Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Тынянов Ю.Н. / Кюхля

Кюхля [15/17]

  Скачать полное произведение

    Генерал Сухозанет получил от генерала Толя приказ: пальба орудиями по порядку.
    XV
    Первый выстрел.
    Картечь поет визгливо - пи-у - и грохот: рассыпается; одни пули ударяют в мостовую и поднимают рикошетами снежный прах, другие с визгом проносятся над головами и попадают в людей, облепивших колонны Сената и крыши соседних домов, - шальные пули, - третьи - третьи косят фронт. Рассеивается пыль, в воздухе крики и стоны. Один крик в особенности страшен - похож на вой животного.
    Войска стоят.
    Ясный голос Оболенского:
    - Пли!
    И в ответ тонкому пению картечи - сухой разговор ружей.
    И опять тонкое пение - пи-у - и опять грохот - разбитые оконницы Сената звенят, пули уходят в камень, и штукатурка сыплется под ними.
    Люди валятся кучами. Они падают, как снопы, и остаются лежать.
    И все-таки войска стоят, а в ответ пению шрапнели сухой ружейный разговор; но он уже отрывист - ружья заикаются - пальба неровная.
    И в третий раз - тонкое пение и треск, и в ответ - отдельные сухие вскрики ружей: тра-та-та, как похоронный стук барабана.
    И в четвертый раз - ружья замолкают.
    Со страшной, пронзительной ясностью Вильгельм видит все: как дрогнула передняя колонна и заметались матросы, как бросает старый матрос с изрытым оспой лицом ружье, как падает, точно поскользнувшись на льду, и остается лежать молодой матрос, - и вот главный толчок - и Вильгельма, тесня, проносит вперед бегущая толпа - мимо манежа, - а ноги спотыкаются о трупы и раненых. Вильгельм ощущает раз треск костей под ногами - и отдается толпе. На бегу он видит, как два солдата прячутся между выступами цоколя у манежа. Толпа проносит его мимо Саши - Саша стоит и снимает белый султан с шляпы сейчас и его захлестнет.
    - Саша! Саша!
    Но Саша не слышит.
    Картечь поет.
    И Вильгельма охватывает ярость. Его толкают, его что-то несет на себе, как пылинку, а эта поющая дура-картечь расстреливает всех, как баранов. Унижение, унижение и злость, страха нет и в помине. Он крепко сжимает закостеневшей рукой пистолет.
    - Стой! - кричит он диким голосом.
    Визг картечи кроет его крик.
    Толпа метнула его в узкий двор - рядом с манежем.
    Все та же бешеная, ясная злость владеет Вильгельмом. Он ясно все сознает, он примечает малейшие мелочи - место, количество людей, есть ли у них оружие. Последний всплеск толпы вбрасывает во двор Мишу, брата. Он без шинели, ворот его мундира расстегнут, а брови сдвинуты с выражением недоумения. Вильгельм не рад брату - ему все равно.
    Он кричит:
    - Стой!
    И все покорно выпрямляются. Вильгельм командует в полутьме.
    - Стройся!
    И этот худой, высокий человек с перекошенным лицом, сжимающий в руке длинный пистолет, приобретает власть над людьми. Его голоса слушаются. Он строит людей в шеренги, и солдаты, нахмуря лица, идут за ним.
    Подходит Миша и говорит Вильгельму:
    - Уходи. - Больше не может и только шевелит губами, с ужасом смотря на брата.
    Вильгельм властно отстраняет его рукой. Час Вильгельма пробил - и он хозяин этого часа. Потом он расплатится.
    - В штыки!
    Он выводит людей из ворот на улицу, он поведет их в штыки - на врагов, на картечь.
    - Нельзя, - говорит ему спокойно приземистый матрос, - куда людей ведете? Ведь в нас пушками жарят.
    Вильгельм узнает Куроптева.
    И в ответ пение картечи, ненавистный тонкий визг, и через мгновение трещащий разрыв пуль.
    Вильгельм стоит опустив голову, сжимая в руке пистолет. Все легли. Он один стоит.
    Куроптев ему снизу шепчет: "Ложитесь", - и Вильгельм послушно ложится.
    Они проползают несколько шагов, и Куроптев говорит ему:
    - Теперь на середину ползем.
    Исаакиевская площадь во мраке. И Вильгельм слушается Куроптева. Они доползают до середины площади.
    И в это время с Вильгельмом происходит непонятная перемена - острота сознания остается, но злости уже нет, а есть только тонкая осторожность, сумасшедшая хитрость преследуемого зверя. Сейчас надо пройти мимо семеновцев. Он все примечает по-прежнему. Он осознает в один миг, что он без шинели, в одном фраке, и что в руке его по-прежнему зажат пистолет, а они должны лицом к лицу пройти сейчас мимо семеновцев. И он, наклоняясь, беззвучно роняет пистолет в снег. Рука онемела и неохотно его выпускает: за день пистолет сросся с рукой. И они проходят мимо семеновцев.
    В полумраке два солдата провожают его взглядами исподлобья. Вильгельм идет прямо, не сгибаясь.
    Последнее, что он видит в полутьме, - это как офицеры Гвардейского экипажа подходят один за другим к командиру и сдаются ему.
    Потом он идет легко, бодро, тело его пусто, и в пустой груди механически бьется разряженное до конца сердце.
    У Синего моста чья-то легкая фигура. Вильгельм догоняет Каховского. Они идут рядом. Вильгельм спрашивает его тихо:
    - Где Одоевский, Рылеев, Пущин?
    Каховской смотрит на него сбоку спокойными, неживыми глазами и не отвечает.
    И они расходятся в темноте.
    Через полчаса - вечер. Зимний вечер 14 декабря, густой, темный, морозный. Вечер - ночь.
    На площади - огни, дым, оклики часовых, пушки, обращенные жерлами во все стороны, кордонные цепи, патрули, ряды казацких копий, тусклый блеск обнаженных кавалергардских палашей, красный треск горящих дров, у которых греются солдаты, ружья, сложенные в пирамиды.
    Ночь.
    Простреленные стены, выбитые рамы во всей Галерной улице, шепот и тихая возня в первых этажах окрестных домов, приклады, бьющие по телу, тихий, проглоченный стон арестуемых.
    Ночь.
    Забрызганные веерообразно кровью стены Сената, трупы. Кучи, одиночки, черные и окровавленные. Возы, покрытые рогожами, с которых каплет кровь. На Неве - от Исаакиевского моста до Академии художеств - тихая возня: в узкие проруби спускают трупы. Слышны иногда среди трупов стоны - вместе с трупами толкают в узкие проруби раненых. Тихая возня и шарканье; полицейские раздевают мертвецов и раненых, срывают с них перстни, шарят в карманах.
    Мертвецы и раненые прирастут ко льду. Зимой будут рубить здесь лед, и в прозрачных, синеватых льдинах будут находить человеческие головы, руки и ноги.
    Так до весны.
    Весной лед уйдет к морю.
    И вода унесет мертвецов в море.
    Петровская площадь как поле, взбороненное, вспаханное и брошенное. На ней бродят чужие люди, как темные птицы.
    ПОБЕГ
    I
    Николай Иванович провел тревожный день. Кто победит? Если Рылеев, придется Николаю Ивановичу рассчитываться за дружбу с Максимом Яковлевичем фон Фоком. Если царь, - ох, может попасть Николаю Ивановичу за его отчаянный либерализм: какие он речи на собраниях произносил, что в его типографии в декабре печаталось!
    - Пришли, Николай Иванович, пришли драгуны, жандармы.
    Николай Иванович вышел в гостиную.
    В гостиной стоял Шульгин, санкт-петербургский полицеймейстер, человек огромного роста, с пышными бакенбардами; с ним был целый отряд квартальных, жандармов, драгун - вся Санта-Хермандада была в гостиной Николая Ивановича.
    Николай Иванович расшаркался. Шульгин сказал:
    - Отвечайте на вопросы.
    Он подал Николаю Ивановичу бумагу. На бумаге было написано косым, четким почерком, карандашом: "Где живет Кюхельбекер? Где живет Каховской?" Возле имени Каховского было написано в скобках другим, дрожащим почерком: "У Вознесенского моста, в гостинице "Неаполь", в доме Мюсара".
    Николай Иванович отлично знал, где живет Вильгельм. Но он наморщил лоб, цицероновским жестом поднес правую руку к подбородку, подумал с минуту и отвечал медленно и задумчиво:
    - Сколько я знаю, Кюхельбекер живет неподалеку отсюда, в доме Булатова. У Каховского адрес показан, но верно ли, мне неизвестно.
    - Точно ли так? - спросил Шульгин.
    - Точно.
    Шульгин приблизился к Николаю Ивановичу:
    - Ну, смотрите, вы знаете, кто это написал? Сам государь. Вы за правильность сведений головой отвечаете.
    Николай Иванович поклонился почтительно:
    - Правильность сведений подтверждаю безусловно.
    - В дом Булатова, - сказал Шульгин жандармам. Жандармы вышли. Николай Иванович медленно вернулся в свою опочивальню.
    II
    К концу дня Фаддей Венедиктович совсем растерялся. Он взял извозчика и начал разъезжать по знакомым. Извозчик попался Фаддею Венедиктовичу неразговорчивый. Город был безлюден и тих. Вдали, на Эрмитажном мосту, чернело войско. Фаддей Венедиктович спросил у извозчика неожиданно для самого себя:
    - А скажи, братец ты мой, нельзя ли нам на Петровскую площадь?
    Сказал и прикусил язык. Извозчик покачал головой:
    - Никак нельзя, барин, там теперь мытье да катанье, кругом пушки да солдаты.
    Фаддей хихикнул бессмысленно:
    - Какое мытье?
    - Вестимо дело, замывают кровь, посыпают снегом и укатывают.
    - А крови много было? - спросил дрожащим голосом Фаддей.
    Извозчик помолчал.
    - Значит, много, коли под лед людей спускают. Фаддей огляделся.
    - Поезжай, братец, к Синему мосту, - сказал он просительно, как будто извозчик мог ему отказать.
    У дома Российско-Американской компании он слез, расплатился кое-как с извозчиком и вбежал рысцой по знакомой лестнице.
    "Войти или не войти? - подумал он. - Боже сохрани, и думать нечего, назад; скорей назад. И зачем я только сюда приехал?"
    Он дернул за колокольчик.
    Дверь отворил слуга, бледный, с испуганными глазами.
    Мелкими шажками, потирая для чего-то руки, вошел Фаддей в столовую. За столом сидели Рылеев, Штейн-гель, еще человека три. Они тихо разговаривали между собой, пили чай. Фаддей, быстро кивая головой и виновато улыбаясь, подошел к столу. Он не поздоровался ни с кем, но уже высмотрел свободный стул и приготовился сесть на краешек.
    Тогда Рылеев встал лениво, вышел из-за стола, подошел к Фаддею и взял его за руку повыше локтя.
    - Тебе, Фаддей, делать здесь нечего, - сказал он протяжно. Он посмотрел на Фаддея и усмехнулся. - Ты будешь цел.
    Потом, все так же держа его за руку, он вывел его из комнаты и закрыл дверь.
    Очутившись на улице, Фаддей подумал тоскливо:
    "Пропаду. Ей-богу, пропаду".
    Он побежал по улице, потом остановился.
    "Нет, бежать не годится. Домой скорей".
    Кое-как добрался он до дому, укутался в халат, лег, угрелся и задремал.
    В два часа ночи Фаддея все еще спал. Проснувшись, он увидел над собой незнакомую усатую голову.
    - Булгарин, журналист?
    Фаддей сел на постели. Перед ним стоял жандарм. В дверях виднелась теща - "танта", - величественно смотревшая на Фаддея: своим поведением он наконец добился достойного конца.
    "Начинается", - подумал Фаддей.
    - Одевайтесь немедля, поедете со мной к полицеймейстеру.
    - Я сейчас, - бормотал Фаддей. - Я мигом. Сию же минуточку с вами и поеду.
    Руки его дрожали.
    Полицеймейстер Шульгин сидел за столом в расстегнутом мундире. Перед ним стояли два жандармских офицера, которым он отдавал предписания.
    Фаддей ему почтительнейше поклонился. Шульгин не ответил.
    "Плохо дело", - подумал Фаддей.
    Отпустив офицеров, Шульгин пристально вгляделся в Фаддея. Потом он усмехнулся.
    - Садитесь, - сказал он ему, кивнув на стул. - Вы чего перетревожились? - Он засмеялся. Фаддей заметил, что он слегка пьян.
    - Я ничего, ваше превосходительство, - сказал он, осмелев несколько.
    - Коллежского асессора Вильгельма Карловича Кюхельбекера знать изволите? - посмотрел вдруг в упор на него Шульгин.
    - Кюхельбекера? Я? - лепетнул Фаддей ("пропал", - быстро подумал он), - по литературе, единственно по литературе. Ни в каких других отношениях с этой личностью не состоял, да и отношения у нас самые, можно сказать, враждебные.
    - По литературе так по литературе, - сказал Шульгин, - но в лицо его вы знаете?
    Фаддей начал догадываться, в чем дело.
    - В лицо знаю.
    - Наружность описать можете?
    - Могу-с.
    - Пишите. - Шульгин придвинул Фаддею перо, чернила и лист бумаги. Пишите подробные его приметы.
    "Кюхельбекер Вильгельм Карлов, коллежский асессор, - писал Фаддей, росту высокого, сухощав, глаза навыкате, волосы коричневые. - Фаддей задумался, он вспомнил, как говорил сегодня утром у Греча Вильгельм. - Рот при разговорах кривится. - Фаддей посмотрел на пышные бакенбарды Шульгина. - Бакенбарды не растут, борода мало зарастает, сутуловат и ходит немного искривившись. - Фаддей вспомнил протяжный голос Вильгельма. - Говорит протяжно, горяч, вспыльчив и нрав имеет необузданный".
    Он подал листок Шульгину.
    Шульгин посмотрел листок, дочитал до конца внимательно и под конец усмехнулся:
    - "Горяч, вспыльчив" - это до примет не относится. А лет ему сколько?
    - Около тридцати, - сказал Фаддей, - не больше тридцати. - Он говорил довольно уверенно.
    Шульгин записал.
    - За правильность сообщенных примет вы головой отвечаете, - сказал он хрипло, выкатив на Фаддея глаза.
    Фаддей приложил руку к сердцу.
    - Ваше превосходительство, - сказал он почти весело, - не беспокойтесь: по этим приметам вы его в сотне людей различите. Это описание - прямо сказать, литературное произведение.
    - Можете идти.
    Фаддей приподнялся. Чувствуя прилив какой-то особенной, верноподданнической радости, он спросил, неожиданно для самого себя:
    - А скажите, пожалуйста, как здоровье его императорского величества?
    Шульгин с удивлением на него поглядел.
    - Здоров, - кивнул головой. - Можете идти. Фаддей вышел и высунул от радости самому себе язык. "А Хлебопекарь-то, - подумал он потом с каким-то тоже удовольствием, - видно, сбежал, что приметы спрашивают".
    III
    Издали доносилось какое-то громыхание, дробное и ровное, как будто пересыпали горох из мешка в мешок, - не спеша возвращалась конница. Вильгельм уходил все дальше от площади. Потом он остановился, поглядел и на минуту задумался. Он повернул назад - заметил, что прошел Екатерининский институт. И позвонил в колокольчик. Привратница отперла калитку и осмотрела с удивлением Вильгельма. Потом она узнала его. Вильгельм прошел к тетке Брейткопф. Грязный, в оборванном фраке, он стоял посреди комнаты, и с него стекала вода. Тетка стояла у стола неподвижно, как монумент, лицо ее было бледнее обыкновенного. Потом она взяла за руку Вильгельма и повела умываться. Вильгельм шел за ней послушно. Когда он снова вошел в столовую, тетка была спокойна. Она поставила перед ним кофе, придвинула сливки и не отрываясь смотрела на него, подперев голову руками. Вильгельм молчал. Он выпил горячий кофе, согрелся и встал спокойный, почти бодрый. Он попрощался с теткой. Тетка сказала тихо:
    - Виля, бедный мальчик.
    Она прижала Вильгельма к своей величественной груди и заплакала. Потом она проводила его до ворот.
    Вильгельм, крадучись, шел по улицам. Улицы молчали. Не доходя Синего моста, он остановился на мгновенье.
    Ему показалось, что в окнах Рылеева свет. Вдруг он услышал громыханье сабель, и несколько жандармов прошли мимо.
    Вильгельм пошел прямыми, быстрыми шагами, не оглядываясь. Вдали, на площади, горели костры. Он быстро свернул в переулок и поднялся по лестнице к себе.
    Семен отворил ему.
    - Александра Ивановича нет дома? - спросил Вильгельм.
    - Не приходили, - отвечал Семен хрипло. Вильгельм сел за стол и подумал с минуту. Он рассеянно
    глядел на свой стол, смотрел в окно. И стол, и окно, и стул, на котором он сидел, были чужие. Его комната была уже не его. Что делать? Сидеть и ждать? Ожидание было хуже всего. Вильгельм почти хотел, чтобы сейчас открылась дверь и вошли жандармы. Только бы поскорей. Так он просидел за столом минут пять, - ему показалось - с час. Не приходили. Тогда он встал из-за стола.
    - Семен, - сказал он нерешительно, - сложи вещи. Семен, ничего не говоря и не глядя на Вильгельма,
    полез в шкап и начал укладываться.
    - Ах, нет, нет, - вдруг быстро сказал Вильгельм. - Какие там вещи. Дай мне две рубашки.
    Он взял сверток, посмотрел вокруг, увидел свои рукописи, книги, наткнулся глазами на Семена и кивнул ему рассеянно:
    - Прощай, сегодня же уходи с квартиры. Поезжай в Закуп. Денег займешь где-нибудь. Ничего никому не говори.
    Он надел старый тулупчик, накинул поверх бекешку и двинулся к двери.
    Тут Семен схватил его за руку:
    - Куда вы, Вильгельм Карлович, одни поедете? Вместе жили, вместе и поедем.
    Вильгельм посмотрел на Семена, потом обнял его, подумал секунду и быстро сказал:
    - Ну, собирайся живо. Возьми себе две рубашки. Они пошли пешком до Синего моста. Вильгельм шел,
    спрятав лицо в воротник. Он в последний раз посмотрел на дом Российско-Американской торговой компании, потом они взяли извозчика и поехали к Обуховскому мосту.
    У Обуховского моста Вильгельм с Семеном слезли. Отвернув лицо, Вильгельм расплатился, и они пошли вперед по тусклой улице.
    Недалеко от заставы, в темном переулке, Вильгельм вдруг остановился, сорвал белую пуховую шляпу и провел по лбу.
    "Рукописи... Что же с рукописями, с трудами будет? Пропадет все. - Он всплеснул руками. - Не возвратиться ли? Заодно и Сашу повидать - нельзя ведь так просто уйти от всех, от всего".
    Семен стоял и ждал; фонарь мерцал на застывшей луже.
    "Нет, и это кончено. Прошло, пропало и не вернется. Вперед идти".
    - Вильгельм Карлович, - сказал вдруг Семен, - а как же это мы квартиру бросили. Ведь все вещи безо всякого присмотра остались. Разграбят, поди.
    - Молчи, - сказал ему Вильгельм. - Голова дороже имения.
    Они обошли заставу и вышли на большую дорогу, ведущую к Царскому Селу. Они прошли пять верст. Дорога была тихая, темная. Изредка погромыхивал на телеге запоздалый чухонец и шел опасливый пешеход с палкой, оглядываясь на двух молчаливых людей.
    В немецкой деревне они наняли немца, который за пять рублей провез их мимо Царского Села в Рожествино. Проезжая мимо Царского, Вильгельм посмотрел в темноту, стараясь определить место, где стоит Лицей, но в темноте ничего не было видно. Тогда он закрыл глаза и задремал, больше не думая, не чувствуя и не помня ни о чем.
    IV
    Секретно
    Его Высокопревосходительству
    Генерал-инспектору всей Кавалерии
    Главнокомандующему Литовским Отдельным Корпусом
    Наместнику Царства Польского
    Его Императорскому Высочеству Цесаревичу.
    От Военного министра.
    Государь Император высочайше повелеть соизволил сделать повсеместное объявление, чтобы взяты были все меры к отысканию коллежского асессора Кюхельбекера, а если где окажется кто-либо скрывающий, с тем поступлено будет по всей строгости законов против скрывающих государственных преступников. О сей Высочайшей воле честь имею донесть Вашему Императорскому Высочеству и присовокупить, что Кюхельбекер росту высокого, худощав, глаза навыкате, волосы коричневые, рот при разговорах кривится, бакенбарды не растут, борода мало зарастает, сутуловат и ходит немного искривившись, говорит протяжно, ему около 30 лет.
    Военный министр гр. А. И. Татищев.
    Генваря 4 дня 1826 г. № 76.
    Секретно
    Его Высокопревосходительству
    Господину Военному министру.
    От Рижского Генерал-губернатора.
    Получив почтенное отношение Вашего Высокопревосходительства от 4-го сего генваря о принятии мер к отысканию коллежского асессора Кюхельбекера, долгом поставляю ответствовать на оное, что я, узнав о скрывательстве помянутого Кюхельбекера, тогда же сделал распоряжение о задержании, коль скоро где-либо в губерниях, главному управлению моему вверенных, появится; а после того г. С.-Петербургский Военный Генерал-губернатор сообщил мне Высочайшую Его Императорского Величества волю касательно отыскания того Кюхельбекера; почему и не оставил я подтвердить подведомственным мне гражданским губернаторам о точном исполнении состоявшегося по сему предмету Высочайшего повеления. При уведомлении о сем позвольте мне удостоверить Ваше Высокопревосходительство, что я обращаю всегда должное внимание и сам строго наблюдаю как за принятием деятельных мер к отысканию важных государственных преступников, так и вообще за безотлагательным и точным исполнением Высочайшей воли.
    Генерал-губернатор Генерал Маркиз Паулуччи.
    Генваря 12 дня 1826 г. № 22.
    Секретно
    Начальнику 25-й Пехотной Дивизии Господину Генерал-лейтенанту
    и Кавалеру Гогелю 2-му,
    От Генерал-инспектора всей Кавалерии
    Главнокомандующего Литовским Отдельным Корпусом
    Наместника Царства Польского Его Императорского Высочества Цесаревича.
    Г. Военный министр Генерал от инфантерии Татищев от 4-го генваря уведомил меня, что Государь Император высочайше повелеть соизволили сделать повсеместное объявление, чтобы взяты были меры к отысканию коллежского асессора Кюхельбекера, и если где окажется кто-либо, его скрывающий, с тем поступлено будет по всей строгости законов против скрывающих государственных преступников; присовокупляя при том, что Кюхельбекер росту высокого, сухощав, глаза навыкате, волосы коричневые, рот при разговоре кривится, сутуловат и ходит немного искривившись, говорит протяжно, ему около 30 лет. Во исполнение таковой Высочайшей Его Императорского Величества воли, предлагаю Вашему Превосходительству, объявив об оном по Высочайше вверенной Вам дивизии, принять строгие меры к разысканию, не находится ли означенный Кюхельбекер где-либо в расположении войск оной дивизии, и ежели окажется, то тотчас, задержав его, под строжайшим арестом мне с нарочным донести.
    Генерал-инспектор всей Кавалерии
    Константин.
    Варшава
    Генваря 11 дня 1826 г. № 77
    Надписано:
    От 14 генваря предписано бригадным и полковым командирам о принятии строжайших мер к отысканию.
    Генерал-лейтенант Гогелъ 2-й.
    V
    Высокий сухощавый человек с выпуклыми глазами сидел в загородном трактире за отдельным столом. Он смотрел по сторонам и бормотал:
    - Что же будет со мной, что же теперь со мной будет?
    Потом он положил голову на руки и зарыдал. В трактире было шумно и весело, цыганка пела, и сумрачный цыган с большими черными усами дергал гитару. За соседним столом появился неслышно небольшой, очень прилично одетый человек в форме отставного полковника. Он долго смотрел на длинного, потом быстро выхватил из кармана бумагу и пробежал ее глазами. Прочитав ее, он тихо свистнул. Потом подозвал слугу, расплатился и вышел. Через полчаса вышел и высокий худощавый молодой человек, пошатываясь. Его сразу же схватили двое каких-то людей, бросили в сани и помчали. Высокий закричал пронзительным голосом:
    - Грабят!
    Тогда один из молчаливых людей, который его крепко держал за руки, быстро окрутил ему рот платком, а другой столь же быстро связал ему веревкой руки. Высокий вытаращенными глазами смотрел на них.
    Его привезли. Трое дежурных полицейских ввели его в комнату, бросили и крепко заперли на ключ. Люди, которые привезли высокого, устало разминали руки.
    - Поймали, - сказал с удовлетворением один. Тотчас же вышел, покачиваясь, полицеймейстер
    Шульгин. Он велел развязать высокому руки и начал допрос:
    - Ваше имя, отчество, звание?
    - Протасов Иван Александрович, - пробормотал высокий.
    - Не запирайтесь, - сказал Шульгин строго. - Вы Кюхельбекер.
    Высокий молчал.
    - Кто? - переспросил он.
    - Кюхельбекер Вильгельм Карлов, мятежник, коллежский асессор, - громко сказал Шульгин, - а никакой не Протасов.
    - Что вам от меня угодно? - пробормотал высокий.
    - Вы признаете, что вы и есть разыскиваемый государственный преступник Кюхельбекер?
    - Почему Кюхельбекер? - удивился высокий. - Я ничего не понимаю. Я от Анны Ивановны формальный отказ получил, а потом меня схватили, а вы говорите Кюхельбекер. К чему все это?
    - Не притворяйтесь, - сказал Шульгин. - Приметы сходятся.
    Он вынул лист и начал бормотать:
    - Рост высокий, глаза навыкате, волосы коричневые, гм, волосы коричневые, - повторил он.
    У высокого были черные как смоль волосы.
    - Что за оказия? - спросил Шульгин, озадаченный.
    Высокий задремал, сидя в креслах.
    - "Бакенбарды не растут".
    Шульгин опять посмотрел на высокого. Бакенбард у высокого - точно - не было.
    - А! - хлопнул он себя по лбу. - Понял. Выкрасился! Голову перекрасил!
    Он позвал жандармов.
    - Мыть голову этому человеку, - сказал он строго, - да хорошенько, покамест коричневым не сделается. Он перекрашенный Кюхельбекер.
    Высокого разбудили и отвели в камеру. Там его мыли, терли щетками целый час. Волосы были черные. У Шульгина были нафабренные бакенбарды, и дома у него был спирт, который дал ему немец-аптекарь; спирт этот краску превосходно смывал. Когда старая краска начинала линять на бакенбардах, Шульгин мыл им бакенбарды, и краска сходила. Он написал жене записку:
    "Mon ange, пришли немедля с сим человеком спирт, который у меня в шкапчике стоит. Очень важно, душа моя, не ошибись. Он во флакончике, граненом".
    Высокому мыли голову спиртом.
    - Полиняет, - говорил Шульгин, - от спирта непременно полиняет.
    Высокий не линял.
    Тогда Шульгин, несколько озадаченный, послал жандарма за Николаем Ивановичем Гречем. Николай Иванович становился специалистом по Кюхельбекеру.
    Когда он вошел к полицеймейстеру, полицеймейстер, хватив полный стаканчик рому, сказал ему довольно учтиво:
    - Прошу у вас объяснения по одному делу, а вы должны сказать сущую правду по долгу чести и присяги.
    - Ваше превосходительство услышит от меня только сущую правду, сказал Николай Иванович, слегка поклонившись.
    - Знаете ли вы Кюхельбекера?
    - Увы, - вздохнул Николай Иванович, - по литературным делам приходилось сталкиваться.
    - Так. А вы его наружность помните?
    - Как же, помню, ваше превосходительство. Шульгин повел Николая Ивановича в другую комнату.
    На софе лежал высокий молодой человек и смотрел в потолок диким взглядом. Шульгин с сожалением посмотрел на его черную голову.
    - Мыли, мыли, не отходит, - пробормотал он.
    - Что мыли? - удивился несколько Николай Иванович.
    Шульгин махнул рукой.
    - Кюхельбекер ли это?
    - Нет!
    - А кто это?
    - Не знаю.
    Тогда молодой человек вскочил и закричал жалобным голосом:
    - Николай Иванович, я ведь Протасов; вы ведь меня у Василия Андреевича Жуковского встречали.
    Греч вгляделся.
    - А, Иван Александрович, - сказал он с неудовольствием.
    Шульгин с омерзением посмотрел на высокого:
    - Что же вы сразу не сказали, что вы не Кюхельбекер?
    Он махнул рукой и пошел допивать свой ром.
    В ту же ночь было арестовано еще пять Кюхельбекеров: управитель и официант Нарышкина, сын статского советника Исленев и два молодых немца-булочника.
    Голов им не мыли, а Шульгин прямо посылал за Николаем Ивановичем, который к этому делу за неделю привык.
    VI
    В Валуевском кабаке сидел маленький мужик и пил чай, чашку за чашкой. Огромную овчинную шапку с черным верхом он положил на стол. Пот лился с него, он пил уже третий чайник, но по-прежнему кусал сахар, дул в блюдечко, а между тем подмигивал толстой девке в пестрядинном сарафане, которая бегала между столами. В кабаке было мало народу, и мужику было скучно. В углу сидели проезжающие: высокий, худощавый, в белой пуховой шляпе человек и другой - молодой, белобрысый. Пили и ели с жадностью. Мужик с любопытством смотрел на высокого.
    "Не то из бар, не то дворовый. Из управляющих, видно", - решил он.
    Высокий проезжий тоже смотрел на мужика внимательно, не столько на него самого, сколько на его шапку. Мужик это заметил, взял шапку со стола и, смутившись чего-то, надел ее на голову. В шапке сидеть было неудобно, и он скоро опять положил ее на стол. Высокий толкнул локтем белобрысого и кивнул ему на мужика. Он отдал белобрысому свою белую шляпу. Тот подошел к мужику.
    - Эй, дядя, - сказал он весело. Мужик поставил чашку на стол.
    - Дядя, меняй шапку. Я тебе белую дам, ты мне черную.
    Мужик посмотрел на белую шляпу с недоверием.
    - А для чего мне менять, - сказал он спокойно, - чем моя шапка худа? Мне твоей не надо.
    - Не чуди, дядя, - сказал белобрысый. - Шляпа дорогая, городская, в деревне по праздникам носить будешь...
    - По праздникам, - сказал мужик, колеблясь. - А куда ж ее в будень? Засмеют меня.
    - Не засмеют, - сказал уверенно белобрысый, взял со стола овчинную мужикову шапку и отнес ее высокому.
    Высокий надел ее, улыбнувшись, потрогал ее на себе рукой, расплатился, и оба они вышли.
    Проезжие давно летели по ухабам в лубяном возке, а мужик все еще примерял белую шляпу, рассматривал, клал на стол и старался понять, для чего это высокому понадобилось менять алтын на грош - белую пуховую шляпу на черную мужицкую овчину.
    VII
    Под Новый год Вильгельм подъехал к Закупу. Дорога была все та же, по которой он катался когда-то с Дуней, но теперь она лежала под снегом, вокруг были пустынные поля. До Закупа оставалось версты две-три, надо было проехать большую деревню Загусино. Все Загусино знало Вильгельма. Здесь жил его старый приятель Иван Летошников. Вильгельм остановился в Загусине немного отдохнуть, попить чаю, спросить, что слышно в Закупе.
    Огромный седой старик, староста Фома Лукьянов, встретил его у своей избы, поклонился низко и пристально посмотрел на Вильгельма умными серыми глазами. И сразу же Вильгельм почувствовал, что дело неладно. Он спрыгнул с возка и пошел в избу. Фома неторопливо пошел за ним. В избе возилась старуха у печи; замешивала в дежу тесто. Фома суровым жестом отослал ее вон.
    - Просим милости, барин, - сказал он, указывая Вильгельму на скамью под образами.
    - Как все здоровы? - спросил Вильгельм, не глядя на старосту.
    - Слава богу, - сказал староста, поглаживая бороду, - и сестрица ваша, и маменька здесь, и Авдотья Тимофеевна в гостях. Все как есть благополучно.
    Вильгельм провел рукой по лбу: Дуня здесь и мать. Он сразу позабыл все свои опасения.
    - Ну, спасибо, Фома, - он вскочил. - Поеду к нашим. Где Семен запропастился? - И он двинулся из избы.
    Фома на него посмотрел исподлобья.
    - Куда торопитесь, барин? Присядь-ка. Послушай, что я вам скажу.
    Вильгельм остановился.
    - За тобой кульер из Петербурга был приехавши с двумя солдатами. Там и сидели в Закупе, почитай что три дня сидели. Только третьего дня уехали.
    Вильгельм побледнел и быстро прошелся по избе.
    - Не дождались, видно, - говорил староста, посматривая на Вильгельма, - а нам барыня заказала: если приедет Вильгельм Карлович, скажите, что кульер за ним приезжал.
    - Уехал? - спросил Вильгельм. - Совсем уехал?
    - Да вот говорили ребята, что тебя в Духовщине дожидаются.
    Вильгельм поглядел кругом, как загнанный зверь. Духовщина была придорожная деревня, через которую он должен был ехать дальше по тракту.
    - Вот что, барин, - сказал ему Фома, - ты тулуп сними, с нами покушай, да Семена позовем, полно ему с лошадьми возиться, а потом подумаем. Я уж мальчишку своего спосылал в Закуп. Там он скажет.
    В избу вошел лысый старик с круглой бородой. Вильгельм вгляделся: Иван Летошников. Иван был по обыкновению пьян немного. Тулупчик на нем был рваный.
    - С приездом, ваша милость, - сказал он Вильгельму. - Что это ты отощал больно? - Он посмотрел в лицо Вильгельму.
    Потом он увидел Вильгельмов тулуп, мужицкую шапку на нем и удивился на мгновение.
    - Все русскую одежу любишь, - сказал он, покачивая головой.
    Он помнил, как Вильгельм три года тому назад ходил в Закупе в русской одежде. Вильгельм улыбнулся:
    - Как живешь, Иван?
    - Не живу, а, как сказать, доживаю, - сказал Иван. - Ни я житель на этом свете, ни умиратель. А у вас там, в Питере, слышно, жарко было? - Он подмигнул Вильгельму.


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ] [ 17 ]

/ Полные произведения / Тынянов Ю.Н. / Кюхля


Смотрите также по произведению "Кюхля":


2003-2020 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis