Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Краткие содержания / Толстой А.Н. / Петр Первый / Вариант 1

Петр Первый [5/7]

  Скачать краткое содержание

    Петр собрался и поехал на Кукуй. Появившись неожиданно в доме Монс, Петр, как ему показалось, привел в ужас хозяйку. У нее было небольшое общество: пастор Штрумпф, Кенигсек и герцог фон Круп. Они играли в карты, а Петр сел в стороне на диван покурить. Но хозяйка смешала карты и сказала, что теперь будут ужинать. Гости стали собираться уходить, Анна жалобно попросила их остаться. Петр рассердился и вышел.
    Встретив на улице солдат, Петр обратил внимание на плохое сукно. У сержанта Петр узнал, кто поставил сукно. Сукно на Сухаревскую швальню поставил новый завод Ивана Бровкина, его компаньонами стали Меншиков и Шафиров. Преображенский приказ уплатил вперед сто тысяч рублей за поставку кафтанного сукна. Меншиков хвалился, что поставит сукно не хуже гамбургского. Поставили дерюгу пополам с бумагой. “Меншиков в воровстве рожден, вором был, вором и остался”. Петр кинулся к Алексаш-ке. Тот сидел на кровати и отпивался рассолом после вчерашнего гуляния. Петр не здороваясь влетел в спальню и сунул в лицо Меншикову кафтан. Петр избил Алексашку, обломав об него трость. Обернувшись к Шафирову, Петр приказал дрянное сукно продать королю Августу, вернуть казне затраченную сумму, дал на это неделю сроку.
    Взамен же Бровкин пусть поставит доброе сукно.
    Потом приказал подать завтракать.
    ГЛАВА IV
    Великое посольство Украинцева получило приказ от царя уступить во всем туркам, не отдавать лишь Азова, а мир заключить. Наконец мир с турками был подписан.
    Над Москвой гудел колокол Ивана Великого, шли сборы на войну со шведами.
    Потом на запад двинулись сорок пять тысяч пеших и конных и тысяч десять телег.
    “Из Москвы войска выходили нарядными, в шляпах с перьями, в зеленых кафтанах, в зеленых чулках, к шведской границе подходили босыми, по шею в грязи, без строя”.
    Поняли тогда все, что “много придется слез пролить — воевать эту голодную землю”.
    Алексей Бровкин строго вел ротное хозяйство: солдаты его были сыты, зря он их не обижал, ел с ними из одного котла, но редко какой день не наказывал очередного провинившегося. Однажды ночью, проверяя посты, Алешка услышал вой, подойдя ближе, он понял, что подвывает Андрюшка Голиков. Алексей вспомнил скит, сгоревший с людьми, Андрюшу, ошалевшего от всего увиденно- ' го. Голиков лежал под рогожей почти без памяти, не ел, не говорил. Старца Нектария тогда тоже взяли, но ночью он смог уйти, “черт его знает как”.
    Андрюша сейчас мучался, ему было страшно пережитого и неведомого будущего. Алексей строго поговорил с солдатом: “Сказано — иди в поход, — иди. Сказано — умереть, — умри... Потому так надо”. Но Андрюша мало вникал в слова офицера, не понимал происходящего. Все ему казалось бессмыслицей.
    * * *
    Неожиданно в лагере появился царь в сопровождении Меншикова.
    Солдат срочно построили в каре. Петр спросил у солдат, есть ли жалобы, но все смолчали. Царь стал говорить, что “завтра пойдем на Нарву. Трудов будет много, ребята. Сам свейский король Карлус идет навстречу. Надо его одолеть. Отечества нам отдать не можно. Здесь — Ям-город, Иван-город, Нарва — вся земля до моря наше бывшее отечество. Скоро одолеем и скоро отдохнем на зимних станах. Понятно, ребята?”
    Федька Умойся Грязью ответил: “Одолеем, на это людей хватит”. Петр поблагодарил Бровкина за порядок в роте, приказал выдать тройную порцию водки. Меншиков шепнул старому другу, что у него в роте порядок, не в пример другим. “Отличись под Нарвой — в подполковники махнешь...” Передал привет от отца.
    * * *
    Верстах в двух от Нарвы навели плавучий мост через Нарову, стали перебираться конные полки Шереметева, Трубецкого. Нарвский гарнизон не препятствовал переправе — видимо, за малочисленностью боялись выйти в открытое поле.
    23 сентября начали переправляться основные силы.
    Все косились на бугор, где в железной кирасе на коне сидел царь, смотрел в подзорную трубу. Рядом неизменный Меншиков.
    Пришедшие войска сразу же стали рыть окопы, обращенные к внешней стороне, — на случай подхода шведов. Ставились орудия, осадные машины.
    Обороной Нарвы руководил опытный и отважный воин полковник Горн.
    В подъезжавших близко к стенам Петра, Меншикова и инженера Гал-ларта стреляли из пушек, но они не кланялись ядрам.
    Крепость стояла с высокими стенами. От валунов, из коих были сложены стены, чугунные ядра разлетались, как орехи. В крепости до трехсот пушек и тысячи две пехоты. “Врали разведчики, что Нарву можно было взять с налета”.
    Инженер прикидывал, что понадобится сто двадцать тысяч ядер, не меньше сорока мортир и по две тысячи бомб на каждую, пятнадцать тысяч ручных гранат.
    Незаметно открылись ворота Нарвы, и оттуда вышел отряд егерей и до полусотни конных. Меншиков секунду глядел на это, потом вскочил на коня и во главе драгун кинулся на неприятеля. Русские легко смяли врага, и те старались уйти. Инженер поздравил Петра с прекрасными кавалеристами. Царь ответил, что этого мало. Надо ждать ноябрьских морозов, чтобы подвезти ломовые пушки. “Одно — на бумаге, одно — на деле...”
    Подскакавший Меншиков доложил царю о маленькой победе. Тот похвалил своего любимца.
    На вечернем совете герцог фон Круп говорил, что день хорошей бомбардировки, и Нарва будет взята. Петр уверял, что два года подготовки ничего не дали — все плохо. Не военный лагерь, а табор. Обозы застряли в грязи за сотни верст. Карл со всеми войсками идет под Ригу. Если он разобьет там Августа, а это неизбежно, в ноябре нужно ожидать его тут.
    Головин начал, что с Божией помощью... Но Петр перебил, что пушки нужны, ядра, солонина.
    Затянули осенние дожди. Весь лагерь стоял по пояс в болоте. Люди начали болеть. Петр лично избил генерал-провиантмейстера, его помощника повесил. С пищей стало лучше, больше порядка. Шведов ждали к первым заморозкам. Наконец землю схватило морозцем. Стали подвозить пушки с огневыми припасами. Привезли две знаменитые пищали: “Лев” и “Медведь”, по триста двадцать пудов каждая, способные бросать ядра по три пуда. Но пороха подходящего не было. Петр лично зарядил пушку, увеличивая заряд пороху в полтора раза, не все орудия выдерживали такую нагрузку, некоторые рвались на части.
    С 5 по 15 ноября Нарву бомбили без перерыва.
    Две недели бомбардировки Нарвы ничего не дали: стены не разрушены, город не сожжен. На штурм генералы не решились. А под Нарву спешно двигался со своими войсками Карл.
    Алексашка успокаивал Петра, что они одолеют Карла кавалерией. Русские оказались как в тисках: с одной стороны пушки Нарвы, а с другой — подступал Карл с войсками. Алексашка попросил царя отдать ему армию на три дня под его начало. Но Петр будто не слышал, главнокомандующим назначил герцога фон Крупа. “Дурак изрядный, но дело знает по-европейски — боевой... И наши иностранцы при нем будут бодрее”.
    Сам же Петр уезжал в Новгород. Он был уверен, что Нарва — это только начало войны. А начинать надо с тылов. Таким войском не победить.
    Генералам был прочитан указ о назначении Крупа главнокомандующим с неограниченными полномочиями, с главной задачей — взятием Нарвы и Иван-города. Петр сообщил, что по неотложным делам едет в Новгород.
    К Нарве прибыл полк Шереметева, бежавший от шведов из-под Пига-нок, боясь окружения.
    Алексей Бровкин ходил по валу, голодный, продуваемый насквозь злыми ветрами. Сегодня не выдали даже сухарей. Алексей, недавно мечтавший о славе и чине полковника, теперь хотел только в теплую землянку и похлебать горячей каши. Вскоре увидели неприятеля и подняли тревогу. Невооруженным глазом можно было видеть Карла, стоящего впереди всех. Потом Алексей увидел: Карл скакал одиноко близко ко рвам. “Тонкий, как палец, юноша в маленькой треуголке...” Ноги его вытянуты вперед, упирались в стремена. Насмешливое лицо обращено к стреляющим с палисада, шведы начали штурмовать палисад.
    Андрюша Голиков отстреливался, а потом побежал и увидел, как Федька Умойся Грязью дрался со своим офицером.
    Четыре тысячи шведских гренадеров смяли полки Головина, а те, в свою очередь, убегая, увлекли за собой полки Шереметева. Началось беспорядочное бегство. В пролом кинулась шведская конница и захватила мортиры “Лев” и “Медведь”, порубив прислугу.
    Лагерь русских закрыла метель, ничего не было видно. Но и шведам она несла опасность: нарушала связь между наступающими колоннами. Шведы не выполнили главной своей задачи — прижать русских к крепостным стенам и уничтожить их в этих клещах. Центр, обороняемый Головиным, был сразу прорван, а вот фланги ожесточенно сопротивлялись. Там бились Семеновский и Преображенский полки, наиболее подготовленные в военном отношении.
    “Палисады были разбиты, рвы завалены фашинами и трупами... Но русские отошли за рогатки... Они озверели от страха и крови... Выкрикивают ругательства и лезут на штыки...” Гренадеры оробели, и Карл лично повел их в атаку, но она ни к чему не привела.
    Русские солдаты не верили офицерам. Герцог Круп, Галларт и Блюм-берг поскакали в плен, чтобы спастись от разъяренных солдат.
    Русский лагерь оказался в бедственном положении. Головин посылал Бутурлина к Карлу просить мирно разойтись, чтобы не проливать христианской крови. Бутурлин не хотел бросать пушки. Позже, беседуя с Бутурлиным, шведы для вида поломались и разрешили русским войскам перебраться через Нарову с оружием и знаменами, но без пушек и обозов. Войско отпустили домой, а офицеров взяли в заложники. Карл с усмешкой говорил, что спасает их от мести солдат. “На рассвете остатки сорокапятитысячной русской армии — разутые, голодные, без командиров, без строя — двинулись обратной дорогой”.
    
    4
    Весть о нарвской конфузии застигла Петра в Новгороде.
    Ягужинский рассказывал царю подробности нарвской трагедии. Петр называл предателей и воров: Бутурлин, Долгорукий, Головин, Блюмберг... Сказал, что разгром этот послужит наукой: все равно побьем шведов. Мен-шикову царь приказал готовить Новгород к обороне. Сдавать его нельзя, если даже все погибнут. Ягужинскому Петр приказал нагрузить на сорок подвод печеный хлеб и двигаться навстречу войску.
    Всем пришедшим монахам Петр велел выйти с лопатами и подводами на рытье оборонительных укреплений. “Покуда рвы не выкопаны, палисады не поставлены, службам в церквах не быть, кроме Софийского собора...” Пришедшим купцам Петр бодро говорил, что конфузил под Нарвой станет хорошей наукой. К весне нальют новых пушек, лучше прежних, обучат войска, вместо сдавшихся старых генералов назначат молодых. “Теперь войну и начинаем...” Вместо вложенного сейчас рубля Петр обещал через два года вернуть десять... “Все государство на ноги поднимем”. Бровкин ответил царю, что они связаны одной веревочкой — “куда ты, туда и мы”. Петр другого ответа и не ждал. А деньги на укрепление Новгорода нужны срочно.
    Петр наказывал за непослушание и мздоимство: полуполковника Шеншина били плетьми и сослали в полк солдатом за отказ от работы. Начальника Алексея Поскочина повесили за то, что брал деньги за подводы — по пяти рублев отступного, чтобы освободиться от работы с подводами.
    5
    В Преображенский дворец никого не велено было пускать. Но князя-кесаря Ромодановского боялись пуще Петра. Поэтому Ромодановский беспрепятственно прошел в царскую спальню.
    Петр закричал, что срочно нужны деньги, он уже сутки думает, где их взять? Приказал лишние колокола из монастырей поснимать: медь нужна. Акимфий с Урала обещал поставить к весне пятьдесят тысяч пудов чугуна. А вот: где взять деньги? Петр решил забрать деньги у монастырей: с посадских взять уже нечего, и без того разорены. Но Ромодановский советовал монастыри сейчас не трогать. “Сегодня — опасно...” Князь-кесарь пообещал Петру деньги. Они уехали без сопровождающих.
    Приехали в Кремль. Вошли в палату Тайных дел. Отодвинув шкаф, обнаружили железную дверь. Ромодановский ответил, что однажды и Софья здесь побывала, но он не открыл ей дверь, якобы не смог преодолеть заржавленный замок. Сторож принес лом и топор. Петр с трудом открыл дверь ломом. В пыльной комнате на полках стояла серебряная и золотая посуда, кубки, большой золотой павлин с изумрудными глазами. Тут же лежали мешки с голландскими ефимками. Соболя, побитые молью, полусгнившие бархат и шелк. Петр удивился, почему Ромодановский раньше не поведал о сокровищнице. Тот отвечал, что дал слово отцу Петра не открывать тайны наследникам без крайней нужды.
    Петр обрадовался: этих денег хватит на оснащение полка — “Карлу наложить, как нужно...”. Но колокола у монастырей все же придется взять.
    ГЛАВА V 1
    “В Европе посмеялись и скоро забыли о царе варваров, едва было не напугавшем прибалтийские народы, — как призраки рассеялись его вшивые рати”.
    Все это было забыто, умер испанский король, в Европе началась война. Решалась судьба великих стран — кому, какому флоту владеть океанами. А у Карла была одна из сильнейших армий в Европе.
    Карл решал: против Петра или Августа направить свой удар. У него уже кружилась голова в предчувствии славы второго Цезаря. Он выделил восьмитысячный корпус под командованием Шлиппенбаха и отправил его к границам России. Сам же разгромил войска Августа, устремился за ним и без боя вошел в Варшаву. Говорили, что “Карл не позволяет приблизиться к себе ни одной женщине, что он даже спит в своих ботфортах, что в начале сражения он появляется перед войском, — верхом, без шляпы, в неизменном серо-зеленом кафтане, застегнутом до шеи, — и с именем бога бросается первый на неприятеля, увлекает за собой войска...”.
    Всю зиму Петр провел между Москвой, Новгородом и Воронежем, где шла постройка Черноморского флота.
    В Москву было свезено девяносто тысяч пудов колокольной меди. Начальником работ по отливке новой артиллерии назначен знаток горного
    дела, дьяк Виниус.
    В Льеже закуплено пятнадцать тысяч новейших ружей, скорострельные пушки, подзорные трубы и страусовые перья для офицерских шляп. В Москве работали пять суконных и полотняных мануфактур. От зари до зари шли солдатские учения. Труднее всего было с офицерами, которые дурели от власти и чаще всего спивались. Верхоконных отбирали и отправляли в Новгород к Антипке Репнину.
    К Новому году укрепили Новгород, Псков и Печерский монастырь. На севере укрепляли Холмогоры и Архангельск, в устье Двины строили каменную крепость Ново-Двинку.
    20 июня в устье Северной Двины ворвался шведский военный флот. Открыл по крепости огонь со всех бортов. Один из четырех фрегатов сел на мель перед самой крепостью, за ним села яхта. Русские бросились в челны и с бою захватили и фрегат, и яхту — остальные суда без чести уплыли назад в Белое море.
    Все лето шли стычки передовых отрядов Шереметева и Шлиппенбаха. Русские быстро оправились после поражения под Нарвой и “даже преуспели в военном искусстве и вооружении”, по словам Шлиппенбаха. Так шли дела до декабря 1701 года.
    Узнав о том, что Шлвппенбах остановился на зимние квартиры, Шереметев напал на его лагерь и наголову разгромил шведов. Сам Шлиппенбах едва ушел верхом в Ревель.
    Москва пышно праздновала эту победу. Меншиков вручил Шереметеву портрет царя, усыпанный бриллиантами, и звание генерал-фельдмаршала. Всем солдатам — участникам победы — выдано было по серебряному рублю.
    Через шесть месяцев Борис Петрович Шереметев вновь встретился со Шлиппенбахом у Гумельсгофа — из семи тысяч шведы в этом кровавом бою потеряли пять с половиной тысяч убитыми. Ливонию защищать было некому — путь к приморским городам открыт. И Шереметев пошел разорять страну, города, и мызы, и древние замки рыцарей. Позже он писал царю, что в Ливонии все разорено, кроме Мариенбурга, Нарвы, Ревеля и Риги. Впоследствии крепость Мариенбург сдалась, но только для вида выбросили белый флаг, чтобы выпустить мирных жителей.
    Летом крепость и склады охватил огонь, их взорвали прапорщик Вульф
    и штык-юнкер Готшлих.
    * * *
    Крепость была взята. Шереметев ругал шведов, что допустили такие разрушения и лишние жертвы. Те просили о снисхождении, но Шереметев знать ничего не хотел. Проходя мимо обозов, Борис Петрович увидел темные блестящие глаза, полные слез, мольбы и молодости. Девушку лет семнадцати уводил усатый драгун, накинув на нее свой плащ. Борис Петрович прошел мимо.
    * * *
    Своему адъютанту Шереметев сказал, чтобы тот сходил во второй драгунский полк и у Оськи Демина забрал бабенку, пропадет там. Оське же передал рубль.
    Ягужинский все мигом выполнил.
    Легонько втолкнул в избу давешнюю девушку в голубом платье. Она у порога опустилась на колени, низко нагнула голову — явила собой покорность и мольбу. Из разговора с ней Борис Петрович узнал: зовут ее Екатерина, сирота. Была в услужении у пастора Эрнста Глюка. Далее она рассказала, что недавно вышла замуж за королевского кирасира. Последний раз видела мужа кинувшимся в озеро. Борис Петрович покормил Екатерину, обещал купить ей платья взамен пропавших. Очень нравилась ему эта женщина. Шереметев обещал сделать ее экономкой.
    Разбитые под Нарвой войска возвращались в Новгород. Многие солдаты потом бежали к раскольникам, на Дон и за Волгу. Ушел и Федька Умойся Грязью, угрюмый, все видевший мужик. Ему бы и так не сносить головы за убийство поручика Мирбаха. В побег он сманил и Андрюшку Голикова. Андрюшке после нарвского ужаса все равно было, куда идти, лишь бы не под ружье. Зиму они перебились на Валдае. Андрюше страшно, как живут люди, хуже скотов, и работают, как лошади.
    “Андрюшка сидит, сжимая голые, холодные ступни, раскачивается. Десятерым досыта хватило бы того, что за двадцать четыре года вынес Андрей. Живуч... И даже не хилым телом живуч, а неугасимым желанием уйти из мрака”. Он как бы ищет светлый край, продираясь через шипы и бурелом.
    Федька предлагает прибиться к разбойникам, но Андрюшка йи в какую, хочет дойти до края земли.
    4
    Весной 1702 года из Голландии прибыли в Россию десять шлюзных мастеров руководить строительством канала Волга — Дон. Они должны соорудить тридцать один шлюз между Доном и Окой через Упу и Шать и от Вышнего Волочка шлюз между Тверицей и Метою. Вышневолоцкий шлюз должен соединить Каспийское море с Ладожским озером, Ивановскими шлюзами — Ладожское озеро, все Поволжье с Черным морем. В Архангельске Петру рассказывали об издавна известном пути из Белого моря в Ладогу — через Выг, Онего-озеро и Свирь. “Путь трудный — много переволок и порогов, но если прокопать протоки и поставить шлюзы до Онего-озера” — не с таким трудом дело пойдет. Узнав, что в обители пять тысяч человек, Петр очень удивился. “Ладно, снимайте саваны... Молитесь двумя перстами, хоть одним, — платите двойной оклад со всего хозяйства...” Денисов обрадовался, обещал прислать Петру добрых лодочников. Далее Петр обещал Денисову с промыслов и плавильных печей пошлины не брать десять лет, потом увеличил этот срок до пятнадцати лет. Петр предложил Денисову по всем вопросам обращаться в Москву к Виниусу. Только денег не просить, все равно не дадут.
    В сентябре три русских войска соединились на берегах реки Назин близ крепости Нотебурга. (При новгородцах звалась она Орешек.) Сюда волокли солдаты несколько ладей из Ладожского озера. К ночи проволокли пятьдесят лодок с помостами для стрелков и спустили в Неву.
    На рассвете русские с боем взяли шведские шанцы (передовые укрепления). В этот же день началась бомбардировка Нотебурга.
    * * *
    Через две недели шведы попросили выпустить из крепости мирных жителей. Алексей Бровкин рассвирепел: он сообщит Шереметеву только просьбу о сдаче крепости. Шведы удалились. Бомбардировка крепости возобновилась. А с зарей начался штурм. Солдат вели молодые офицеры: Михаила Голицын, Карпов и Александр Меншиков. Петр следил за ними в подзорную трубу. Не хватало людей, гранат, лодок, чтобы подвозить на остров, где стояла крепость, все необходимое. Шведы теснили русских, готовы были опрокинуть их в реку. Но на помощь пришел отряд Меншикова. Александр лично дрался на шпагах с комендантом крепости Шлиппенбахом и убил бы его, если бы шведы не утащили старика наверх.
    Алексашка уже метался на верху стены, между зубцами.
    Вскоре Шереметев указал на белый флаг, который выбросили шведы. “Уже пора бы, — тринадцать часов бьемся...” Погибло более пятисот штурмующих да около тысячи было раненых.
    “Вот он тебе Орешек, — разгрызли”, — повторяли солдаты удрученно. Все беломорское приморье повезет товары прямым сплавом в Ладогу.
    Туда, в Ладожское озеро, упирались все три великих пути от трех морей — Волга, Дон, Свирь. От четвертого — Балтийского моря — Ладогу отделял небольшой приток Нева, оберегаемый двумя крепостями — Нотебур-гом и Ниеншанцем. Голландский инженер Исаак Абрагам говорил Петру, указывая на карту: “Прокопав шлюзовые каналы, вы оживите мертвые моря, и сотни ваших рек, воды всей страны устремятся в великий поток Невы и понесут ваши корабли в открытый океан”.
    На овладение Невой теперь были направлены помыслы Петра. Апраксин, сын адмирала, успешно воевал против шведов и отбросил их за Неву.
    Алексей Бровкин (отец лично ездил в Нарву разменивать сына на пленного полковника, да еще дал в придачу триста ефимков) теперь должен был проплыть в челне по всему Выгу и проверить, пригодна ли река
    для шлюзования.
    На Выг-озеро и дальше двигались и войска, тащившие с собой две яхты.
    * * *
    В десяти верстах от военной дороги находилась Данилова обитель. Здесь бесконечно шли службы. Молельни обложены дровами, заготовлены солома и смола. Здесь два года молчальником просидел старец Нектарий. А сейчас он явился к молящимся и объявил, что Андрей Денисов продался антихристу (царю Петру).
    Андрей Денисов испугался: и здесь найдутся охотники сжечь себя. Он начал кричать на старца, сколько можно жечь? Он, вероятно, весь мир хочет сжечь?! Обвинил Нектария в обмане. Сидя в яме, Нектарий питался курятиной. Кинулись люди к яме и откопали множество куриных костей. “Началось смущение”. Денисов воспользовался суматохой и ускакал к Петру. Он предложил царю продавать разведанное местное железо по тридцать пять копеек за пуд. Это гораздо ближе, чем везти с Урала, а качество лучше тульского. Денисов просил не засылать к ним попов, а позволить жить своим уставом. Иначе люди разбегутся и налаженное с таким трудом дело пропадет.
    * * *
    Вечером Петр спросил Кенигсека, о какой вещи говорил посланник, что она ему дороже всего на свете.
    Кенигсек сразу протрезвел и стал врать, что сказал о табакерке, хранящейся у него в обозе. Он тут же пошел за ней, а по пути старался содрать с шеи медальон, но шнурок не рвался. Переходя через ручей, Кенигсек оступился и убился об камень. Петр лично осмотрел его и нашел на груди медальон с портретом Анны Монс и ее прядкой волос. На медальоне было нацарапано: “Любовь и верность”. Петр с горечью сказал Алексашке: “Не понимаю... Лгала-то как... Всю жизнь, с первого раза, что ли?..” Меншиков ответил, что давно хотел рассказать царю правду. Но Петр прервал его, не дал договорить. “Молчи, молчи, этого ты не смеешь...”
    Взятую крепость Нотебург переименовали в Шлиссельбург — Ключ-город. Войска ушли на зимние квартиры, оставив в крепости гарнизон. Петр возвратился в Москву. Ему устроили пышную встречу. Две недели пировала Москва, пока не случился большой пожар. Петр лично тушил его, но ничего нельзя было поделать. Кремль сгорел дотла, кроме Житного двора и Кокош-киных хором. Едва успели спасти царевну Наталью с царевичем Алексеем.
    По случаю возвращения из Голландии сына Гаврилы у Бровкина собралась вся семья: Алексей, недавно возведенный в полковники; Яков, воронежский штурман; Артамоша с женой Натальей, состоявший при Шафи-рове переводчиком в Посольском приказе. Наталья носила третьего ребенка, раздалась вширь, стала красивая, ленивая. Бровкин не мог наглядеться на сноху. Был и Роман Борисович с дочерьми. Антаниду в этом году выдали замуж за поручика Белкина — худородного, но на виду у царя. Ольга еще томилась в девках. Роман Борисович сильно одряхлел из-за того, что постоянно приходилось пить. Таких бояр было шесть, все из родовитых, взятых в потеху кто за глупость, как Буйносов, кто по наговору; в их обязанности входило скакать на деревянных конях, рубиться деревянными сабельками, когда царю было скучно.
    Иван Артемич находился в приятном расположении. Пожар его не задел. Не хватало только его любимицы — Александры. Но она сейчас была в Гааге (с посольством Андрея Артамоновича Матвеева). Жили Волковы в отдельно снимаемом доме, держали чистокровных лошадей и даже двухмачтовую яхту. Бровкин удивлялся, хотя на эти прихоти сам посылал деньги в тайне от Петра.
    Гаврила рассказывал, что Санька ведет светский образ жизни, часто катается на яхте, играет на арфе. Мужа редко выпускает к гостям, а тот и рад. Много читает, даже по-латыни, рад уединению, ездит на корабельные верфи, по кунсткамерам и на биржу.
    Перед отъездом брата Санька говорила ему, что соскучилась в Голландии, где только и разговоров, что о деньгах и торговле. Она мечтает поехать в Париж, чтобы “с французским королем минувет станцевать”. Временами же тоскует по Москве.
    В середине обеда появились Петр и Меншиков. Петр долго смотрел в окно на пожарище, сказал, что это гиблое место, “не помню, когда он и не горел...”.
    Проэкзаменовав Гаврилу, Петр одобрил, что не зря тот проедал отцовские деньги.
    Потом сказал Бровкину, что хочет отстраивать город на Неве, чтобы Иван Артемич гнал туда лесорубов. Бровкин озадаченно согласился.
    * * *
    Вернувшись в Москву, Петр отправил Меншикова к Монс взять у нее нашейный царский портрет, осыпанный алмазами. Прочих драгоценностей и денег забирать не велел. Оставил ее жить, где жила. Но с тем, чтобы никуда не ходила и нигде не показывалась. “С корнем, с кровью, как куст сорной травы, выдрал эту женщину из сердца. Забыл”.
    Алексашка упомянул о Монс, чтобы проверить, не хочет ли Петр простить свою любовницу. Но ни один мускул на лице Петра не дрогнул. Меншиков смеясь стал рассказывать о Шереметеве, купившем за рубль у драгуна девку. А не хочет теперь уступить и за десять тысяч. Такая-де бойкая, веселая, как огонь. Меншиков увидел ее и забрал у старика, тот даже заплакал. Алексашка, знавший Петра, понял, что царь внимательно его слушал.
    6
    Бровкин, Свешников, Дубровский, Щеголин стали ставить на Яузе полотняные, суконные заводы, бумажные заведения, канатные сучильни. Купечество хотело скорее осваивать завоеванную Ингрию. Им разрешено брать необходимых рабочих из тюрем. Бровкин за семьсот рублей выкупил знаменитого мастера Жемова (состоящего за Разбойным приказом). С его помощью установил на лесопильне огненную машину, работающую от котла с паром. Рабочих людей не хватало. Крестьяне не хотели идти в заводскую кабалу, а про уральские заводы и рудники Акимфия Демидова ходили рассказы один страшнее другого. Из приписных к нему уездов люди от одного страха бежали без памяти.
    После Рождества начался новый набор в войско. А по всем городам царские вербовщики набирали плотников, каменщиков, землекопов. От Москвы до Новгорода в извозную повинность переписывали поголовно.
    Петр спросил Меншикова, почему не показывает ему Екатерину. Алексашка ответил, что девка так привязалась к нему, “прямо хоть женись на ней...”. “Что же не женишься?” —спросил царь. Меншиков ответил, что сам не родовитый, да еще на пленнице жениться? Вот ему сватают Арсень-еву Авдотью. Род древний, из Золотой Орды. Петр одобрил мысли своего любимца. Приказал Меншикову привести Екатерину. Алексашка побледнел, но пошел исполнять приказ. Вошла черноволосая молодка с подвижными бровями. Бойко подошла к Петру, присела в поклоне, поцеловала его руку. Петр предложил ей сесть. Она весело согласилась. Не отказалась от предложенного вина. Петр расспрашивал ее о прожитом, пошел в спальню и позвал Катерину посветить ему. Федька Умойся Грязью, угрюмый мужик со свежим клеймом на лбу, вбивал сваи на набережной маленького острова Яннисаари, по-фински — Заячий остров.
    Шведы попытались войти в Неву и атаковать русских, но их корабли облепили галеры и взяли на абордаж. Петр ощущал острую нужду в рабочих. Он писал Ромодановскому, чтобы слали колодников и воров. “Сюда, на край земли, шли и шли рабочие люди без возврата”.
    Тут начали строить новую крепость в шесть бастионов (“...Строить их шести начальникам: первый бастион строит бомбардир Петр Алексеев, второй — Меншиков, третий — князь Трубецкой, четвертый — князь-папа Зотов...”) Этой крепости решено дать название Питербурх. Отсюда до открытого моря рукой подать. Не хватало еды, люди болели и мерли. На место их везли все новых и новых рабочих и колодников.
    “Федька Умойся Грязью, бросая волосы на воспаленный мокрый лоб, бил и бил дубовой кувалдой в сваи...”
    
    КНИГА ТРЕТЬЯ
    ГЛАВА I
    В Москве скучно. Одни бездомные собаки бродят по безлюдным улицам. Все работают по новозаведенным мануфактурам, кузням. Колокольного звона больше не слышно. Колокола сняты и отвезены на Литейный двор, перелиты в пушки. Из боярских домов холопы взяты в солдаты, а сыновья — в ученье.
    Царевна Наталья приехала в Измайловский дворец, построенный ее отцом. Ее встретили Анисья Толстая да две сестры Меншикова, Марфа и Анна, взятые для обучения политесу.
    Толстая ахала на заграничный наряд царевны. Та похвасталась, что это платье ей прислала Санька (Александра Ивановна Волкова) из Гааги. Четвертая женщина стояла в стороне, скромно опустив руки. У нее были лукавые губы ярко-вишневого цвета и глаза вишневого же оттенка, румянец во всю щеку и темные кудрявые волосы. Наталья не понимала еще, приятна или нет ей эта мариенбургская полонянка, взятая под солдатской телегой к маршалу Шереметеву, выторгованная у него Меншиковым, а потом покорно отданная Петру.
    Вскоре Катерину перевезли в домик на Арбате, купленный для нее, а затем в Измайловский дворец под присмотр Анисьи Толстой. Петр часто слал ей сюда коротенькие смешливые письма. Наталья спросила Катерину, а не хочет ли она и себе такое платье, как у царевны? Та ответила, что очень хочет.
    Толстая скороговоркой сказала Наталье, что Катерина робеет перед царевной, не может понять, за что ее вдруг полюбил царь? Наталья приказала всем купаться. Катерина смущалась под пристальным взглядом царевны. Наталья подплыла к Катерине и сказала: “Красивая ты, Катерина, я рада, что братец тебя любит”. Катерина смущенно поблагодарила. Наталья сказала: если Катерина будет умна, царевна будет ей другом.
    Царевна жаловалась, что упираются боярские роды, не хотят дочерей учить политесу. А брат Петр просит ее не оставлять их в покое. Вот к осени она заведет в Кремле “тиатр” (театр), сейчас переводит французские пьесы, сочиняет сама, возится с комедиантами. Вначале будет показано “Пещное действо”, а к приезду Петра, к Новому году, намерена царевна показать пьесу о Дон-Жуане. Наталья жалела, что рядом нет Александры Волковой. “Говорит бойко на трех языках, сочиняет вирши...” (стихи). Сейчас она в Гааге и из-за нее происходят дуэли, даже есть убитые. Сама же Волкова собирается в Париж, ко двору Людовика Четырнадцатого, — блистать. Толстая сказала Меншиковым: к этому успеху дорога через учение.


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ]

/ Краткие содержания / Толстой А.Н. / Петр Первый / Вариант 1


Смотрите также по произведению "Петр Первый":


2003-2019 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis