Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Тынянов Ю.Н. / Кюхля

Кюхля [11/17]

  Скачать полное произведение

    190
    "А в худшем - и берут и человека продают". - К. П. обиделся, встал из-за стола. А тот как ни в чем не бывало. Папенька из-за журнала все общество отобьет. Несносно!
    18/VII 1825 г.
    К уроду занятные гости приезжали: Дельвиг, барон, и Одоевский - такой прелестный, что сил нет. Говорили, говорили, конца не было. Насилу гулять собрались. Как Одоевский смеется! Я, кажется, влюблена в него сегодня. Ах, Alexandre, Alexandre!
    20/VII 1825 г.
    Урод, оказывается, меня до сих пор не знает. Вчера меня назвал Сусанной, - а ей десять лет! Сегодня встретил в парке, спросил, давно ли из Петербурга. Я говорю: "Давно". - "Странно, - говорит, - что до сих пор с вами, Мария Александровна, не встречались". - Раскланялся и зашагал. Невежа бешеной! Интересно, какая Мария Александровна?
    15/VIII 1825 г.
    Хотим перебираться в город. Погоды несносные, и дождь все время. Наконец-то папенька с уродом разругался! Вышло из-за литературы. Говорили о Катенине и о Грибоедове. Папенька их очень раскритиковал. Урод побледнел и затрясся, сказал, что папенька в литературе дальше Карамзина и грамматики ничего не понимает. Папенька обиделся и сказал, что, может быть, он дальше Карамзина и не понимает, но что урод дальше Державина еще не пошел. Урод сказал, что большей хвалы и не желает, но папенька очень обиделся и сегодня сказал, что с уродом дел вести дальше нельзя и что он человек даже опасный. Тант Элиз говорила, что папенька наживет себе бед с такими людьми, как урод; ей давеча говорили, что за уродом из ПБ следят по приказанию. Страшно, какие дела у нас в доме!
    18/VIII 1925 г,
    Урод весь день вчера читал нам Гофмана "Песочный человек". Очень страшно. Он хорошо читает, хоть запинается и голос протяжный. Всю ночь не могла заснуть от страха. Когда урод добрый, он весь дом занимает, много из путешествий рассказывал сегодня. Тант Элиз даже сегодня сказала, что он, кажется, хороший человек, хоть сумасброд.
    20/VIII 1825 г.
    Скоро перебираемся. Погоды плохие, у папеньки в городе дел много. Урод насмешил ужасно. Купил громадный букет цветов, мне поднес и комплиментов наговорил. Был очень учтив со мной и добр. Даже жалко его стало...
    27/VIII 1825 г.
    Скандал за скандалом. Тант Элиз заявила папеньке, что жить больше в доме не будет, если будет так продолжаться. Все из-за урода. Скандалит с Фаддеем Венедиктовичем. Фаддей ужас какой забавный, хотя и mauvais genre 1. Все время сидит за портером, пыхтит чубуком и отпускает шуточки. Вздумалось ему подшутить над уродом. А тот преобидчивый. Он говорит уроду: "Вы, Вильгельм Карлович, уже десять лет как не изменяетесь, ругали меня в прошлом году, а нынче опять ругаете. Юношеский пыл у вас играет". И похлопал его по коленке. Урод вылупил на него глаза и говорит: "И изменяться и изменять - не мое ремесло". Фаддей даже чубук уронил и хрипит ему: "На что вы намекаете?" А тот покраснел да и говорит: "Не намекаю, а прямо говорю, что измена и мнениям и людям - ремесло дурное". Фаддей даже заплакал, слезы у него показались, и говорит: "Неужели вы, В. К., меня изменником считаете?" Уроду как будто жалко его стало, и он говорит: "Я говорю об измене мнениям, а не отечеству". А тот еще хуже обиделся, вскочил, стал весь красный и говорит: "Ну, не забудьте своих слов, В. К., как-нибудь сочтемся. Забыли мои одолжения". А тот опять рассердился и говорит: "Я ничего не забываю, Ф. В., даже о вас в обзоре литературы упомянул". Когда урод ушел, Фаддей говорил папеньке: "Как хочешь, Николай Иванович, я этого дурака бешеного в журнал не пущу больше". Папенька и так и сяк, насилу уговорил.
    1 Дурного тона (франц.). 192
    VI
    После дождливого лета наступила осень, очень ясная. Вильгельму надоело жить у Греча, он снова носился с планом журнала. Раз, на Невском, встретил он Сашу Одоевского, Саша предложил ему с места в карьер:
    - Вильгельм, ты одинок, и я одинок. Сердце сердцу весть подает, давай жить вместе. Что тебе делать у этого грамматика Греча? И хоть бы Греч только, а там ведь и Гречиха и Гречата. Спасайся.
    Он засмеялся звонко.
    - Перебирайся ко мне. Место у меня хорошее. Две комнаты пустуют. И вот что, - Саша в полном восторге схватил Вильгельма за руку, - мы сейчас же все это и проделаем. Завтра и переезжай. Вещей, полагаю, у тебя немного.
    Вильгельм опомниться не успел, как извозчик мчал их к Гречу, а потом Саша распоряжался укладкой его вещей. Назавтра Вильгельм переехал.
    Комнаты Сашины были светлые, просторные, хотя и обставлены небогато. Жил он на углу Почтамтской и Исаакиевской площади. Площадь была видна как на ладони. Ее портили леса, материалы, камни, нагроможденные беспорядочной кучей: строили Исаакиевскую церковь.
    Саша дома сидел мало, был, по обыкновению, в кого-то влюблен и разъезжал по гостям. Возвращаясь ночью, он поднимал с постели Вильгельма и рассказывал, рассуждал без конца, с таким видом, как будто если бы подождал до утра, то мировой порядок от этого пострадал бы. Ему едва минуло двадцать два года, а запаса жизни было лет на двести. Он был поэт и писал стихи звучные и легкие, давались ему они очень легко, не так, как Вильгельму, который иной раз по целым ночам за ними просиживал. Саша задумывался, глаза его темнели, он начинал шагать из угла в угол, плавно дирижировал правой рукой, потом присаживался, сидел с полчаса и бежал к Вильгельму читать новые стихи. Сближала Вильгельма с Сашей и любовь к Грибоедову. Грибоедов приходился родственником Саше, и Саша с детских лет его любил и побаивался.
    - Ты понимаешь, - говорил он Вильгельму, - дерзость в нем необычайная. Он раз при мне чуть не идиотом обозвал в театре полицеймейстера. Так тот ни слова в ответ ему сказать не мог - так изящно все было выражено.
    Вильгельм с огорчением, но снисходительно говорил ему:
    - Ты его судишь, милый, поверхностно.
    Собирались часто у Саши друзья, гвардейцы. Саша был хороший товарищ. Его в полку любили. Появлялись жженка, пунш, аи, было шумно. Саша любил песни, у него много пели. Начинали с "Соловья":
    Соловей мой, соловей,
    Голосистый соловей!
    Ты куда, куда летишь?
    Где всю ночку пропоешь?
    Вильгельм любил эту песню - слова были Дельвига. Дельвиг написал эти стихи, думая о Пушкине. Голосистый соловей был Пушкин. Вильгельм подтягивал, хотя и фальшивил. Потом переходили на более веселые:
    Слуги все жандармы,
    Школы все казармы...
    И Саша притопывал ногой:
    Князь Волконский баба
    Начальником штаба.
    Появлялись карты, но играл Саша не всерьез, ему скоро надоедало, и усатый Щепин-Ростовский, игрок суровый, испытанный, говорил ему с досадой:
    - Эк, братец, что ж ты мечешь направо, коли нужно налево. Играть с тобой нет сил.
    Под утро уставали, мрачнели, и Саша, серьезный, бледный, затягивал гимн, наподобие марсельского, тот самый, за сочинение которого уже четыре года сидел в своей деревенской ссылке Катенин:
    Отечество наше страдает
    Под игом твоим, о злодей!
    Коль нас деспотизм угнетает,
    То свергнем мы трон и царей,
    И все под конец гремели дружно, а пуще всех старался Вильгельм:
    Свобода! Свобода!
    Ты царствуй над нами.
    Ах! лучше смерть, чем жить рабами,
    Вот клятва каждого из нас.
    У Саши жилось веселее, чем у Греча.
    VII
    Денег у Вильгельма не было, он даже обносился и иногда по ночам вздыхал долго. Саша знал, отчего Вильгельм вздыхает, это совпадало по времени с получкой писем из Москвы: у Вильгельма была невеста, которую он не хотел обрекать на нищету. У Саши деньги водились, но Вильгельм у него не занимал и уже раз серьезно из-за этого с ним повздорил. А между тем в последнее время отношения у Вильгельма с Гречем попортились. Булгарин же его прямо из журнала выживал и печатал только по настоянию друзей, и Вильгельм сидел без карманных денег, на сухарях. Положение было отчаянное.
    Раз утром Вильгельм с Сашей сидели за чаем. Колокольчик прозвонил. Семен доложил:
    - Вильгельм Карлович, вас человек один спрашивает. Вошел пожилой слуга, поклонился, спросил, здесь ли живет коллежский асессор Вильгельм Карлович Кюхельбекер, и подал пакет.
    - От Петра Васильевича Григорьева.
    - От кого? - переспросил Вильгельм. Человек повторил.
    - Не слыхал, - удивился Вильгельм и вскрыл пакет. Из пакета выпала кучка ассигнаций. Вильгельм разиня рот смотрел на них.
    Он стал читать, и изумление изобразилось на его лице. - Что такое? спросил Саша.
    - Ничего не понимаю, - повернул к нему вылупленные глаза Вильгельм. Прочти.
    Письмо, написанное старинным почерком, дрожащей, по-видимому старческой рукой, было такого содержания:
    "Милостивый Государь
    Вильгельм Карлович!
    Ваш покойный батюшка был мне благодетель. Я оставался ему должен тысячу рублей долгое время: обстоятельства лишили меня возможности заплатить сей долг; теперь же препровождаю к вам сию тысячу рублей и покорнейше прошу принять вас уверения в истинном почтении, с которым честь имею быть ваш, милостивый государь
    Вильгельм Карлович!
    всепокорнейший слуга Петр Григорьев.
    С.-Петербург, сентября 20 дня 1825 г."
    - Ну что же, - весело сказал Саша, - очень благородный поступок!
    Вильгельм пожал плечами:
    - Да я никакого Григорьева не знаю.
    - Что ж, что не знаешь, твой отец его, верно, знал.
    - Я никогда такого имени у нас в семье не слыхал. Вильгельм подумал, посмотрел подозрительно на слугу
    и сказал ему:
    - Я этих денег принять не могу. Я Петра Васильевича не имею чести знать.
    Слуга спокойно возразил:
    - Велено оставить. Ничего не могу знать. Вильгельм беспокойно огляделся и задумался.
    - Нет, нет, - сказал он подозрительно, - здесь, может быть, недоразумение какое-нибудь.
    - Какое же здесь может быть недоразумение, - возразил Саша, - когда твое имя здесь довольно ясно написано.
    - Не понимаю, - пробормотал Вильгельм.
    - Мой совет, Вильгельм, - сказал Саша, смотря на него ясными глазами, - не обижать человека, совершившего благородный поступок, отказом, а принять.
    Вильгельм посмотрел на него внимательно:
    - Это верно, Саша, спасибо. Он, конечно, обиделся бы. Но я его посещу и объяснюсь лично.
    - Где твой барин живет? - спросил он слугу.
    - На Серпуховской улице, в доме Чихачева, - сказал слуга, смотря вбок.
    - А когда его можно дома застать?
    - Они дома бывают каждое утро до девяти часов, - отвечал слуга, подумав.
    - Поблагодари же, любезный, барина, - сказал Вильгельм, - и передай, что посещу его завтра же.
    Слуга низко поклонился и ушел.
    Назавтра же Вильгельм собрался к Григорьеву.
    Домой он вернулся поздно, совершенно озадаченный.
    - Не нашел, - сказал он Саше растерянно.
    - Неужто? - удивился Саша.
    - Всю Серпуховскую улицу обошел, - махнул Вильгельм отчаянно рукой, там даже и дома Чихачева нет. Взял квартального надзирателя, обошел с ним всю часть, и Измайловскую часть обошел, - нет и нет.
    - Да вот поди ж ты, - сказал что-то такое Саша, слегка недоумевая,
    Вильгельм помолчал и пожал плечами:
    - Черт знает, какая история. Не знаю, как быть с деньгами. Я их считать своими не могу. Я публикацию решил в "Ведомостях" сделать.
    Через два дня появилась в "С.-Петербургских ведомостях" публикация от коллежского асессора Вильгельма Карловича Кюхельбекера, в которой подробно описывалась загадочная история с тысячею рублей ассигнациями, поступок господина Григорьева назывался честным и благородным, но вместе с тем господии Григорьев ставился в известность, что если Григорьев хочет, чтобы присланные им деньги он, Кюхельбекер, считал точно своими, то должен незамедлительно известить его о своем местопребывании и объясниться с ним.
    И Петр Васильевич явился.
    Был он чем-то вроде подьячего, с лисьей физиономией, с бесцветными глазами, и Вильгельму даже показалось, что как будто немного отдает от него водкой, - но он тотчас отогнал эту недостойную мысль от себя.
    Петр Васильевич называл его с умилением благодетелем и сыном благодетеля и немного удивил Вильгельма тем, что порывался лобызнуть его в плечо.
    Он был мелкопоместный дворянин, и угрожала ему, тому назад тридцать лет, неминуемая тяжкая кара за одно легкомысленное деяние, совершенное им по крайней младости, - Петр Васильевич прослезился, - а Карл Карлович, благодетель покойный, - Петр Васильевич воздел ладони, - его выручил. Тридцать лет носил он сей долг священный и только сей год возмог его возвратить.
    Вильгельм был растроган.
    - Только не Карл Карлович, а Карл Иванович, - поправил он старика. Отчего же вы, Петр Васильевич, не сообщили адреса своего верного? - спросил он мягко.
    - Единственно из стеснительности, - сказал Петр Васильевич, прижимая руку к сердцу, - единственно из того, дабы не прийти мне в совершенное расстройство от воспоминания о благодетеле и протекшей младости. - И Петр Васильевич опять прослезился.
    Саша беззаботно сказал Вильгельму:
    - Как кончишь разговор, Вильгельм, скажу тебе одну важную новость.
    Петр Васильевич откланялся. Вильгельм проводил его до дверей и пожал руку с чувством.
    - Какое старинное благородство, - сказал он Саше, вернувшись. На глазах его были слезы. - Какая у тебя новость, Саша?
    Новость Саши оказалась, однако, сущим пустяком.
    Вильгельм сшил себе темно-оливковую шинель с бобровым воротником и серебряной застежкой, приодел Семена и стал доверчивее относиться к жизни: можно было еще жить на свете, пока были такие честные люди, как этот забавный старик, старец Петр Васильевич.
    Он так до конца жизни и не узнал, что Петр Васильевич был вовсе не Петр Васильевич, а просто Степан Яковлевич, старый приказный; что никаких денег Карл Иванович ему не одалживал, да и не знал его вовсе Карл Иванович, да и не присылал вовсе Степан Яковлевич денег Вильгельму. А слезлив был Степан Яковлевич до причине склонности к горячительным напиткам, и нанял его всего за два рубля Саша сыграть небольшую роль, которую тот и провел с успехом. Да и слуга был вовсе не Григорьева слуга, а брата Пущина, Миши. Настоящего Петра Васильевича Григорьева составили три лица: Саша, Пущин и Дельвиг, которые были в восторге от всей романтической фарсы и долго хохотали, когда Саша изображал, как "Петр Васильевич" стремился лобызнуть Вильгельма в плечо.
    Саша раз спросил Вильгельма:
    - Кстати, ты здесь у врага Александра не бываешь? - У какого врага?
    - У Якубовича, - важно ответил Саша. - Они ведь там стрелялись, ты знаешь. Впрочем, он враг и другого Александра (Саша говорил о царе). Человек страшный.
    Саша любил и уважал все страшное.
    - А разве Якубович здесь? - оживился Вильгельм. - Я полагал, что он на Кавказе.
    - Да он и должен бы быть на Кавказе, но здесь задержался. У него прелюбопытные люди бывают и всегда весело. Едем сегодня.
    Якубович жил у Красного моста на углу Мойки в просторной, роскошной квартире. Мебель была мягкая, столы широкие, диваны покойные.
    Он был все тот же, высокий, с мрачным выражением на смуглом лице, с сросшимися бровями и огромными усами. Улыбка блуждала на его губах сардоническая. Лоб его был закрыт черной повязкой, кавказская пуля сидела там. Принял Вильгельма он прекрасно, да и все сидящие в диванной ему обрадовались. Кругом сидели Рылеев, Бестужев, еще несколько гвардейских офицеров, среди них высокий, с красным лицом, Щепин-Ростовский, да еще Вася и Петя Каратыгины, ученики Катенина, из которых Вася был уже восходящим светилом Большого театра, а Петя, с его быстрой сметкой и смешливостью, обещал быть некогда недурным водевилистом, если не характерным актером. Здесь же сидели Греч и Булгарин. Настроение у всех было повышенное. На столе стояли вино и фрукты. Бестужев и Щепин сидели в расстегнутых мундирах и курили из длинных трубок. Рылеев попросил Васю и Петю Каратыгиных продекламировать из какой-либо трагедии.
    Вася встал, принял позу трагического актера и начал читать монолог Вителлии из "Титова милосердия" Княжнина. Петя встал напротив - в такой же позе. Читал певучим голосом, повышая его к концу строк и жестикулируя в конце периодов:
    Друзья! участники Вителлиина мщенья
    И прекратители всеобща униженья!
    Расторгнем узы сограждан!
    Скажите, римляне, на то ль живот вам дан,
    Чтобы, возвышенным в теченье многих веков
    Трудом богам подобных человеков,
    Вне римских стен царей себе рабами зреть,
    А в Риме пред своим властителем робеть?
    Тотчас же Петя, мрачно скрестив руки на груди, ответил монологом Лентула:
    Пускай рабы его целуют руку.
    Но в ком хоть искра есть
    Души благорожденной,
    И кем хоть мало правит честь,
    Тот, гневом воспаленный,
    Не могши ига несть,
    От ярости трепещет
    И в сердце гром на Тита мещет.
    Вдруг он схватил стоявшую в углу Сашину шпагу и, ловко извлекши ее из ножен, протянул вперед:
    Се меч - вина свободы сограждан!
    Отечества спаситель!
    Тиранов истребитель!
    Коль есть еще меж вас, кому дух робкий дан,
    Кто, сердцем трепеща, от страха унывает
    И к понесению преславных толь бремен
    Довольно сил в себе не ощущает,
    В сей час от нас да будет удален,
    И, ко стопам повергшися владыки,
    Изменник гнусный все явит,
    Чем мы стремимся быть велики.
    Рылеев с удовлетворением смотрел на юношей. Якубович пыхтел чубуком, мрачно насупившись. Саша, приоткрыв рот, прислушивался к высоким голосам. Петя кончил, понизив голос до яростного шепота:
    А тот, кто рабство с гневом зрит
    И кто к тиранству полн гнушеньем,
    Кто хочет с нами славы в храм,
    Тот нашим да явит глазам
    Меча свирепым изверженьем
    Ужасный свой тирану дух.
    Все захлопали. Вася и Петя, внезапно оробев, уселись на диван и неловко приподнялись, кланяясь на хлопки. Рылеев прошелся по комнате и провел рукой по волосам.
    - Пускай рабы его целуют руку, - повторил он. Булгарин вдруг сказал, оттопырив губы:
    - Варвара мне тетка, а правда сестра. Вкусу здесь я не нахожу, ясновельможные, "свирепое извержение" - что за выражение.
    Рылеев подошел к нему и сказал вдруг, краснея:
    - А ты, Фаддей, в последнее время находишь вкус в другом - целовать руку. Подожди, если революция совершится, мы тебе на твоей "Северной пчеле" голову отрубим.
    Булгарина покоробило. Он засмеялся хрипло:
    - Робеспьер Федорович, об одном молю, поднеси мне в смертный час портерную кружку.
    Кругом засмеялись. Рылеев забыл о Булгарине, прохаживался быстро по комнате, о чем-то думая. Потом он сказал, обращаясь к Бестужеву:
    - Пора оставлять пение певцам. Жуковский и сам справится. Должно писать нам песни шуточные, пусть ходят в народе: для нас трагедия, для народа шутки - не до шуток доведут. Время легкой поэзии миновало.
    - Да, - процедил Бестужев с сигарой в руках. - Жуковского из дворца калачом не выманишь. Занимается; там с фрейлинами романтизмом дворцовым. Хотите, скажу вам нечто?
    Он стал в позу, шпоры его брякнули. Он начал декламировать, подражая Жуковскому, слегка подвывая и подняв кверху глаза:
    Из савана оделся он в ливрею,
    На пудру променял свой лавровый венец,
    С указкой втерся во дворец,
    И гам, пред знатными сгибая шею,
    Он руку жмет камер-лакею...
    Бедный певец!
    Греч засмеялся и захлопал в ладоши:
    - Браво, браво. Ведь вот напечатать такое. А то Хвостова печатай разрешается, а чуть дело - нельзя.
    - Вы еще долго пробудете здесь, Александр Иванович? - спросил Вильгельм Якубовича.
    Якубович мрачно пожал плечами:
    - Я не волен в своей судьбе, Вильгельм Карлович. Вошел слуга и подал какой-то пакет Якубовичу. Якубович вскинул черные брови, распечатал, пробежал глазами бумагу и побагровел.
    - Не угодно ли! Запрос официальный, почему не уезжаю к месту службы на Кавказ. А им отлично известно, что я здесь от раны лечусь. - Он притронулся рукой к черной повязке своей. - Для службы тирана подставлял я свой лоб, и наградою мне гонение и позор.
    Он вытащил из бокового кармана полуистлевшую бумагу. Это был приказ о переводе его из гвардии.
    - Только Александр Павлович да холоп его Аракчеев полагают, что карбонарии зарождаются самопроизвольно. Царь сам их создает. Вот такими пилюлями.
    Рылеев подошел к Вильгельму.
    - Вильгельм Карлович, по "Полярной звезде" дела есть. Нужно завтра увидеться. Стихов нет ли? Стихи нужны.
    ДЕКАБРЬ
    I
    Александр I умер в Таганроге 19 ноября 1825 года.
    Лейб-медик Тарасов вскрыл тело, опростал его, наполнил бальзамическими травами и ароматическими спиртами, положил в свинцовый гроб в особых подушечках лед, натянул на труп парадный мундир, на руки белые перчатки. В таком виде император мог сохраниться недели две, а то и месяц.
    Уже несколько недель, как из Таганрога от Дибича и князя Волконского летели фельдъегери с эстафетами в Варшаву и в Петербург. В Варшаве сидели Константин и Михаил, в Петербурге - старая царица и Николай.
    Уже девять лет, как Константин сидел безвыездно в Варшаве, он был наместником Царства Польского. В Варшаву упрятали Константина недаром. Он был страхом и поношением всей семьи. Александр еще десять лет назад с ужасом думал о том, как престол перейдет к Константину. Чуть не на глазах у всех совершилось убийство одной красивой француженки. За ней прискакала карета, человек выпрыгнул из кареты и сказал ей, что ее подруга умирает. Француженка села в карету, и ее умчали в Мраморный дворец - дворец Константина. Ее втащили по лестницам. Гвардейцы охраняли входы. Через три часа та же глухая карета примчала француженку к ее дому. Ее вынесли на руках два гайдука. Муж выбежал навстречу. Карета умчалась. Француженка сказала мужу: "Я обесчещена. Я умираю". Она была окровавлена. Она умерла тут же, на улице. Собрался народ. Назавтра французский консул посетил министра иностранных дел. Был арестован адъютант князя Константина, человек заведомо невинный. Александр рвал на себе волосы. Этот мешковатый, согбенный, с широким розовым лицом, со вздернутым отцовским носом Константин, цесаревич, наследник императорского престола, был явным убийцей.
    Однажды у окна дворца императрицы Елизаветы был найден зарезанный молодой гвардейский полковник: пронеслись глухие слухи, что полковник был любовником Елизаветы и что убил его тот же Константин. Все от него отступились. Александр с отвращением и страхом разговаривал с братом. И Константина услали в Варшаву. Мать называла его в письмах "любезный Константин Павлович". Вскоре он начал дело о разводе - скандал, дотоле неслыханный в императорском доме. Мать долго не соглашалась. Наконец она согласилась на развод с тем, чтобы любезный Константин Павлович женился на одной из немецких принцесс. Константин сидел в Варшаве, посвистывал и сочинил непристойную песню, где приравнивал свой брак с немецкой принцессой пожару и наводнению. Он открыто издевался над семьей, к которой принадлежал. И у этого страшного человека был юмор. Он все-таки добился развода и тотчас же женился на Жанетте Грудзинской, польке. Он сел с ней в открытый кабриолет, взял вожжи в руки и, похлестывая бичом лошадей, проехал с ней сначала в православную церковь, а потом в костел. Скандал был снова публичный.
    Годы шли. Он немного притих, взгляд его стал пустым и неуверенным, он еще больше сгорбился. В Варшаве он жил в будирующем одиночестве блудного сына. Бестужев и Рылеев прозвали его "чудодеем". Мария Федоровна и Александр были даже рады его браку. Это был предлог лишить престола убийцу, на которого все смотрели со страхом. Константин согласился отречься. Он хорошо помнил смерть отца. "Хорошая это была каша", - говаривал он об этой смерти. Но отречение его и распоряжение Александра о престолонаследии не было обнародовано. Подлинник царь отдал митрополиту Филарету, Филарет положил его в ковчежец московского Успенского собора, а три копии, довольно небрежные, лежали в Государственном совете, Сенате и Синоде. Когда Александра спрашивали о наследнике престола, он разводил руками и поднимал глаза к небу. Он не опубликовывал манифеста. Бумага об отречении Константина была завещанием царя. Он завещал Россию младшему, Николаю, как всякий помещик мог завещать свое имение второму брату, минуя старшего. Почему он медлил с опубликованием? Никто не знал. Быть может, потому, что Николая не любили еще больше, чем Константина.
    Два года провел Николай в походах за границей, в третьем проскакал всю Европу и Россию и, возвратясь, начал командовать Измайловским полком. Он был необщителен, холоден и строг. Лицо его было белое, безотчетно суровое. В детстве он был трусоват, боялся выстрелов: когда кавалер учил его стрелять, прятался в беседку. Всюду стремился одолеть другого, быть первым в строю, в игре на бильярде, в каламбурах и фарсах. Александр, который всем говорил, что тяготится троном, боялся соперников. Он заставлял Николая играть жалкую и пустую роль бригадного и дивизионного командира; но Николай исполнял ее с необыкновенным усердием. Он был придирчивым командиром, невыносимым начальником бригады. Военный строй единственно был для него приятный строй жизни. В ранней молодости задали ему написать сочинение: "Доказать, что военная служба не есть единственная служба дворянина, но есть и другие занятия, для него столь же почтенные и полезные". Николай ничего не написал и подал кавалеру белый листок. На смотрах и парадах он отдыхал. "Здесь порядок, строгая и безусловная законность. Никакого всезнайства и противоречья", - говорил он. На всю жизнь запомнилось ему, как однажды какой-то офицер попался ему в статской одежде под военным плащом, - это было для Николая поступком невероятным. Все статское было подозрительно для него. Иногда, стоя на поле, он брал в руки ружье и делал ружейные приемы так хорошо, что вряд ли лучший ефрейтор мог с ним сравняться. Он показывал барабанщикам, как им надлежит бить в барабан. И все же он втайне завидовал брату Михаилу, он говорил, что в сравнении с Мишелем он ничего не знает. "Каков же должен быть сей?" - спрашивали офицеры друг друга.
    Мишель, самый младший, иначе относился к строю и к остротам. Он любил играть в слова и в солдатики; каламбуры его имели успех. Он вовсе не стремился, как Николай, быть везде первым, но просто любил фарсы и фронт. Ровный фронт марширующих солдат приводил его в радостное исступление. Самое высокое понятие имел он о военном чине. Звание начальника полка, бригады, а тем паче корпуса, гораздо больше льстило его самолюбию, чем великокняжеский сан. Он не постигал, как все в России не идут на военную службу. Он был настоящим гвардейцем. Перед фронтом был беспощаден, одним своим видом наводил страх, но вне службы любил быть нараспашку, говорил каламбуры и ухаживал за фрейлинами. Николай, которому глубочайшие познания Мишеля относительно артикула и его каламбуры не давали спокойно спать, постепенно от него отдалялся. Константин же откровенно ненавидел Николая и издевался над ним. При проездах Николая через Варшаву он оказывал ему царские почести. Когда тот, выходя из себя, указывал ему на неприличие этого, Константин, хохоча, говорил: "Да это все оттого, что ты - Николай, царь Мирликийский". Остроты и каламбуры, "фарсы" были в ходу у всех трех братьев.
    Об отречении Константина и о том, что наследником назначил Александр Николая, - Николай знал еще в 1819 году, а Михаил узнал в 21-м.
    Теперь Мишель жил в Варшаве у Константина в Бельведере. Покои его отделялись от покоев хозяев одной только комнатой. Уже несколько недель с Константином творилось что-то неладное. Он задумывался, серые щеки его вспыхивали, и часами он ходил, сгорбясь, по комнатам. Потом, точно отогнав навязчивую муху, он вскакивал, ерошил волосы и быстро уходил. Он даже часто не выходил к столу. Мишель иногда спрашивал:
    - Что с тобой?
    Константин отвечал неохотно, отрывисто:
    - Нездоровится.
    Потом Мишель начал замечать, что к брату все время приезжают фельдъегери из Таганрога.
    - Что это значит? - спрашивал он брата озадаченный.
    - Ничего важного, - отвечал Константин равнодушно. - Царь утвердил награды, которые я выпросил разным тут дворцовым чиновникам.
    Константин Александра всегда называл в разговоре царем.
    25 ноября, под вечер, Константин заперся у себя в комнате с только что приехавшим фельдъегерем. Потом дверь быстро, со стуком отворилась, и он закричал хриплым голосом:
    - Мишель!
    Мишель быстро накинул сюртук и побежал к брату. Тот стоял посреди комнаты сгорбившись, с мутными глазами. На лице его был серый румянец.
    - Maman? - спросил Мишель, думая, что мать умерла.
    - Нет, слава богу, - сказал, приходя в себя, Константин, - царь умер.
    Братья заперлись.
    Константин, ходя по комнате широкими, угловатыми шагами, говорил отрывисто и смотрел на брата сурово.
    Он свыкся с мыслью о том, что ему не быть на престоле, по в последнюю минуту ему было все-таки жаль от него отказаться. Власть пугала его и вместе манила.
    Смотря пристально и осторожно на Мишеля мутными глазами, Константин говорил тихо:
    - Все-таки надобно отказаться. Меня не любят. В гвардии брожение. Вот у меня рапорта лежат. Со мной отцовская история повторится. Лучше в Варшаве сидеть, по крайности спокойнее. Матушка притом же всегда была против меня.
    Мишель сказал осторожно, прищурясь:
    - А с отречением давнишним как обстоит? Константин круто остановился перед ним.
    - Ничего официального, - быстро и грубо сказал он. - Манифест не опубликован.
    Тогда Мишель задумался.
    - Отчего ты думаешь, что тебя не любят? - сил он. - От тебя уже отвыкли в Петербурге.
    Константин ходил по комнате. Потом, как бы очнувшись, он сказал со вздохом, не глядя на Мишеля, заученные слова:
    - Нет, нет, я отрекся от престола, в намерениях моих ничего не переменилось. Воля моя - отречься от престола.
    Мишель взвешивал, думал, соображал. Так прошла ночь. Было пять часов. Константин сел писать письма матери и Николаю. Два официальных и два простых, частных: матери длинное, Николаю короткая записка. Он писал, зачеркивал, придумывая наиболее осторожные слова и выражения. Мишель помогал ему. Над официальным письмом Николаю Константин надписал: "Его императорскому величеству". Письмо было уклончивое. Константин просил оставить его при прежде занимаемом месте и звании. А оставаться в звании генерал-инспектора всей кавалерии (таково было звание Константина) можно было, будучи и царем. Потом, поглядев на Мишеля, Константин сказал:
    - Все-таки ты сам поезжай с этими письмами. Готовься сегодня же ехать.
    Он вскинул на брата глаза.
    - Ты посмотри там, - сказал он что-то неясно. - Ты отдай письма, поправился он.
    Наступило утро. Утром нужно было объявить о смерти царя. Константин сказал Мишелю нерешительно:
    - О происшедшем знать в народе не должны. Свите сообщить должно.
    Он созвал самых близких своих подчиненных. Они, впрочем, давно уже знали, в чем дело. Хитрый Новосильцев сказал деловито и как бы обмолвившись:
    - Ваше величество, мы явились.
    Константин притворился, что не слышит. Не глядя на свиту, сгорбленный, с румянцем на щеках от бессонной ночи, он начал говорить, запинаясь:
    - Государь скончался. Я потерял в нем друга и благодетеля. Россия отца своего.
    Константин никогда не говорил об Александре: брат. Потом он увлекся. Он начал выкрикивать одну за другой фразы, как бы не понимая слов:


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ] [ 17 ]

/ Полные произведения / Тынянов Ю.Н. / Кюхля


Смотрите также по произведению "Кюхля":


2003-2020 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis