Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Булычев К. / Поселок (фантастический роман)

Поселок (фантастический роман) [1/21]

  Скачать полное произведение

    В доме было сыро, мошка толклась у светильника, надо бы давно его погасить, мать, конечно, забыла, но на улице дождь, полутьма. Олег валялся на койке - недавно проснулся. Ночью он сторожил поселок: гонял шакалов, они целой стаей лезли к сараю, чуть самого не задрали. В теле была пустота и обыкновенность, хотя сам от себя он ждал волнения, может, страха. Ведь пятьдесят на пятьдесят, вернешься или не вернешься. А пятьдесят в квадрате? Должна быть закономерность, должны быть таблицы, а то вечно изобретаешь велосипед. Кстати, все собирался спросить Старого, что такое велосипед. Парадокс. Велосипеда нет, а Старый укоряет им, не задумываясь о смысле фразы.
     На кухне закашляла мать. Она, оказывается, дома.
     - Ты чего не пошла? - спросил он.
     - Проснулся? Супу хочешь? Я согрела.
     - А кто за грибами ушел?
     - Марьяна с Диком.
     - И все?
     - Может, кто из ребят увязался.
     Могли бы и разбудить, позвать. Марьяна не обещала, но было естественным, если бы позвала.
     - Есть не хочется.
     - Если дожди не кончатся, - сказала мать, - до холодов огурцы не вызреют. Все плесенью зарастет.
     Мать вошла в комнату, разогнала ладонью мошку, задула светильник. Олег смотрел в потолок. Желтое пятно плесени увеличилось, изменило форму. Еще вчера оно было похоже на профиль Вайткуса: нос картошкой. А сегодня нос раздулся, как будто ужалила оса, и лоб выгнулся горбом. Дику в лесу неинтересно. Чего ему грибы собирать? Он охотник, степной человек, сам же всегда говорил.
     - Мошки много, - сказала мать, - холодно ей в лесу.
     - Нашла кого жалеть.
     Дом был поделен пополам, на другой половине жил Старый и близнецы Дуровы. Он их взял к себе, когда старшие умерли. Близнецы всегда хворали: один выздоровеет, другой простудится.
     Если бы не их ночное нытье, Олег никогда бы не согласился дежурить ночами. Слышно было, как они хором захныкали - проголодались. Невнятный, далекий, привычный, как ветер, монолог Старого оборвался, заскрипела скамейка. Значит, Старый пошел на кухню, и тут же загалдели его ученики.
     - И куда тебе идти? - сказала мать. - Не дойдете же! Хорошо еще, если целыми вернетесь!
     Сейчас мать заплачет. Она теперь часто плачет. Ночью плачет. Бормочет, ворочается, потом начинает тихо плакать - можно догадаться, потому что шмыгает носом. Или начинает шептать, как заклинание: "Я не могу, я больше не могу! Пускай я лучше умру..." Олег, если слышит, замирает, потому что показать, что не спит, стыдно, как будто подсмотрел то, что видеть нельзя. Олегу стыдно сознаться, что он не жалеет мать. Она плачет о том, чего для Олега нет. Она плачет о странах, которые увидеть нельзя, о людях, которых здесь не было. Олег не помнит мать иной - только такой, как сегодня. Худая, жилистая женщина, пегие прямые волосы собраны сзади в пук, но всегда выбиваются и падают тяжелыми прядями вдоль щек, и мать дует на них, чтобы убрать с лица. Лицо красное, в оспинках от перекати-поля, под глазами темные мешки, а сами глаза слишком светлые, как будто выцвели. Мать сидит за столом, вытянув жесткими ладонями вниз мозолистые руки. Ну плачь же, чего ты? Сейчас достанет фотографию? Правильно, подвинула к себе коробку, открывает, достает фотографию.
     За стеной Старый уговаривает близнецов поесть. Близнецы хнычут. Ученики гомонят, помогают Старому кормить малышей. Ну как будто самый обыкновенный день, как будто ничего не случится. А что они делают в лесу? Скоро полдень. С обеда выходить. Пора бы им возвращаться. Мало ли что может случиться с людьми в лесу?
     Мать разглядывает фотографию. Там она и отец. Олег тысячу раз видел эту фотографию и старался угадать в себе сходство с отцом. И не смог. Отец белокурый, курчавый, губы полные, подбородок раздвоенный, вперед. Улыбается. Мать говорит, что он всегда улыбался. Вот Олег с матерью больше похожи. Не с сегодняшней, а с той, что на фотографии рядом с отцом. Черные прямые волосы и тонкие губы. Широкие, крутые, дугами, брови, под ними ярко-голубые глаза. И белая кожа с сильным румянцем. Олег тоже легко краснеет. И губы у него тонкие, и черные волосы, как у матери на фотографии. Отец с матерью молодые и очень веселые. И яркие. Отец в мундире, а мать в платье без плеч. Называется сарафаном. Тогда, двадцать лет назад, Олега еще не было. А пятнадцать лет назад он уже был.
     - Мать, - сказал Олег, - не надо, чего уж.
     - Я не пущу тебя, - сказала мать. - Не отпущу, и все. Через мой труп.
     - Мать, - сказал Олег и сел на койке. - Хватит, а? Я лучше супа поем.
     - Возьми на кухне, - сказала мать. - Он еще не остыл.
     Глаза мокрые. Она все-таки плакала, словно хоронила Олега. Хотя, может быть, плакала по отцу. Эта фотография была для нее человеком. А Олег отца совершенно но помнил, хотя старался вспомнить.
     Он поднялся и пошел на кухню. На кухне был Старый. Он разжигал плиту.
     - Я помогу, - сказал Олег. - Воду кипятить?
     - Да, - сказал Старый, - спасибо. А то у меня урок. Ты ко мне приди потом.
    
     Марьяна набрала полный мешок грибов. Ей повезло. Правда, пришлось идти далеко, к ущелью. С Олегом она бы никогда не решилась пойти так далеко, а с Диком она чувствовала себя спокойно, потому что Дик себя чувствовал спокойно. Везде. Даже в лесу. Хотя больше любил степь. Он был охотник, как будто родился охотником, но на самом деле он родился раньше, чем построили поселок.
     - А ты в лесу как дома, - сказал Дик.
     Он сказал громко. Он шел впереди и чуть сбоку. Куртка мехом наружу сидела на нем как собственная кожа. Он сам сшил себе куртку. Мало кто из женщин в поселке смог бы так сшить.
     Лес был редкий, корявый, деревья вырастали здесь чуть выше человеческого роста и начинали клонить вершины в стороны, словно боялись высунуться из массы соседей. И правильно. Зимние ветры быстро отломают верхушку. С иголок капало. Дождь был холодным, у Марьяны замерзла рука, в которой она несла мешок с грибами. Она переложила мешок в другую руку. Грибы зашевелились в мешке, заскрипели. Болела ладонь. Она занозила ее, когда откапывала грибы. Дик вытащил занозу, чтобы не было заражения. Неизвестно, что за иголка. Марьяна глотнула горького противоядия из бутылочки, что всегда висела на шее.
     У белых толстых скользких корней сосны Марьяна заметила фиолетовое пятнышко.
     - Погоди, Дик, - сказала она, - там цветок, которого я еще не видала.
     - Может, обойдешься без цветков? - спросил Дик. - Домой пора. Мне что-то здесь не нравится. - У Дика был особенный нюх на неприятности.
     - Одну секунду, - сказала Марьяна и подбежала к стволу.
     Ноздреватая мягкая голубоватая кора сосны чуть пульсировала, накачивая воду, и корни вздрагивали, выпускали пальцы, чтобы не упустить ни одной капли дождя. Это был цветок. Обыкновенный цветок, фиалка. Только куда гуще цветом и крупнее тех, что росли у поселка. И шипы длиннее. Марьяна резко выдернула фиалку из земли, чтобы цветок не успел зацепиться корнем за сосну, и через секунду фиалка уже была в мешке с грибами, которые зашебуршились и заскрипели так, что Марьяна даже засмеялась. И потому не сразу услышала крик Дика:
     - Ложись!
     Она сообразила, прыгнула вперед, упала, вжалась в теплые пульсирующие корни сосны. Но чуть опоздала. Лицо горело, как будто по нему хлестнули кипятком.
     - Глаза! - кричал Дик. - Глаза целы?
     Он рванул Марьяну за плечи, оторвал от корней ее судорожно сжатые болью пальцы, посадил.
     - Не открывай глаз, - приказал он и быстро принялся вытаскивать из лица маленькие тонкие иголки. И приговаривал сердито: - Дура, тебя в лес пускать нельзя. Слушать надо. Больно, да?
     Неожиданно он навалился на Марьяну и повалил на корни.
     - Больно же!
     - Еще один пролетел, - сказал он, поднимаясь. - Потом посмотришь. Он об мою спину рассыпался.
     Два шарика перекати-поля пролетели метрах в трех. Тугие, сплетенные из иголочек-семян, но легкие как воздух, потому что пустые внутри, они будут летать, пока не ударятся ненароком о дерево или не налетят от порыва ветра на скалу. Миллион шаров погибнет зря, а один найдет своего медведя, утыкает иголками теплую шкуру, и пойдут от иголочек молодые побеги. Они очень опасны, эти шары, и в сезон созревания надо быть осторожным в лесу, а то потом на всю жизнь останутся отметинки.
     - Ну ничего, - сказал Дик, - больше иголок не осталось. И в глаз не попало. Это главное, чтобы в глаз не попало.
     - А много ранок? - спросила Марьяна тихо.
     - Не пропадет твоя красота, - сказал Дик. - Теперь домой скорей, пускай Эгли смажет жиром.
     - Да, конечно. - Марьяна провела ладонью по щеке.
     Дик заметил, ударил по руке:
     - Грибы хватала, цветок брала. Психованная ты какая-то. Инфекцию занесешь.
     Грибы тем временем выбрались из мешка, расползлись между корней, и некоторые даже успели до половины закопаться в землю. Дик помог Марьяне собрать их. А фиалку они так и не нашли. Потом Дик отдал Марьяне мешок, он был легкий, но Дик не хотел занимать рук. В лесу решают секунды, и руки охотника должны быть свободны.
     - Посмотри, - сказала Марьяна, принимая мешок. Ее прохладная узкая кисть с обломанными ногтями задержалась на руке Дика. - Я очень изуродована?
     - Смешно, - сказал Дик, - у всех на лице точки. И у меня. Я изуродован? Это татуировка нашего племени.
     - Татуировка?
     - Забыла? Старый учил нас по истории, что дикие племена себя специально так украшали. Как награда.
     - Так это дикари, - сказала Марьяна, - а мне больно.
     - Мы тоже дикари.
     Дик уже шел вперед. Не оборачивался. Но Марьяна знала, что он все слышит. У него слух охотника. Марьяна перепрыгнула через серый стебель лианы-хищницы.
     - Потом чесаться будет, спать невозможно. Главное - не расчесывать. Тогда следов не останется. Только все расчесывают.
     - Я не буду, - сказала Марьяна.
     - Во сне забудешь и расчешешь.
     Дождь пошел сильнее, волосы прилипли к голове, и капли срывались с ресниц, мешали смотреть, но щекам было приятно от холодной воды. Марьяна подумала, что Дика надо подстричь, а то волосы на плечах, мешают. Плохо, что он живет один. Все живут семьями, а он один. С тех пор как его отец умер, так и живет. Привык уже.
     - Ты что-то чувствуешь? - спросила Марьяна, увидев, что Дик пошел быстрее.
     - Да, - сказал он, - звери. Наверное, шакалы. Стая.
     Они побежали, но в лесу трудно бежать быстро. Те, кто бегает не глядя, попадают на обед лиане или дубу. Грибы бились в мешке, но Марьяна не хотела их выкидывать. Уже скоро будет вырубка, а потом поселок. Там, у изгороди, кто-нибудь обязательно дежурит. Она увидела, как Дик достал из-за пояса нож и перехватил удобнее арбалет. Она тоже вытащила нож из-за пояса. Но ее нож узкий, тонкий, он хорош, чтобы резать лианы или откапывать грибы. А если тебя догоняет стая шакалов, то нож не поможет, лучше взять палку.
    
     Олег доел суп, поставил кастрюлю с гущей повыше, на полку. Ученики простучали босыми пятками по глинобитному полу, и сквозь бойницу в стене Олег видел, как они, выскакивая из двери, прыгали в громадную лужу, набравшуюся за последние дни. Брызги во все стороны! Потом кто-то из них крикнул: "Червяк!" И они сгрудились в кучу, ловя червяка, а его розовый хвост высунулся из воды и хлестал учеников по ногам. Рыжая Рут, дочка Томаса, завопила: видно, червяк угодил ей по голой руке жгучей присоской; ее мать высунулась из дома напротив и крикнула:
     - Вы с ума сошли! Кто же лезет в воду! Так без рук можно остаться! Немедленно домой!
     Но ученики решили вытащить червяка наружу, и Олег знал почему. Тогда червяк меняет цвет, становится то красным, то синим, это очень интересно, только интересно им, а не матерям, которые панически боятся червяков, безвредных и трусливых тварей.
     Линда, жена Томаса, стояла на краю лужи и звала дочь, а Олег, предупредив вопрос матери, сказал:
     - Сейчас приду.
     А сам вышел на улицу и посмотрел в ее конец, к воротам в изгороди, возле которых стоял Томас с арбалетом в руке. В позе Томаса было напряжение. "Неладно, - сказал себе Олег. - Неладно, я же так и думал. Дик ее завел куда-то далеко, и там что-то случилось. Дик не думает, что она совсем другая, не такая, как он, и ее надо беречь".
     Ребята тащили червяка наружу, он уже стал почти черным, никак не мог приспособиться к плену. Тут рыжую Рут тоже взяли в плен, и Линда потащила ее домой. Олег побежал к изгороди и на бегу сообразил, что не взял арбалета и поэтому пользы от него никакой.
     - Что? - спросил он Томаса.
     Тот, не оборачиваясь, сказал:
     - По-моему, шакалы опять шляются. Стая.
     - Та же, что и ночью?
     - Не знаю. Раньше они днем не ходили. А ты Марьяну ждешь?
     - Они с Диком за грибами пошли.
     - Я знаю, я их сам выпускал. Да ты не волнуйся. Если с Диком, то ничего не будет. Он прирожденный охотник.
     Олег кивнул. В этих словах была обида, хотя Томас не хотел обижать Олега. Просто так получалось, что Дик надежнее, Дик охотник, а он, Олег, не очень охотник. Как будто быть охотником - высшее достижение человечества.
     - Я, конечно, понимаю, - улыбнулся вдруг Томас. Он опустил арбалет и прислонился спиной к столбу ограды. - Но это вопрос приоритета. В небольшом обществе, скажем, подобном нашему, способности, к примеру математические, отступают на шаг по шкале ценностей по сравнению с умением убить медведя, что несправедливо, но объяснимо.
     Улыбка у Томаса была вежливая, длинные губы гнулись в углах, словно не помещались на лице. Лицо было темным, все в глубоких морщинах, а глаза еще темнее лица. И белки желтые. У Томаса болела печень. Может, от этой болезни он стал совсем лысый и часто кашлял. Но Томас был выносливым и лучше всех знал дорогу к перевалу.
     Томас вскинул арбалет и, не прицеливаясь, выпустил стрелу. Олег кинул взгляд туда, куда, взвизгнув, метнулась стрела. Шакал не успел увернуться. Он выпал из кустов, словно кусты держали его на весу, а теперь выпустили. Он рухнул на луг и, дернувшись, затих.
     - Выстрел мастера, - сказал Олег.
     - Спасибо. Надо оттащить, пока воронье не налетело.
     - Я притащу, - сказал Олег.
     - Нет, - сказал Томас, - он не один. Лучше сбегай за своим арбалетом. Если ребята будут возвращаться, им придется сквозь стаю идти. Сколько шакалов в стае?
     - Я шесть штук ночью насчитал, - сказал Олег.
     Черная пасть шакала была разинута, белая шерсть торчала иглами.
     Олег повернулся было, чтобы бежать за арбалетом, но его остановил свист Томаса. Свист громкий, в любом углу поселка слышно.
     Остановиться? Нет, лучше за арбалетом! Это одна минута.
     - Что там? - Мать стояла в дверях.
     Он оттолкнул ее, схватил со стены арбалет, чуть не вырвал крюк. Где стрелы? Под столом? Близнецы, что ли, утащили?
     - Стрелы за плитой, - сказала мать. - Что случилось? Что-нибудь с Марьяной?
     Старый выбежал с копьем. Как будешь стрелять из арбалета одной рукой? Олег обогнал Старого, на ходу вытаскивая стрелу из колчана, хотя на ходу этого делать не стоило. Вся малышня поселка неслась к изгороди.
     - Назад! - крикнул Олег грозным голосом, но никто его не послушался.
     Рядом с Томасом уже стоял Сергеев, держа в руке большой лук. Мужчины напряженно прислушивались. Сергеев поднял руку без двух пальцев, приказывая тем, кто подбегал сзади, замереть.
     И тогда из серой ровной стены леса донесся крик. Человеческий крик. Крик был далекий, короткий, он прервался, и наступила бесконечная тишина, потому что ни одна душа в поселке не смела даже дышать. Даже младенцы в колыбели замолкли. И Олег представил, нет, даже увидел, как там, за стеной дождя и белесых стволов, в живом, дышащем, движущемся лесу, прижимаясь спиной к теплой и жгучей коре сосны, стоит Марьяна, а Дик, упав на колено - кровь хлещет из разорванной зубами шакала руки, - старается перехватить копье...
     - Старый! - крикнул Томас. - Борис! Останешься у изгороди. Олег, беги за нами.
     У леса их догнала тетя Луиза с ее знаменитым тесаком, которым она в прошлом году отогнала медведя. В другой руке она несла головешку. Тетя Луиза была большой, толстой и страшной женщиной - короткие седые космы во все стороны, балахон надулся колоколом. Даже деревья пугливо втягивали ветки и скручивали листья, потому что тетя Луиза была как злой дух, который зимой рычит в ущелье. И когда тетя Луиза споткнулась о лиану-хищницу, та, вместо того чтобы схватить жертву, спряталась за ствол, как трусливая змея.
     Томас так неожиданно остановился, что Сергеев чуть не налетел на него, и, сунув два пальца в рот, свистнул. Никто в поселке не умел так оглушительно свистеть.
     Когда свист прервался, Олег понял, как затаился, испугался лес человеческого топота, человеческой тревоги и гнева. Только слышно было, как тяжело дышит грузная тетя Луиза.
     - Сюда! - крикнула Марьяна.
     Голос ее прозвучал совсем близко. Она даже не крикнула, она позвала, как зовут с другого конца поселка. И потом, когда они побежали снова, Олег услышал голос Дика, вернее, рев, как звериный, и бешеное уханье шакала.
     Олег метнулся в сторону, чтобы обогнать тетю Луизу, но перед ним возникла спина Сергеева, который не успел даже одеться, бежал в одних кожаных штанах.
     Марьяна, как в видении Олега, стояла, прижавшись к мягкому белому стволу старой толстой сосны, который подался внутрь, будто старался оградить девушку. Но Дик не упал. Дик отбивался ножом от большого седого шакала, который увертывался от ударов, шипя и извиваясь. Еще один шакал корчился сбоку на земле, стрела в боку. И штук пять, не меньше, сидели в ряд в сторонке, будто зрители. У шакалов есть такая странная манера. Они не нападают скопом, а ждут. Если первый не справится с добычей, за дело принимается второй. И так, пока не победят. Им друг друга не жалко. Они этого не понимают. Сергеев, когда вскрывал одного шакала, с трудом отыскал у него мозг.
     Шакалы-зрители, как по команде, повернули морды к людям, которые ворвались на поляну. И Олегу показалось вдруг, что красные точки шакальих глаз смотрят на него с осуждением. Разве можно нападать всем вместе? Это же не по правилам.
     Шакал, который все норовил захватить зубами, выхватить нож, вдруг повалился набок: из основания длинной шеи торчала стрела. Оказывается, Томас успел выстрелить, пока Олег соображал, что к чему. А Дик, словно ждал этого, тут же повернулся к остальным шакалам и бросился на них с копьем. Рядом с ним уже были Сергеев и тетя Луиза с тесаком и головешкой. Прежде чем шакалы поняли, что произошло, двое из них валялись мертвыми, а остальные свернулись кольцами - чешуйчатые плоские хвосты концами на голые затылки - и покатились в чащу. Никто за ними не побежал. А Олег шагнул к Марьяне:
     - С тобой ничего?
     Марьяна плакала. Прижимала к груди шевелящийся мешок с грибами и горько плакала.
     - Ну скажи, скажи! - испугался Олег.
     - Меня перекати-поле изжалило, - плакала Марьяна. - Теперь я буду рябая.
     - Жаль, что вы так быстро прибежали, - сказал Дик, вытирая кровь со щеки, - я только во вкус вошел.
     - Не говори глупостей, - сказала тетя Луиза.
     - Третий или четвертый тебя бы одолел, - сказал Сергеев.
    
     По дороге к поселку Дика начало трясти, от шакальих зубов никому еще хорошо не бывало. Все сразу ушли в дом к Вайткусу, сам Вайткус болел, лежал, а его жена Эгли достала из аптечки - ящика в углу - примочки и настой против шакальего яда, потом промыла рану Дика и велела ему спать. Марьяне смазали лицо жиром. Дик ушел. Через час-два лихорадка уляжется, а сейчас ему больно и плохо, он не хотел, чтобы другие это видели.
     Эгли поставила на стол миску с сахаром, который выпаривают из корней осоки на болоте. Только они с Марьяной знали, как отличить сладкую осоку от обыкновенной. И еще малыши, которые чутьем знают, какая трава сладкая, а какую нельзя трогать. Потом Эгли разлила по чашкам кипяток, и каждый сам черпал ложкой густой серый сахарный кисель. У Вайткусов просто. К Вайткусам все любят ходить.
     - Ничего страшного? - спросил Томас у Эгли. - Дик сможет идти?
     - На нем, как на кошке, сразу заживает.
     - Ты все-таки сомневаешься? - спросил Сергеев.
     - Я не сомневаюсь, - сказал Томас, - другого выхода нет. Ты предлагаешь ждать еще три года? Мы вымрем от скудости.
     - Мы не вымрем, - сказал с койки Вайткус. Борода и копна волос на голове скрывали все лицо. Был виден только красный нос и светлые пятна глаз. - Мы окончательно одичаем.
     - Одно и то же, - сказал Томас. - Попался бы мне Даниель Дефо. Жалкий враль.
     Вайткус захохотал, словно закашлялся.
     Олег уже слышал эти разговоры. Сейчас их вести - совсем уж пустое дело. Он хотел было пойти в сарай, где Старый с учениками снимал шкуры с убитых шакалов, поговорить со Старым. Просто поговорить. Но потом поглядел на миску с сахаром и решил съесть еще немного. Дома они с матерью доели свою долю еще на позапрошлой неделе. Он зачерпнул сахару так, чтобы ложка была неполной. Ведь он сюда не объедаться пришел.
     - Пей, Марьяшка, - сказала Эгли, - ты устала.
     - Спасибо, - сказала Марьяна, - я грибы отмачивать положу, а то заснут.
     Олег разглядывал Марьяну, будто впервые увидел, даже ложку забыл поднести ко рту. У Марьяны губы как будто нарисованы - четко, чуть темное к краям, удивительные губы, таких ни у кого больше нет во всем поселке. Хотя она немного похожа на Сергеева. Совсем немного. Наверное, тоже похожа на мать, только ее матери Олег не помнил. А может быть, на своего деда? Удивительная вещь - генетика. Старый в теплице - яме за сараем, хозяйстве Марьяны, - ставил для учеников опыты с горохом. Ну, правда, не с горохом, а со здешней чечевицей. Все сходилось, только с коррективами. Иные наборы хромосом, разумеется иные. У Марьяны треугольное лицо, скулы и лоб широкие, а подбородок острый, так что глазам на лице места много, и они заняли все свободное место. И очень длинная шея, сбоку розовый шрам, с детства. К нему Марьяна привыкла, а из-за перекати-поля переживает. Не все ли равно, есть у человека точки на лице или нет? У всех есть. А вместо бус у Марьяны, как у всех в поселке, веревка с деревянной бутылочкой противоядия.
     - Представь себе, что поход кончится трагически, - сказал Сергеев.
     - Не хотел бы, раз я в нем участвую, - сказал Томас.
     Вайткус опять засмеялся, забулькало где-то в середине бороды:
     - Парни, Дик с Олегом, - надежда нашего поселка, его будущее. Ты один из четырех последних мужчин.
     - Приплюсуйте меня, - сказала басом Луиза и начала громко дуть в чашку, чтобы остудить кипяток.
     - Меня ты не убедишь, - сказал Томас. - Но если очень боишься, давай оставим Марьяну здесь.
     - Я боюсь за дочь, да. Но сейчас разговор идет о более принципиальных вещах.
     - Я пойду грибы намочу, - сказала Марьяна и легко поднялась.
     - Кожа да кости, - сказала тетя Луиза, глядя на нее.
     Проходя мимо отца, Марьяна дотронулась кончиками пальцев до его плеча. Тот поднял трехпалую ладонь, чтобы накрыть ею кисть Марьяны, но она уже убрала руку и быстро прошла к двери. Дверь открылась, впустив мерный шум дождя, и громко хлопнула. Олег чуть было не сорвался вслед за Марьяной, но удержался: неудобно как-то.
     Из второй комнаты вышел, нетвердо ступая, один из сыновей Вайткуса. Сколько ему? Первый родился той весной, а другой недавно, когда выпал снег. Значит, этому полтора года. А всего у Вайткусов шестеро детей. Мировой рекорд.
     - Сахару, - сказал сердито ребенок.
     - Я тебе покажу - сахару! - возмутилась Эгли. - А зубы у кого болят? У меня? А босой кто ходит? Я?
     Она подхватила мальчишку и унесла его из комнаты.
     Олег увидел, что его рука сама по себе снова зачерпнула сахару из миски. Он рассердился на себя и вылил ложку обратно. Пустую поднес ко рту и облизал.
     - Давай я тебе еще кипятку налью, - сказала тетя Луиза. - Жалко мне ребят наших, всегда какие-то недокормленные.
     - Сейчас еще ничего, - сказала Эгли, возвращаясь в комнату. Вслед ей несся басовитый рев Вайткуса-младшего. - Сейчас грибы пошли. И витамины есть. Хуже с жирами...
     - Мы сейчас пойдем, - сказала тетя Луиза. - Ты бледная совсем.
     - Ты же знаешь почему. - Эгли постаралась улыбнуться. Но улыбка получилась гримасой, как будто ей больно.
     Эгли месяц назад родила ребенка, девочку, мертвую. Старый сказал, что ей уже поздно рожать. И организм истощен. Но она человек долга. Род должен продолжаться. "Понимаешь?" Олег понимал, хотя разговоры об этом неприятны, потому что об этом вроде бы не следует говорить.
     - Спасибо за угощение, - сказала тетя Луиза.
     - Как ты умудрилась раздаться, непонятно, - сказал Томас, глядя, как громоздкое тело тети Луизы плывет к двери.
     - Это я не от хорошей жизни распухла, - сказала Луиза, не оборачиваясь. В дверях она остановилась и сказала Олегу: - Ты от всех треволнений к Кристине забыл зайти. Они тебя ждут. Нехорошо.
     Конечно. Как плохо! Он же должен был еще час назад зайти.
     Олег вскочил.
     - Я сейчас.
     - Ну ладно, я так, для дисциплины, - сказала тетя Луиза. - Я сама загляну. Своих сирот накормлю и зайду.
     - Не надо.
     Олег выскочил на улицу следом за тетей Луизой. И тут вспомнил, что забыл поблагодарить Эгли за кипяток с сахаром; стало неловко.
     Они пошли рядом, идти недалеко. Весь поселок можно обежать за пять минут по периметру изгороди.
     Дома под косыми односкатными крышами теснились, прижимались один к другому двумя полосками по обе стороны прямой дорожки, что резала поселок пополам: от ворот в изгороди до общего сарая и склада. Крытые плоскими длинными розовыми листьями водяных тюльпанов крыши блестели под дождем, отражая всегда серое, всегда туманное небо. Четыре дома на одной стороне, шесть домов на другой. Правда, три дома пустых. Это после прошлогодней эпидемии.
     Дом Кристины предпоследний, за ним только дом Дика. Тетя Луиза живет напротив.
     - Не страшно уходить? - спросила тетя Луиза.
     - Надо, - сказал Олег.
     - Ответ, достойный мужа. - Тетя Луиза почему-то улыбнулась.
     - А Сергеев Марьяну отпустит? - спросил Олег.
     - Пойдет твоя Марьяна, пойдет.
     - Ничего с нами не случится, - сказал Олег. - Четыре человека. Все вооруженные. Не первый раз в лесу.
     - В лесу не первый раз, - согласилась Луиза, - но в горах совсем иначе.
     Они остановились на дороге между домами Кристины и Луизы. Дверь к Луизе была приоткрыта, там блестели глаза - приемыш Казик ждал тетю.
     - В горах страшно, - сказала Луиза. - Я на всю жизнь запомню, как мы по горам шли. Люди буквально на глазах замерзали. Утром поднимаемся, а кое-кого уже не добудишься.
     - Сейчас лето, - сказал Олег, - снега нет.
     - Принимаешь желаемое за действительное. В горах всегда снег.
     - Но если пройти нельзя, мы вернемся, - сказал Олег.
     - Возвращайтесь. Лучше возвращайтесь.
     Луиза повернула к своей двери. Казик выбежал к ней навстречу. Олег толкнул дверь к Кристине.
     У Кристины душно, пахнет чем-то кислым, плесень уже закрыла стены, как обои, и хоть плесень желтая, оранжевая, яркая, в комнате от этого не светлей. И светильник не горит.
     - Привет, - сказал Олег, придерживая дверь, чтобы разглядеть, кто где в темной комнате. - Вы не спите?
     - Ох, - сказала Кристина, - пришел все-таки, я думала, что не придешь, я так и полагала, что забудешь. Раз вы в горы собрались, зачем обо мне помнить?
     - Ты не слушай ее, Олег, - сказала тихо, очень тихо, почти шепотом, Лиз, - она всегда ворчит. Она и на меня ворчит. Надоело.
     Олег нашел стол, пошарил по нему руками, отыскал светильник, вынул из кошеля на поясе кремень и трут.
     - Чего без света сидите? - спросил он.
     - Там масло кончилось, - сказала Лиз.
     - А где банка?
     - Нет у нас масла, - сказала Кристина. - Кому мы нужны, две беспомощные женщины? Кто принесет нам масла?
     - Масло на полке, справа от тебя, - сказала Лиз. - Вы когда уходите?
     - После обеда, - сказал Олег. - Как себя чувствуешь?
     - Хорошо. Только слабость.
     - Эгли сказала, что дня через три ты уже встанешь. Хочешь, мы тебя к Луизе перенесем?
     - Я не оставлю маму, - сказала Лиз.
     Кристина не была ей матерью. Но они давно жили вместе. Когда они пришли в поселок, Лиз было меньше года, она была самая маленькая. Ее мать замерзла на перевале, а отец погиб еще раньше. Кристина несла Лиз все те дни. Она тогда была сильная, смелая, у нее еще были глаза. Так и остались они вдвоем. Потом Кристина ослепла. Из-за тех же перекати-поле: не знали еще, что делать. Вот и ослепла. Она редко выходит из дома. Только летом, если нет дождя. Все уже привыкли к дождю, не замечают его. А она не привыкла. Если дождь, ни за что но выйдет. А если сухо, сядет на ступеньку, угадывает по шагам проходящих мимо и жалуется. Старый говорит, что Кристина немного ненормальная. А раньше она была крупным астрономом. Очень крупным астрономом. Лиз как-то сказала Олегу: "Представь себе трагедию человека, который всю жизнь смотрел на звезды, а потом попал в лес, где звезд не бывает, и к тому же вообще ослеп. Тебе этого не понять".
     - Конечно, - сказала Кристина, - перенесите ее куда-нибудь. Зачем ей со мной подыхать?
     Олег отыскал на полке банку с маслом, налил в светильник и зажег его. Сразу стало светло. И видна была широкая кровать, на которой под шкурами лежали рядом Кристина и Лиз. Олег всегда удивлялся, насколько они похожи, не поверишь, что даже не родственники. Обе белые, с желтыми волосами, с широкими плоскими лицами и мягкими губами. У Лиз зеленые глаза. У Кристины глаза закрыты. Но говорят, тоже были зелеными.
     - Масла еще на неделю хватит, - сказал Олег, - потом Старый принесет. Вы не экономьте. Чего в темноте сидеть?


  Сохранить

[ 1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ] [ 17 ] [ 18 ] [ 19 ] [ 20 ] [ 21 ]

/ Полные произведения / Булычев К. / Поселок (фантастический роман)


2003-2019 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis