сломалась мачта, изнурен гребец
     И путеводных звезд как не бывало.
     CCLXXIII
     Зачем, зачем даешь себя увлечь
     Тому, что миновалось безвозвратно,
     Скорбящая душа? Ужель приятно
     Себя огнем воспоминаний жечь?
     Умильный взор и сладостная речь,
     Воспетые тобой тысячекратно,
     Теперь на небесах, и непонятно,
     Как истиною можно пренебречь.
     Не мучь себя, былое воскрешая,
     Не грезой руководствуйся слепой,
     Но думою, влекущей к свету рая, -
     Ведь здесь ничто не в радость нам с тобой,
     Плененным красотой, что, как живая,
     По-прежнему смущает наш покой.
     CCLXXIV
     Покоя дайте мне, вы, думы злые:
     Амур, Судьба и Смерть - иль мало их? -
     Теснят повсюду, и в дверях моих,
     Пусть мне и не грозят бойцы иные.
     А сердце, - ты, как и во дни былые,
     Лишь мне ослушно, - ярых сил каких
     Не укрываешь, быстрых и лихих
     Врагов моих пособник, не впервые?
     В тебе Амур таит своих послов,
     В тебе Судьба все торжества справляет,
     И Смерть удар свой рушит надо мною -
     Разбить остаток жизни угрожает;
     В тебе и мыслям суетнейшим кров;
     Так ты одно всех бед моих виною.
     CCLXXV
     Глаза мои! - зашло то солнце, за которым
     В нездешние края пора собраться нам...
     Мы снова будем с ним, - оно заждалось там, -
     Горюет, судит нас по нашим долгим сборам...
     О слух мой - к ангельским теперь приписан хорам
     Тот голос, более понятный небесам.
     Мой шаг! - зачем, за той пускаясь по пятам,
     Что окрыляла нас, ты стал таким нескорым?
     Итак, зачем вы все мне дали этот бой?
     Не я причиною, что убежала взгляда,
     Что обманула слух, что отнята землей, -
     Смерть - вот кого хулить за преступленье надо!
     Того превознося смиренною хвалой,
     Кто разрешитель уз, и после слез - отрада.
     CCLXXVI
     Лишь образ чистый, ангельский мгновенно
     Исчез, великое мне душу горе
     Пронзило - в мрачном ужасе, в раздоре.
     Я слов ищу, да выйдет боль из плена.
     Она в слезах и пенях неизменна:
     И Донна знает, и Амур; опоре
     Лишь этой верит сердце в тяжком споре
     С томленьями сей жизни зол и тлена.
     Единую ты, Смерть, взяла так рано;
     И ты, Земля, земной красы опека,
     Отныне и почиющей охрана, -
     Что ты гнетешь слепого человека?
     Светил любовно, нежно, осиянно
     Свет глаз моих - и вот угас до века.
     CCLXXVII
     Коль скоро бог любви былой завет
     Иным наказом не заменит вскоре,
     Над жизнью смерть восторжествует в споре, -
     Желанья живы, а надежда - нет.
     Как никогда, страшусь грядущих бед,
     И прежнее не выплакано горе,
     Ладью житейское терзает море,
     И ненадежен путеводный свет.
     Меня ведет мираж, а настоящий
     Маяк - в земле, верней, на небесах,
     Где ярче светит он душе скорбящей,
     Но не глазам, - они давно в слезах,
     И скорбь, затмив от взора свет манящий,
     Сгущает ранний иней в волосах.
     CCLXXVIII
     Она во цвете жизни пребывала,
     Когда Амур стократ сильнее нас,
     Как вдруг, прекрасна без земных прикрас,
     Земле убор свой тленный завещала
     И вознеслась горе без покрывала, -
     И с той поры я вопрошал не раз:
     Зачем не пробил мой последний час -
     Предел земных и вечных дней начало,
     С тем чтобы радостной души полет
     За ней, терзавшей сердце безучастьем,
     Освободил меня от всех невзгод?
     Однако свой у времени отсчет...
     А ведь каким бы это было счастьем -
     Не быть в живых сегодня третий год!
     CCLXXIX
     Поют ли жалобно лесные птицы,
     Листва ли шепчет в летнем ветерке,
     Струи ли с нежным рокотом в реке,
     Лаская брег, гурлят, как голубицы, -
     Где б я ни сел, чтоб новые страницы
     Вписать в дневник любви, моей тоске
     Родные вздохи вторят вдалеке,
     И тень мелькнет живой царицы.
     Слова я слышу... "Полно дух крушить
     Безвременно печалию, - шепнула, -
     Пора от слез ланиты осушить!
     Бессмертье в небе грудь моя вдохнула,
     Его ль меня хотел бы ты лишить?
     Чтоб там прозреть, я здесь глаза сомкнула"
     CCLXXX
     Не знаю края, где бы столь же ясно
     Я видеть то, что видеть жажду, мог
     И к небу пени возносить всечасно,
     От суеты мирской, как здесь, далек;
     Где столько мест, в которых безопасно
     Вздыхать, когда для вздохов есть предлог, -
     Должно быть, как на Кипре ни прекрасно,
     И там подобный редкость уголок.
     Все полно здесь к любви благоволенья,
     Все просит в этой стороне меня
     Хранить любовь залогом утешенья.
     Но ты, душа в обители спасенья,
     Скажи мне в память рокового дня,
     Что мир достоин моего презренья.
     CCLXXXI
     Как часто от людей себя скрываю -
     Не от себя ль? - в своей пустыне милой
     И слезы на траву, на грудь роняю,
     Колебля воздух жалобой унылой!
     Как часто я один мечту питаю,


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ]

/ Полные произведения / Петрарка Ф. / Сонеты


Смотрите также по произведению "Сонеты":


2003-2019 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis