Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Тынянов Ю.Н. / Кюхля

Кюхля [14/17]

  Скачать полное произведение

    - Где же Трубецкой?
    Вильгельм смотрит на Пущина, хватается за голову и опрометью бежит к набережной, где в доме Лаваля живет Трубецкой. По пути он спотыкается. Пущин глядит ему вслед и кричит:
    - Да пистолет-то спрячь!
    Он смотрит на длинного Кюхлю, размахивающего пистолетом, на секунду вспоминает Лицей и улыбается.
    VI
    Бритый швейцар впускает тяжело дышащего, с сумасшедшими глазами человека, смотрит на него недоверчиво, потом угрюмо снимает с него шинель. Вильгельм вспоминает: у него в руке пистолет, и сует его в карман. Витая лестница с белыми мраморными статуями на площадках, с зелеными растениями. Далеко где-то гул, хотя дом в двух шагах от площади. Старый барский дом живет своей жизнью и не желает прислушиваться к уличным крикам и каким-то выстрелам с площади. У него крепкие стены.
    - Как прикажете доложить?
    Вильгельм на минуту не понимает: что доложить?
    Зимний дворец может быть занят солдатами. Сенат может быть разрушен, но, пока будет существовать этот дом, лакей должен докладывать о госте хозяину, хотя бы этот гость пожаловал из ада и пришел к хозяину с известием, что его требуют на Страшный суд.
    Вильгельм роется в карманах, достает карандаш и пишет на бумажке:
    "Guillaume Kьchelbecker. Примите немедленно",
    Лакей возвращается не скоро.
    - Княгиня просит вас.
    Залы спокойные, с фарфором на мраморных столах, картины старых мастеров. Вильгельм проходит мимо картины, на которой изображена полуобнаженная девушка с виноградной веткой, смотрит на нее с недоумением и сжимает в кармане пистолет. Этот старый дом с его чистотой и порядком начинает его пугать. Подлинно, в самом ли деле на площади бунт? Вот сейчас выйдет Трубецкой, посмотрит на него удивленно, пожмет плечами, улыбнется и скажет, что все это одно воображение.
    Вышла княгиня. И Вильгельм вздохнул облегченно: лицо княгини бледно, губы дрожат. Нет, есть на площади бунт, есть там солдаты, и будет там, черт возьми, литься кровь.
    - Его нет дома, - говорит любезно княгиня и смотрит широкими от ужаса глазами на руку Вильгельма.
    Тут только Вильгельм замечает, что пистолет опять в руке у него. Он смущается и прячет его в карман.
    - Где князь? - спрашивает Вильгельм. - Его ждут, княгиня.
    - Я не знаю, - говорит княгиня совсем тихо, - он очень рано ушел из дому.
    Вильгельм смотрит на нее и спрашивает удивленно:
    - Как ушел? Его на площади нет.
    Княгиня опускает голову. Вильгельм все понимает, срывается с места и, не оглядываясь, бежит, путаясь ногами, по широкой прохладной лестнице.
    "Трубецкой на площадь не придет, он либо изменник, либо трус".
    VII
    У Адмиралтейского канала уже стоит черным плотным каре рядом с московцами Гвардейский экипаж. Впереди - цепь стрелков, ею командует Миша. Экипаж и московцев разделяет небольшой проулок - Сенатские ворота, оставляющие вход в Галерную свободным. Московцы тоже построились в каре. Сами - ими никто не командует.
    Вильгельм никогда не видал столько народа. Народ везде - даже между колонн Сената стоят черными рядами люди, даже на крышах соседних домов. Вокруг памятника и дальше на Адмиралтейской черным-черно.
    Двое мастеровых схватили в толпе какого-то офицера и держат его крепко.
    - Ты что, разойтись уговариваешь? Обманывают народ, говоришь? А ну-ка, скажи еще раз, скажи.
    Вильгельм вмешивается и говорит умоляюще:
    - Отпустите его.
    В это время он замечает сзади, за офицером, неподвижные глаза Каховского. Каховской спокоен, правая рука заложена за борт фрака. Он выхватывает кинжал и тяжело ударяет офицера в голову. Офицер глухо охает и приседает. У розового уха появляется струйка крови, ползет, расплывается, заливает голову, глаза. Офицер шарит по земле руками и что-то бормочет, потом он падает.
    - Так и надо, бей, братцы, бей, голубчики!
    Легко и быстро перебегает тонкий Каховской дальше.
    - Уговорщиков и шпионов стрелять! - Это кричит Пущин у памятника.
    А веселый мастеровой отнял палаш у жандарма и бьет его плашмя по голове:
    - Куды прешь? Куды прешь, сволота?
    И Вильгельм делает невольное движение (он не выносит, когда человека бьют). Мастеровой смотрит на него, подмигивает, улыбаясь:
    - Ваше благородие, что же вы с пистолетиком одним разгуливаете? Палаш возьмите, пригодится, - и сует ему в руки палаш.
    К ним подходит странный маленький человек, в поношенной темной одежде, со смуглым лицом и хищным носом. Таких лиц сотни - в театрах, трактирах, на бульварах. Говорит он хрипло, по-французски, с немецким акцентом:
    - Я предводитель толпы народной, нам нужно объединиться. Нужно организовать толпу, раздать оружие.
    - Кто вы? - спрашивает тихо Вильгельм, силясь припомнить, где он видел маленького человека.
    - Ротмистр Раутенфельд, в отставке. Кавалерии капитан. У меня, если хотите, достаточно сабель и всего, что нужно. Кто предводитель у вас? Толпа хочет присоединиться.
    Вдруг Вильгельму вспоминается раннее утро, обнаженные спины солдат, звучный голос флейты и свист шпицрутенов. Он растерянно глядит на маленького человека и тут же о нем забывает, потому что перед ним знакомая курчавая голова и озорная улыбка.
    - Ба, Левушка.
    Левушка Пушкин тоже пришел поглазеть на площадь. Вильгельм берет его за руки, радостно сует ему свой палаш и тащит, позабыв о Раутенфельде, или Розентале, или, может быть, Розенберге, к памятнику. Он подводит Левушку к Пущину.
    - Возьмем этого молодого солдата. И тотчас же убегает вдоль площади.
    Левушка постоял и тихо положил палаш наземь. Потом он замешался в толпу и исчез.
    VIII
    В это время странная карета въезжает в проулок между каре московцев и каре Экипажа. Лошади цугом, форейтор впереди. В карете сидит молодой человек, сильно напудренный, в чулках, в парадном бархатном камзоле, на носу у него очки. Он беспечно смотрит на солдат, на бегающих людей, на шумящие толпы народа. Высунувшееся из окна кареты лицо его выражает любопытство и удовольствие. Проезжая мимо каре Экипажа, он замечает Вильгельма, несколько секунд смотрит на него, поправляет очки и потом кричит весело:
    - Кюхельбекер, это вы?
    Вильгельм резко оборачивается, видит диковинную карету, молодого человека в ней и мгновенно перестает понимать, где он находится. Он подходит к карете и вглядывается в молодого человека:
    - Горчаков?
    Молодой человек в напудренном парике - лицейский товарищ Вильгельма, князь Горчаков. Он только что приехал из Лондона и спешит во дворец для принесения присяги.
    - Как у вас нынче людно, - говорит он рассеянно,- совсем как в Лондоне. Я, знаешь ли, привык в Лондоне к скоплению народа, но здесь более людно.
    Он обводит рассеянным взглядом московцев и Экипаж и снисходительно добавляет:
    - Уже и войска собираются. Я, знаешь ли, опоздал.
    Он, прищурясь, близоруко всматривается в Вильгельма, кивает ему снисходительно и вдруг замечает в руке Вильгельма длинный пистолет.
    - Что это такое? - он поправляет очки.
    - Это? - переспрашивает Вильгельм, тоже рассеянно, и смотрит на свою руку. - Пистолет.
    Горчаков задумывается, смотрит по сторонам и говорит форейтору:
    Трогай, голубчик.
    Он вежливо раскланивается с Вильгельмом и, ничего не понимая, проезжает дальше.
    IX
    В атаку на мятежников ведет конногвардейцев эскадронами генерал Орлов. Приказ: врезаться и изрубить на месте.
    Не подкованные на острые шипы лошади скользят по обледенелой-мостовой, падают. Перебегают в толпе темные фигуры к складу материалов и обратно, нагибаются за каменьями, и, размахивая руками, командует толпой человек в белом плюмаже и тот, маленький, черный. Московцы палят. Из толпы летят в конногвардейцев поленья и камни. У конногвардейцев не отпущены палаши. Вильгельм видит, как хватается дивизионный командир рукой за грудь. Он ранен. Звук шаркающих по льду подков, тяжелый и глухой стук падающих конских тел, и конногвардейцы поворачивают лошадей. Молодой конногвардеец смешно, как вешалка, летит головой вниз. Вдали крики, ругань, мелкий, раздельный в каждом звуке шум удаляющихся копыт.
    - Братцы, в людей не стреляйте, цельте в лошадей! - это кричит Саша.
    - Да, да, - кивает головой Вильгельм, - цельте, братцы, лошадям в морды - жалко людей. - Он улыбается.
    - Мыслимое ли это дело, - ворчит старый седой гвардеец, - зря патроны тратить. Лошадям в морду, С лошадями не воевать.
    Атака отбита.
    И начинается безмолвное стояние - стояние, несмотря на беготню, безмолвное, хотя в воздухе крики и редкая команда. Потому что теперь решают морозные, обледенелые площади, а не воля отдельных людей.
    X
    Николай без свиты, в одном мундире, с лентой через плечо, не замечая холода, выбежал из дворца.
    Толпа шумела, но Николай не знал, что народ на Разводной площади - это только брызги от человеческой реки, которая безостановочно течет на Адмиралтейскую, Исаакиевскую и Петровскую.
    Лицо у Николая было серое, может быть от холода. Он выпячивал грудь и зорко глядел по сторонам. Смотр начался. Он прислушался. В одной кучке кричали:
    - Константина сюда!
    Николай повернулся и посмотрел с тоской на двух придворных, которые стояли близ него; Бенкендорф протянул ему какую-то бумагу, и он понял: надо прочесть манифест. Он сделал знак рукой и начал читать тихим, протяжным голосом.
    Стоявшие вблизи стихли и стали было прислушиваться, но Николай читал монотонно, манифест был длинный, площадь продолжала гудеть, и его никто не слышал.
    Пьяный подьячий к нему протеснился и пытался лобызнуть руку. Положение становилось затруднительным.
    Так прошло с четверть часа. Николай стоял и смотрел на толпу, а толпа смотрела на него. Она к нему постепенно привыкала, и он начинал чувствовать себя, как надоевший актер, который знает, что надоел. Бенкендорф склонился к нему:
    - Ваше величество, прикажите разойтись. Николай пожал плечами. Издали сквозь гудение толпы шел с Миллионной отрывистый и броский шум марширующего войска.
    Он посмотрел на толпу, потом на Бенкендорфа.
    - Разойдитесь, - сказал он негромко, скорее в кучу придворных, чем в толпу.
    Никто его не слушал. Пьяный подьячий, умиленно сложив руки, лепетал:
    - Как же можно? Мы, слава богу, ваше величество, понимаем... Ручку извольте...
    В это время Николай увидел - по Большой Миллионной идет батальон, и приосанился. Преображенцы подошли к дворцу и выстроились.
    - Здорово, молодцы! - сказал он не очень уверенно ("ответят или не ответят?").
    - Здравия желаем, ваше величество, - негромко ответили преображенцы, и Николай заметил, что отвечают не все.
    Он приказал командиру:
    - Левым плечом вперед.
    Подбежал Милорадович. Ворот шинели его был наполовину оторван, мундир полурасстегнут, под глазами синяк, а горбатый нос распух.
    Милорадович спокойно завтракал у своей танцовщицы, когда прибежали доложить ему о восстании. Для генерал-губернатора столицы такое сообщение не оказалось чрезмерно поздним, ибо он и совсем мог пропустить все восстание, сидя у хорошенькой Телешовой. Он поскакал на Петровскую площадь, где толпилась чернь, и грозно закричал:
    - По домам!
    Его стащили с лошади, избили, а двое солдат проволокли генерала за ворот до угла Главного штаба и там бросили. Увидев Николая, он подбежал к нему. Он скинул перед царем изорванную шинель и остался в одном мундире, с синей лентой через плечо. Он закричал Николаю:
    - Нужно сейчас же стрелять!
    Поглядел на свой полурасстегнутый мундир, торопливо, трясущимися по-стариковски пальцами застегнулся и пробормотал жалобно:
    - Посмотрите, ваше величество, в какое состояние они меня привели.
    Николай, стиснув зубы, смотрел на него. Вот кто хотел лишить его престола. Вот он как теперь говорит, диктатор, у которого шестьдесят тысяч солдат в кармане. Он шагнул к Милорадовичу:
    - Вы, как генерал-губернатор столицы, за все мне сполна ответите. Идите на площадь.
    Милорадович опустил голову.
    - Живо, - сказал Николай, глядя с омерзением в разбитое лицо.
    Милорадович растерянно отдал честь и, пошатываясь, пошел прочь.
    Рота двинулась, тесня медленно расступающуюся толпу, солдаты шли нахмурясь. Так они обогнули угол Главного штаба. У самого угла Николай заметил странного человека в мундире Генерального штаба, который стоял в стороне от толпы, а завидя Николая, круто повернулся. По сутулой спине Николай признал его.
    "Полковник Трубецкой... Странно".
    Встречный адъютант, увидя царя пешком, соскочил с седла и подвел ему лошадь. У Николая была теперь рота преображенцев и лошадь. А у мятежников Московский полк.
    Миновав Гороховую, он остановил роту на углу у крыльца Лобановского дома, у львов. Дальше идти рискованно - по прямой диагонали через улицу и площадь стоят московцы. Кругом кишит пестрая, непочтительная, едва ли не враждебная толпа. Он уловил косые взгляды, притворно-равнодушные. На лесах Исаакиевской церкви тоже чернь, мастеровые там отдирают для чего-то драницы от лесов и тащат каменья. Значит, и чернь взбунтовалась. Впереди, на площади, крики: - Ура!
    - Константин!
    Выстрел, другой, третий. Ему внезапно становится холодно. Он замечает, что на нем нет шинели.
    В это время подходит к нему очень высокий офицер, с черной повязкой на лбу, неприятными глазами, черноусый. Руку он держит за бортом сюртука. Николай всматривается: по форме офицер - Нижегородского драгунского полка.
    - Что вам угодно? - Николай смотрит выжидательно на изжелта-смуглое лицо.
    - Я был с ними, - глухо говорит офицер, - но, услышав, что они за Константина, бросил их и явился к вам.
    Николай протягивает ему руку:
    - Спасибо, вы ваш долг знаете.
    Черные глаза на него неприятно действуют, и ему хочется задобрить этого офицера.
    - Государь, предлагаю вести переговоры с Московским полком. - И офицер снова закладывает руку за борт сюртука.
    Николай делает вежливое лицо:
    - Буду благодарен. Пора действительно прекратить недоразумение.
    А рука за бортом сюртука дрожит. Николай, замечая это, слегка осаживает лошадь. И Якубович круто поворачивается и исчезает. Какой подозрительный человек, как все кругом неверно! А к ногам лошади падает кирпич, и лошадь встает на дыбы: молодой каменщик стоит на лесах, еще подавшись корпусом вперед. Николай пригибается к седлу, дергает сильно за повод и скачет к Адмиралтейской площади. Его догоняет адъютант:
    - Ваше величество, генерал Милорадович убит. Генерала Воинова чернь избила поленьями.
    Николай пожимает плечами и поворачивает коня. Он подзывает Адлерберга и говорит ему тихо:
    - Что делать, генерал, с дворцом? Дворец без прикрытия.
    - Я приготовил, государь, загородные экипажи и в крайности препровожу их величества под прикрытием кавалергардов в Царское Село.
    С площади опять доносится пальба. Подъезжает Толь, только что прибывший из Неннааля. (Мишель обогнал его.) Толь держится в седле крепко и хмурится:
    - Государь, вторая кавалерийская атака отбита. Я послал за артиллерией.
    Видя пустые глаза Николая, он с секунду думает и потом решается:
    - Государь, дозвольте распорядиться артиллерией.
    Николай кивает, не вслушиваясь.
    Что с дворцом?
    Адлерберг подсказывает ему на ухо:
    - Ваше величество, идите с ротою ко дворцу.
    И он послушно командует. У Главного штаба он слышит необычайный шум с Разводной площади. Тревожно приподымаясь в седле, вглядывается: к самому дворцу от Миллионной бежит густая, беспорядочная толпа лейб-гренадеров с ружьями наперевес. Впереди всех молодой кривоногий офицер с обнаженной шпагой. Вот их пропускают в дворцовый двор. Вот они скрываются во дворе. Сердце у Николая бьется гулко под тонким мундиром. Заняли дворец, кончено. Так проходит несколько минут. Но толпа гренадеров опять показывается в воротах. Гренадеры приближаются. Впереди всех кривоногий маленький офицер. Николай видит первые ряды, различает седую щетину на небритых щеках старых солдат, расстегнутую амуницию, отчетливо видит теперь красное, возбужденное лицо маленького офицера и ничего не понимает. Куда они идут? Почему они бросили дворец?
    Гренадеры поравнялись с Николаем.
    - Здорово! Молчание.
    - Стой! Молчание.
    Молодой веселый офицер проходит мимо, не отдавая чести.
    - Куда вы, поручик?
    - Мы к московцам, - отвечает весело поручик. Николай теряется и вдруг с ужасом сам слышит, как механически говорит поручику:
    - Тогда вам на Петровскую площадь, - и машет рукой к Сенату.
    Поручик смеется:
    - Мы туда и идем.
    (Позор, позор, сейчас же врезаться в гренадеров.) А гренадеров уже пропускают его солдаты. Несколько солдат задевают, проходя мимо, его шпоры, Николай принимает непроницаемый вид и командует своим сбитым с толку солдатам:
    - Пропустить.
    Четыре восставшие роты лейб-гренадеров идут на Петровскую площадь.
    XI
    Медленно стягиваются войска Николая, исподволь запирают они Петровскую площадь.
    Прошла конная гвардия - из казарм, что на Адмиралтейской площади.
    Мишель, который, подобно Вильгельму, трясся в санях по скованным гололедицей улицам от артиллерийских казарм в Таврическом дворце к преображенцам и далее к тем же московцам, - привел остальные три роты московцев, и их построили против Адмиралтейства. Подходят семеновцы, и Мишеля высылают к ним навстречу. Семеновцев ставят по левую сторону Исаакиевской церкви, прямо против Гвардейского экипажа, на кучи мраморного щебня.
    Второй батальон преображенцев и три роты первого соединяются на правом фланге с конными лейб-гвардейцами и стоят лицом к Сенату.
    Павловский полк занимает Галерную улицу.
    А московцы стреляют, и стоит черным плотным каре Гвардейский экипаж. И лейб-гренадеры у бунтовщиков на правом фланге. Но кто понимает что-нибудь в этом странном, колеблющемся стоянии площадей?
    Рылеев - он не мог вынести шума, потому что за шумом услышал тишину весов, на которых стоят две чашки, и ушел с площади, опустив голову.
    Генерал Толь, который послал за артиллерией, - он не знает никаких чашек и никаких весов, а только хорошо понимает, что от пушечных выстрелов люди падают.
    Ничего верного в соотношении сил (это отлично знает генерал Толь). От преображенцев отделяются солдаты и быстро замешиваются в толпу. Николай делает вид, что этого не замечает, но и он знает, что это парламентеры от солдат. И поэтому он предпочитает посылать своих парламентеров. Воинова приняли в поленья - может быть, митрополиту повезет. Он, кстати, дряхл, беспомощен и вполне поэтому подходит к роли парламентера.
    XII
    И вот к Гвардейскому экипажу подъезжают сани. В санях дряхлый митрополит в митре, рядом тучный и бледный поп. С трудом, путаясь в рясе, вылезает митрополит из саней, поп его поддерживает за руку. Митрополит что-то говорит тонкими старческими губами. Вильгельм видит, как Миша, который с цепью стрелков стоит впереди Экипажа, что-то бистро шепчет ближайшим солдатам, и тотчас несколько молодых унтер-офицеров окружают митрополита. Митрополит говорит дребезжащим голосом:
    - Его высочество Константин Павлович жив, слава богу.
    Вильгельм кричит:
    - Тогда подавайте его нам сюда!
    Несколько солдат повторяют за ним: "Подавайте сюда Константина". Но митрополит, как бы не слыша, продолжает:
    - Его высочество жив, слава богу!
    Поп, стоящий рядом с митрополитом, начинает сладостным голосом:
    - Братья любезные, вспомните завет господа нашего.
    Тогда Миша подходит мерным, солдатским шагом к попам. Он наклоняется к дряхлому митрополиту и кричит:
    - Батюшка, убирайтесь, здесь вам не место!
    Митрополит трясет головой, смотрит белыми старческими глазами на молодого офицера и торопливо запахивает полы рясы. Тучный поп усаживает его в сани.
    Миша громко кричит оробевшему митрополиту:
    - Пришлите для переговоров Михаила! Стрелять не будем.
    Просвистал выстрел.
    Митрополит вздрогнул, вцепился руками в попа, и извозчик помчал их обратно.
    Вильгельм с ужасом посмотрел на Мишу:
    - Зачем ты позвал Михаила? Зачем ручался за безопасность? Кто тебе дал приказ?
    Миша упрямо дергает головой и улыбается недобро, Он знает, что делает, и старший брат ему не указчик. Сзади раздается голос:
    - Случай прекрасный, пренебрегать нельзя.
    Вильгельм оборачивается и видит тусклые глаза Каховского.
    Саша инстинктивно хватает за руку Вильгельма:
    - Не волнуйся так.
    А Пущин говорит тихо и насмешливо:
    - В добрый час, ваше высочество.
    Они стоят в середине живого проулка - между каре московцев и каре Экипажа. В руках Вильгельма все тот же пистолет, отличный пистолет, который дал ему сегодня утром Саша и который по милости извозчика пролежал в снегу у Синего моста никак не менее двух минут. Такие пистолеты прекрасно стреляют, особенно если порох, насыпанный на полку, сух.
    XIII
    Там, где стоит Николай, неладно: мастеровые, мещане и работники швыряются камнями с лесов Исаакиевской церкви, пули московцев тоже долетают до Николая - они знают, где он стоит. Надо перебираться в другое место, под прикрытие к Мишелю; нагибая голову, Николай проезжает к семеновцам.
    Мишель вполне чувствует свое значение. Он ощущает прилив военного самодовольства.
    - Разреши, я с ними сам переговорю. Мне передавали, что офицеры Экипажа хотят со мной переговорить.
    Николай косится на брата. Самодовольство Мишеля ему неприятно.
    - Сколько уже парламентариев посылали, - говорит он и машет рукой. Митрополит, и тот не помог.
    - Да, но мне через митрополита передавали, - возражает Мишель.
    Как в детстве, братья состязаются друг с другом. Мишель никак не хочет уступить Николаю.
    - Делай как знаешь, - сухо отвечает Николай. Мишель проезжает к Гвардейскому экипажу; рядом
    с ним свитский генерал. Черный султан Мишеля прыгает; он сдерживает лошадь. Уже перед самым фасом каре он вдруг понимает, что ехать на переговоры действительно не следовало. Передние ряды притихли; несколько седых солдат смотрят на него исподлобья. На солдат, по-видимому, надежда плохая, и нужно разговаривать с офицерами.
    Он любезно спрашивает у Миши:
    - Можно мне говорить с войском? Миша дожимает плечами.
    - Вот что, братцы, - Мишель говорит громко, от чего слова теряют всякую выразительность, - брат Константин отрекся от престола. Вам теперь нет никакой причины отказываться от присяги Николаю Павловичу.
    Мишель прикладывает руку к груди:
    - Умоляю вас возвратиться в казармы.
    - Подавайте его сюда, Константина! - крикнул приземистый матрос (это был Куроптев, он стоял на проулке, вместе с Дорофеевым, рядом с Вильгельмом).
    - Подавайте его сюда! - закричали в рядах.
    В самой середине, в проулке, идет тихий разговор, там совершается тихо какое-то движение. Мишель начинает следить украдкой за этими людьми.
    Худой и длинный человек скидывает с себя шинель и роняет ее на снег, как бы не замечая этого. Он в черном фраке, а в руках у него пистолет. Рядом с ним человек в бекеше, плотный, русый, со спокойными, ясными глазами, с румянцем во всю щеку.
    Мишель пытается что-то крикнуть солдатам, но в это время солдаты начинают кричать:
    - Ура конституции!
    И покрывают его голос.
    И в это же время Пущин говорит несколько смущенно Вильгельму:
    - Voulez vous faire descendre Michel? 1
    Он слегка потупил взгляд, не смотрит на Вильгельма, косит в сторону.
    И Вильгельм отвечает еле слышно!
    - Oui, Jeannot 2.
    1 Хочешь ссадить Мишеля? (франц.),
    2 Да, Жанно (франц.).
    Он незаметно выдвигается вперед.
    Взгляд Мишеля опять падает на худого, долговязого человека. Как будто он раньше где-то видел этого урода, лицо какое-то знакомое.
    Саша Одоевский говорит Вильгельму:
    - Есть ли у тебя довольно пороху на полке?
    Он смотрит на свой длинный пистолет, который крепко зажат в длинных пальцах Вильгельма.
    - Есть довольно, - отвечает беззвучно Вильгельм.
    ("Что за черт, длинный целится. В генерала рядом, Ускакать, ускакать сейчас же". - Мишель делает знак генералу и с ужасом видит, как черное дуло пистолета ползет вправо и смотрит ему в глаза.) В проулке тихий разговор:
    - Я близорук. Который Мишель?
    - С черным султаном, - отвечает Александр Бестужев.
    Дорофеев, который стоит слева, трогает осторожно за рукав Вильгельма и качает головой:
    - Пожалейте себя, барин.
    Вильгельм улыбается Дорофееву, не глядя на него, и отвечает шепотом, так что тот не слышит:
    - Милый, всем умирать. И целится в черный султан.
    Курок спущен, но вместо выстрела - какой-то щелкающий звук. Лошади Мишеля и генерала танцуют на месте, поворачиваются, скачут прочь. Вильгельм растерянно смотрит на пистолет, потом на удаляющийся черный султан. Он стреляет вниз.
    Щелканье.
    - Что за проклятие?
    Он поднимает глаза на Пущина. Он не понимает. У него чувство почти физической боли, - как будто он замахнулся камнем, а камень сорвался, упал и руке больно от размаха.
    Кто-то накидывает на него сзади шинель - Дорофеев. Ему жарко, рыдания душат его. Он скидывает шинель. Он прикладывает левую ледяную руку к огневому лбу. (В правой крепко зажат пистолет.) Пущин говорит Дорофееву и Куроптеву с сожалением:
    - Эх, ребята, скорее бы дело кончили.
    И туман, туман перед глазами. Он, качаясь, смотрит в землю, достает из кармана платок левой рукой (правая как неживая, в ней пистолет) и прикладывает платок к голове. Эх, обвязать бы голову. И Вильгельм вскидывает глаза. Перед фасом каре белый султан.
    Кругом голоса:
    - Воинов, генерал Воинов.
    (Воинов пробрался-таки поговорить с Экипажем.)
    - Который Воинов? - с усилием спрашивает Вильгельм.
    - В белом султане, - отвечает ему чей-то странный в тумане голос, - в генеральском мундире.
    Другой спокойный голос рядом говорит:
    - Давайте пистолет, порох насыпать нужно, у вас порох смок.
    Вильгельм видит, как Каховской сыплет ему на полку пистолета порох, и говорит учтиво:
    - Merci.
    С трудом сознавая себя, он выходит из рядов и целит в белый султан, который отчетливее выступает в наступающих сумерках, чем черный Мишелев.
    Порох на полке вспыхивает, но выстрела нет. Осечка.
    С ужасом - судьба! судьба! - он стреляет, не чувствуя пальцев, еще раз.
    Осечка.
    Он шатается; его берут под руки - он не видит кто. На него набрасывают шинель и выводят из рядов Экипажа. Шинель тяжелая, и он сбрасывает ее; становится на минуту холодно. И опять кто-то набрасывает на него шинель. И опять он роняет ее на снег.
    Он оборачивается.
    Сзади стоят Пущин, Саша, Каховской.
    - Эх, - говорит Пущин брезгливо, - три раза осекся.
    Саша смотрит на Вильгельма с сожалением, и Вильгельм улыбается на миг бледной улыбкой. Все, все решительно на него смотрят с укоризной.
    "Ну что ж, пусть". - Вильгельм проходит несколько шагов.
    А перед Вильгельмом странная фигура. Якубович вытянулся, высоко подняв обнаженную шпагу. На шпаге болтается привязанный носовой платок. Якубович застыл со своей шпагой перед Вильгельмом. Потом быстро, как бы опомнившись, он опускает шпагу, срывает носовой платок и густо краснеет.
    - Это маскарад, - бормочет он. - Я вызвался быть парламентером.
    Вильгельм смотрит на него почти спокойно.
    - Держитесь, - говорит хрипло Якубович и сдвигает значительно брови. Вас жестоко боятся.
    И он уходит прямыми шагами с площади, держа в руке обнаженную шпагу.
    Медленно проходит наваждение. В горле сухо. Он берет левой рукой горсть снега и жадно ест его. Как приятно и как холодно. Он снова ест снег. И туман проясняется немного. Он оглядывается. Он видит, как мчится от московцев какой-то генерал, свист и крик летят генералу вдогонку. На скаку генерал вынимает из шляпы свой султан и машет им для чего-то в воздухе. Вильгельм протирает глаза. Все опять ясно, ноги опять легкие, каждый мускул снова часть целого, центр которого вне Вильгельма. И первое, что он снова ясно и отчетливо видит: правительственные полки, стоящие напротив, расступились на две стороны и между ними с разверстыми зевами орудий, тускло освещаемых сумерками, стоит батарея.
    И наступает на миг тишина, серая, прозрачная.
    XIV
    Батарею гвардейской артиллерийской бригады привел на площадь генерал Сухозанет. Ее поставили поперек Адмиралтейской площади; правый фланг батареи дулами обращен к Сенату, левый - к Невскому - два орудия могут палить вдоль проспекта.
    Зарядов же для пушек нет, их не взяли.
    Еще мчится адъютант хоть за несколькими зарядами в лабораторию, а Сухозанет уж командует:
    - Батарея! Орудия заряжай, с зарядом - жай!
    Он пугает толпу. Но толпа стоит неподвижно и смеется. Московцы стреляют, кроют батальонным огнем, и стоят, как в землю вросшие, лейб-гренадеры и Экипаж.
    А зарядов нет.
    Генерал Сухозанет догоняет Николая, бесцельно разъезжающего, и говорит:
    - Ваше высочество, прикажите пушкам очистить Петровскую площадь.
    Ему отчаянно хочется выслужиться: его перегнали в этот день. Он запоздал. Николай, может быть, не знает, что зарядов нет. Заряды ведь скоро подвезут.
    Но Николай останавливает коня, смотрит свирепо на генерала широко раскрытыми глазами, зубы его величества выбивают мелкую дробь, и, не сказав ни слова, оп отъезжает от генерала влево.
    В порыве служебного усердия генерал Сухозанет забылся и назвал его "ваше высочество".
    Генерал в отчаянии. Он хватается за голову, медленно едет за царем. Выжидает, ловит его. Падают сумерки.
    Четвертый час на исходе.
    А московцы стреляют, и стоит черным плотным каре Гвардейский экипаж. А четыре кавалерийские атаки отбиты с уроном, и лейб-гренадеры у бунтовщиков на правом фланге. И Николай видит: чернь одиночками, кучками, толпами перебегает на Петровскую площадь - к бунтовщикам.
    Если дело затянется до ночи - победа сомнительна.
    Кто знает, что выйдет, если вся чернь примкнет к бунтовщикам? Кто разберет, что на уме - хотя бы у тех же измайловцев? В Финляндском полку волнения. Он остановился на мосту, на Васильевском острове. Ночью дело темное.
    К Николаю подъезжает генерал Толь:
    - Государь, я думаю положить конец этому беспорядку, пустив в ход пушки.
    Николай хмуро кивает головой Толю, как и в первый раз.
    Ночью дело темное, ночью дело сомнительное. Генералу Сухозанету хочется отличиться. А зарядов привезли немного, раз, два и обчелся.
    Генерал не теряет надежды выслужиться. Он слышит, что говорит Толь, подъезжает к Николаю и, понизив голос, наклоняется к нему:
    - Государь (так вернее), сумерки близки, силы бунтовщиков увеличиваются, темнота в этом положении опасна.
    Николай молчит.
    - А вы в своей артиллерии уверены? - спрашивает он хмуро и, не дожидаясь ответа: - Попробуйте еще раз переговорить.
    Генерал Сухозанет едет к фронту московцев и кричит:
    - Ребята, положите ружья, буду стрелять картечью. Свист и хохот летят ему в лицо.
    Александр Бестужев кричит:
    - Сухозанет, ты б кого-нибудь почище прислал! В генерала прицеливается молодой гвардеец. Сзади гвардейцу кричат:
    - Не тронь этого холуя, он не стоит пули! И крик идет по площади:
    - Ура, Константин!
    - Ура, конституция!
    Сухозанет, багровый от гнева, поворачивает коня. Вдогонку свист, улюлюканье. Все на него сегодня плюют - и эта солдатская сволочь и царь.
    На скаку он выдергивает из своей шляпы султан и машет им в воздухе. (Это-то и было первым, что увидел Вильгельм, когда вышел из своего столбняка.) Это сигнал - первый залп.
    Первый залп холостыми орудиями.
    Московцы стоят, стоит экипаж лейб-гренадеров, толпа все гуще сжимается вокруг войск.


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ] [ 17 ]

/ Полные произведения / Тынянов Ю.Н. / Кюхля


Смотрите также по произведению "Кюхля":


2003-2020 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis