Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Бондарев Ю.В. / Тишина

Тишина [1/27]

  Скачать полное произведение

    ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. 1945 ГОД
    1
     Выбиваясь из сил, он бежал посреди лунной мостовой мимо зияющих подъездов, мимо разбитых фонарей, поваленных заборов. Он видел: черные, лохматые, как пауки, самолеты с хищно вытянутыми лапами беззвучно кружили над ним, широкими тенями проплывали меж заводских труб, снижаясь над ущельем улицы. Он ясно видел, что это были не самолеты, а угрюмые гигантские пауки, но в то же время это были самолеты, и они сверху выследили его, одного среди развалин погибшего города.
     Он бежал к окраине, там, на высоте - хорошо помнил, - стояла единственная неразбитая пушка его батареи, а солдат в живых уже не было никого.
     Задыхаясь, он выбежал на каменную площадь и вдруг впереди, в дымном от луны пролете улицы, возникли новые самолеты. Они вывернулись из-за угла, неслись навстречу ему в двух метрах над булыжником мостовой.
     Это были черные кресты с воронеными пулеметами на плоскостях.
     Он ворвался в подъезд какого-то дома - все пусто, темно, вымерло. Все квартиры на этажах закрыты. Лифтовая решетка затянута паутиной. Не оборачиваясь, спиной ощутил ледяной сквозняк распахнувшейся двери и понял: за спиной - смерть.
     Хватая кобуру на бедре непослушными пальцами, с тщетной попыткой дотянуться к ТТ, он, мертвея от своего бессилия, обернулся. В проеме парадного горбато стоял плоский крест самолета, щупающими человеческими зрачками глядел на него, и этот крест из досок должен был сделать с ним что-то ужасное. Тогда, всем телом прижимаясь к стене, напрягаясь в последнем усилии, он ватной рукой охватил ускользающую рукоятку пистолета, лихорадочно торопясь, поднял онемелую руку и выстрелил. Но выстрела не было...
     - А-а!.. Где патроны?..
     Сергей закричал. И, сквозь сон услышав задушенный, рвущийся крик, вскочил на диване, сел на смятой простыне, потный, с изумлением озираясь: где он находится?
     - Черт! - сказал он и облегченно, хрипло рассмеялся. - Вот черт возьми!..
     И сразу почувствовал сухую теплоту комнаты.
     Было морозное декабрьское утро. На полу, на занавесках, на диване - везде солнечный снежный свет, везде блеск ясного веселого утра. Толсто заиндевевшие, ослепляли белизной окна с узорчатой чеканкой пальм по стеклу; на столе мирно сиял бок электрического чайника. И в комнате пахло дымком, свежим горьковатым запахом березовых поленьев.
     Жарко и ровно гудело пламя в голландке. Старая Мурка лежала возле печи в коробке из-под торта, купленного Сергеем в день приезда в коммерческом магазине; кошка, жмурясь, старательно облизывала беспомощно пищащие серые тельца котят, тыкавшихся слепыми мордочками ей в живот.
     Сергей увидел и солнечный свет, и Мурку, и новорожденных котят и с радостным приливом свободы улыбнулся оттого, что он в это декабрьское утро проснулся у себя дома, в Москве, что только что ощущаемая им опасность была сном, а действительность - это уютное солнце, мороз, запах потрескивающих в голландке поленьев.
     В квартире тихо по-утреннему. Он, испытывая наслаждение, услышал в коридоре серебристый голосок сестры; затем мерзло хлопнула наружная дверь, проскрипел снег на крыльце.
     - Сережка, спишь? Газеты!
     Вошла Ася, худенький подросток в стареньком отцовском джемпере, посмотрела живо и заспанно на Сергея, почему-то засмеялась, кинула газету ему на грудь.
     - Проснулись, ваше благородие? Лучше вот... почитай. Наверно, от жизни совсем отстал?
     Сергей потянулся на постели в благостном оцепенении покоя, развернул газету, свежую, холодную с улицы - она пахла краской, инеем, - и тотчас отложил: читать не хотелось. Он лежал и курил. И так лежа, с особым удовольствием видел, как Ася, присев перед печью, раскрыла дверцу, обожгла пальцы, смешно поморщилась, лицо было розовым от огня. Потом подула на пальцы, опять засмеялась, косясь на Мурку, лениво и безостановочно лижущую своих котят.
     - Знаешь, я стала затапливать печку, наложила дров, зажгла, вдруг - раз! - кто-то молнией как метнется из печки, только дрова полетели! Смотрю - Мурка, глаза дикие, в зубах котенок пищит. Оказывается, она хотела детенышей в печь перенести, устроить их потеплее. Вот дура-дура! Дурища, а не мамаша!
     Ася со смехом погладила утомленно мурлыкающую кошку, одним пальцем нежно провела по головам ее мокрых, жалко некрасивых котят.
     - Не такая уж она дура, - улыбнулся Сергей. - По крайней мере, шла на риск.
     "Ведь все это мне тоже снилось, - подумал Сергей, - и морозное утро, и кошка с котятами, и печь, и Ася..."
     Он сказал:
     - Ася, брось папироску в печку. Я встаю.
     - Интересно, это приятно? - Ася взяла папиросу, покраснев, поднесла к губам, вобрала дым и закашлялась. - Ужасно! Как ты куришь?
     - Ты это зачем?
     - У нас в школе некоторые девчонки пробуют. Ты знаешь, я два раза вино пила.
     - Это такие соплячки, как ты? Бить вас некому. Марш в другую комнату! Я оденусь.
     - Подумаешь! - Ася дернула плечами, вышла в другую комнату, оттуда сказала обиженным голосом: - Ты грубый. В тебе осталось благородного только твои ордена и довоенная фотокарточка.
     - Ладно, Аська, - миролюбиво сказал Сергей и потянул со стула обмундирование.
     В этот час утра кухня, залитая морозным светом, была пустынной. Солнце ярко сияло и на цементном полу в ванной, колючие веселые лучики играли, искрились на инее окна, на пожелтевшем глянце раковины. Старое, еще довоенное зеркало над ней отражало потрескавшуюся стену, облупленную штукатурку этой старой маленькой комнаты, в которой летом всегда было прохладно, зимой - тепло.
     Он мечтал об этой ванной в те дни, когда думать о доме казалось невозможным.
     Сергей брился, радуясь переливу солнца на пузырях в мыльнице, легкой пене мыла, щекочущей подбородок, мягкой и острой безопасной бритве. Впервые за этот месяц ощущал он, что обыкновенный процесс бритья - разведение душистой пены, намыливание теплой пеной щек, прикосновение лезвия к распаренной коже лица, которая становится чистой, молодой, - приносит острое удовольствие.
     После бритья он по обыкновению вставал под душ в ванной, ровный шум прохладной воды, теплые иголочки по всему телу, махровое полотенце - и он чувствовал себя в отличном настроении, когда казалось, что все прекрасное в самом себе и в жизни он только что счастливо понял и оно никогда не должно исчезнуть.
     Он знал, что это ощущение до сумерек.
     Вечером или особенно декабрьскими мглистыми сумерками, когда фонари горели в туманных кольцах, это чувство полноты жизни исчезало, и боль, странная, почти физическая боль и тоска охватывали Сергея. В доме и во дворе, где он вырос, его окружала пустота погибших и пропавших без вести; из всех довоенных друзей в живых остались двое.
     Когда он уже стоял под душем, оживленно растираясь под колючими струями, послышались быстрые шаги из коридора, стукнула дверь на кухне, потом возле ванной раздался голосок Аси:
     - Сережка, к тебе Константин. Что ему сказать?
     - Пусть подождет. Без штанов я к нему не выйду.
     - Фу, какой грубиян! - сказала Ася за дверью.
     Минут через пять он вышел, надевая на ходу китель, - мокрые волосы были зачесаны назад, - спокойно, весело и твердо поглядел на сестру. И Ася, будто не узнавая, с удивлением и восторгом мизинцем провела по длинному ряду зазвеневших орденов, по кружочкам медалей, спросила то, что спрашивала уже не раз:
     - Сережка, за что ты получил все это?
     - За грубость.
     - Пожалуйста, ты не городи, а скажи серьезно. Опять какую-то чепуху отвечаешь!
     - За грубость, честное слово, Аська.
     Он вошел в комнату, чувствуя, как после душа горячо звенит все тело, сел к столу, не здороваясь, сказал шутливо:
     - Давай, Костька, завтракать. Вот этот омлет из яичного порошка жарила моя сестра. Проникся, какие у нас сестры? Ася, раздели нам это пополам.
     Константин, высокий, худощавый, с узким лицом, с темными усиками, докуривая сигарету, сидел на маленькой скамеечке подле печки, брезгливо и заинтересованно разглядывал тоненько пищащих котят. С хрипотцой в голосе он говорил сквозь затяжку сигаретой:
     - Красивое создание кошка, а? Что-то есть от женщины. Или, наоборот, в женщине - от кошки. - Он покосился на Асю. - Ася, вы меня не слушайте, я по утрам болтаю чушь, когда не высплюсь. А, черт, трещит башка после вчерашнего!
     - Не потрясай болезнями, - сказал Сергей.
     - Оставьте в покое котят! - сердито проговорила Ася. - Я просто не знаю, чем я буду теперь кормить их - молока нет, ничего нет...
     - Ася, у меня остаются иногда талоны на хлеб. Будете менять на какой-нибудь кошачий продукт.
     - Вы просто богач.
     - Иногда. - Константин по-военному одернул кремового цвета пиджак с щегольским разрезом сзади, потер двумя руками голову, коротко засмеялся, показывая из-под усиков великолепные белые зубы. Вышел в коридор и тотчас вернулся, подбросил на ладони бутылку, всю залепленную цветной этикеткой.
     - Под твой омлет с салом или наоборот - ямайский ром!
     Вынул из кармана немецкий ножичек, отделанный перламутром, ногтем подцепил штопор. Не спеша вытащил пробку, разлил по стаканам, приготовленным для чая, подмигнул Асе.
     - Вам бы рюмочку, а? - И тут же продекламировал: - О донна Ася, донна Ася, как я люблю твои глаза, когда глаза твои большие ты подымаешь на меня.
     - Пошлость! - заявила Ася. - И никакой рифмы!
     - Нет, за твои параллели я тебе сегодня накостыляю по шее, - сказал Сергей прежним тоном и посмотрел стакан на свет. - Неужели ты, Костька, обыкновенную родную водку можешь променять на какой-то паршивый ром?
     - После войны решил попробовать все вина мира - своего рода идея фикс!
     - Аська, ты слышала? - спросил Сергей. - Он тебя не поражает идеями?
     - Давайте рюмку, Асенька, - сощурясь, предложил Константин. - Вы единственная женщина среди нас. Правда ведь?
     Немного подумав, Ася достала из буфета рюмку, поставила ее на стол, сказала с виноватым выражением:
     - Немножечко... капельку... - И взглянула на удивленного Сергея протестующе. - Не воспитывай меня, пожалуйста!
     - Видишь? - Константин поощрительно и щедро налил Асе полную рюмку. - Какого лешего лезешь в личную жизнь сестры?
     Сергей молча вылил из ее рюмки себе в стакан, взял бутылку из рук Константина, накапал в рюмку несколько капель, словно лекарство, произнес тоном, не терпящим возражений:
     - Одному из вас я в самом деле нахлопаю по шее, другую, соплячку, выставлю за дверь!
     - Где нет доказательств - там сила! - Константин захохотал, чокнулся с рюмкой Аси, выпил, крякнул ожесточенно. Опять подмигнул сердито нахмурившейся Асе, стал вилкой тыкать в ускользающий на сковородке кусочек сала, зажевал с аппетитом.
     - Аська, выйди, - приказал Сергей. - У нас мужской разговор.
     - Нет, Сергей, ты... невозможный! - Ася" краснея, швырнула полотенце на стул. - Просто ужасный грубиян!
     - Так ты можешь продать часы? - спросил Сергей после того, как она вышла.
     - Подожди, - сказал Константин. - Твои часы? Какая марка?
     Сергей снял часы - черный с фосфорической синевой циферблат, тоненькая, как волосок, пульсирующая секундная стрелка - отличные швейцарские часы, которые носили немецкие офицеры, положил их на скатерть.
     - Трофейные. Взял в Праге. Лежали в ящиках. В немецкой комендатуре.
     Константин взвесил часы на ладони.
     - На фронте я никогда не брал часы. Часы напоминают человеку, что он смертен. Полторы косых дадут за эти часы. Повезет - две. Постараюсь.
     Сергей разлил ром в стаканы, поинтересовался:
     - Что это за "полторы косых"?
     - Полторы тысячи рублей. О наивняк! Привыкай к понятиям "карточки", "лимит", "коммерческий магазин", "Тишинский рынок".
     Константин, еще жуя, достал коробку "Казбека", придвинул Сергею, чиркнул зажигалкой-пистолетиком, прикуривая, договорил по-домашнему:
     - К вечеру у меня будет солидная пачка купюр. Вернут долг. Можешь часы не продавать. На шнапс бумаг хватит. Оставь часы для, худших времен. Зачем тебе деньги, когда у меня есть?
     - Надо купить костюм. Отцовский не лезет.
     - Купим! Деньги - это парашют, дьявол бы их драл! - сказал Константин. - Пустота под ногами - и тогда открываешь парашют! - От выпитого вина смуглое лицо его стало насмешливо-отчаянным. - На Тишинку поедем хоть сейчас. К спекулянтским мордам визит сделаем.
     В его манере говорить, в его движениях ничего сходного не было с прежним аккуратным Костей - всегда умытым, застегнутым на все пуговички сшитой из теткиной юбки курточки, всегда приготовившим уроки, всегда детски красивеньким, чинно и пряменько сидевшим за партой. Был он робок перед учителями, жаден той особой жадностью прилежного ученика ("свою резинку надо иметь", "задачу списывать не дам - сам решай"), которая постоянно раздражала Сергея. Они жили в одном доме, но не были друзьями. Даже в десятом классе Константин ходил в своей аккуратной курточке, был замкнут, тих, нелюдим.
     Они встретились полмесяца назад, и было странно видеть на Константине офицерскую шинель, спортивный пиджак с двумя нашивками ранений, с тремя орденами под лацканами и гвардейским значком, и странными казались как бы чужие темные усики. Он изменился так, как будто ничего, даже смутных воспоминаний, не оставалось от прежнего.
     - Наш план на сегодня? - спросил Сергей, испытывая знакомое по утрам чувство легкости, оттого что жизнь, казалось, только начиналась.
     - Рынок и танцы с девочками, - ответил Константин весело, засунул часы в карман и тут же пропел задумчиво: - "О поле, поле! А что растет на поле? Одна трава - не боле. Одна трава - не боле..." Пошли... Асенька, привет! - крикнул он из коридора в кухню, когда, надев шинели, они вышли. - Плюньте на мелочи и берегите нервы. Сережка - известный бурбон!
     Ася выглянула из кухни, озабоченно стягивая тонкой тесемочкой передник на муравьиной талии. Темные длинные глаза скользнули по лицу Сергея беспокойно.
     - Опять до ночи, Сережа?
     - Нет, - ответил он с нарочитой грубостью и поцеловал ее в лоб. - Я позвоню. 2
     Двор без заборов (сожгли в войну) и весь маленький тихий переулок Замоскворечья были завалены огромными сугробами - всю ночь густо метелило, а утром прочно ударил скрипучий декабрьский мороз. Он ударил вместе с тишиной, инеем и солнцем, все будто сковал в тугой железный обруч. Ожигающий воздух застекленел, все жестко, до боли в глазах сверкало чистейшей белизной. Снег скрипел, визжал под ногами; звук свежести и крепости холода был особенно приятен после теплой комнаты, гудевшей печи.
     Этот жестокий мороз с солнцем, режущий глаза сухой блеск были знакомы Сергею по сталинградским степям - наступали на Котельниково; звон орудийных колес по ледяной дороге, воспаленные лица солдат, едва видимые из примерзших к щекам подшлемников, деревянные, негнущиеся пальцы в железном холоде рукавиц; и снова скрип шагов, и звон колес, и беспредельное сверкание шершавого пространства... Хотелось пить - обдирая губы, ели крупчатый снег. Когда же конец этой степи? Где? Он шагал как в полуяви, и представлялась ему парная духота метро, шумящие эскалаторы, смех, лица, а он ест размякшее эскимо, пахнущее теплым шоколадом... Очнулся от глухих, сдавленных звуков, вскинул голову, не понимая. Рядом, держась за обледенелый щит орудия, толчками двигался заряжающий Капустин, сморщив обмороженное лицо, тихо стонал сдерживаясь; слезы сосульками замерзали на подшлемнике: "Не могу... не могу... Умереть лучше, под пули лучше, чем мороз".
     Ничего этого не было сейчас. Вспомнилось же неожиданно - просто вдохнул запах холода, и все возникло перед глазами. Вспомнилось тогда, когда он шел по улице бодрый, сытый, шинель, облегавшая его, хранила домашнее тепло, руки мягко грелись в меховых перчатках.
     Дыша паром, плотнее натягивая перчатки, Сергей сказал:
     - На фронте ненавидел зиму. После Сталинграда на передке возил с собой железную печь даже летом.
     - "Мороз и солнце - день чудесный", - поглядывая по сторонам, пробормотал Константин. - Какую-нибудь машину бы, дьявола, поймать. Хорошо было дворянам раскатывать на тройках, под волчьей полстью! - Он потер одно ухо, потом другое, говоря быстро: - Я тоже под разрывными вспоминал милую старину. Тепло, настольная лампа, вьюга за окном, папироса и томик Пушкина... Сто-ой! - заорал он и махнул рукой. - Стой, бродяга!
     "Эмка", плотно заиндевевшая от радиатора до крыльев, пронеслась мимо, покатила в глубину белого провала - улицы. Там, в конце этого провала, над снежной мглистостью, над мохнатыми трамвайными проводами висело оловянное декабрьское солнце.
     - На кой тебе машина? - сказал Сергей. - Доберемся пешком. Потопаем по морозцу, Костька.
     - В такую погоду хорошо ослам, - захохотал Константин, усики его поседели от инея, лицо, ошпаренное холодом, стало красным. - Идет себе и занимается гимнастикой ушей. Я, к сожалению, двигать ушами не в силах.
     - Опусти ушанку. Не на полковом смотру.
     - Иди ты... знаешь куда? Видишь, попадаются хорошенькие женщины. После войны стало больше красивых женщин... Я прав, девушка?
     Константин ласково подмигнул бегущей навстречу по тротуару высокой девушке - полы потертого пальто колыхались, мелькали узкие валенки, под шерстяным платком - бело опушенные инеем ресницы, нажженные морозом щеки. Она не ответила, только с выражением, похожим на улыбку, пробежала мимо.
     Константин заинтересованно оглянулся, потирая ухо кожаной перчаткой.
     - Природа иногда создает, а, Сережка? Иногда смотрю, и грустновато становится, ей-богу. Меня хватило бы на всех. - Он взглянул на Сергея оживленно. - Ладно, заскочим в забегаловку. Симпатичный павильончик. Тут, недалеко. Погреемся.
     Деревянный павильончик, синея крышей, виднелся в глубине заваленного метелью бульвара. На пышных от вчерашнего снегопада липах каркали вороны, сбивали снег - белые струи стекали по ветвям. Забегаловка в этот утренний час была свободной, разрисованные морозом стекла сумеречно затемняли ее. Кисло пахло устоявшимся табачным перегаром, холодным пивом. За стойкой, опершись локтями, в халате поверх пальто стояла широкая в плечах продавщица, игривым голосом разговаривала с молодым парнем, пьющим пиво, - шинель без погон горбилась на его спине, к стойке прислонен костыль.
     - Привет, Шурочка! - воскликнул Константин на пороге. - Холодище адово, а вроде посетителей нема! Один Павел тебя, что ль, тут веселит? А ну-ка налей нам по сто граммов коньячку для приличия!
     - Здравствуй, Костя! На работку собрался с самого ранья? Мороз-то надерет сегодня...
     Женщина, не без кокетства улыбаясь чуть подкрашенными губами, зазвенела на мокрой стойке стаканами, повернувшись толстым телом, погрела ладони над огненной электрической плиткой. Красными пальцами взяла коньячную бутылку. Парень поставил недопитую кружку, детски светлые глаза настороженно обежали фигуру Сергея, задержались на погонах.
     - Познакомьтесь - мой школьный друг Сергей! Капитан артиллерии, весь в орденах, хлебнул дыма через край, - представил Константин, перчаткой смахивая крошки со стола. - Шурочка, мы торопимся!
     Парень подхватил костыль, ковыльнул к Сергею, протянул жилистую руку, сказал:
     - Павел. Сержант. Бывший шофер. При "катюшах". - И озадаченно спросил: - А ты капитан? Когда же успел? С какого года? Лицо-то у тебя...
     - С двадцать четвертого, - ответил Сергей.
     - Счастли-и-вец, - протянул Павел и повторил тверже: - Счастливец... Повезло.
     - Почему счастливец?
     - Я, брат, по этим врачам да комиссиям натаскался, - заговорил Павел с хмурой веселостью. - "С двадцать четвертого года? - спрашивают. - Счастливец вы. К нам, - говорят, - с двадцать четвертого и двадцать третьего года редко кто приходит". А я с двадцать третьего... Ранен был, капитан, нет?
     - Три раза.
     - Все равно счастливец, - упрямо повторил Павел. - Только оно, капитан, счастье-то, по-разному выходит...
     - Эй, хватит там про счастье! Его как подарки на елке не раздают! - крикнул Константин, раскладывая на тарелке бутерброды. - Садись, Сережка! А ты, Павел?
     - Нет, не буду я. Пива можно, - ответил Павел, садясь возле Сергея и вытянув левую ногу. - Нельзя мне с градусами пить. Спотыкнешься еще. Я ногу лечу. По утрам часа два гимнастику ей делаю.
     - А что с ногой? - спросил Сергей.
     - Так. Ничего. Осколком под Кенигсбергом. А работать надо?.. - вдруг спросил он высоким голосом. - Работать-то надо? Как же жить? И вот тебе оно, капитан, мое счастье... Куда ни кинь - везде клин. Ни в грузовые, ни в такси не берут. Кому нужен я? Нога... Как жить? Вот и говорю: счастливец ты, капитан, - с откровенной завистью сказал Павел, жадно осушил кружку, перевел дух, раздувая ноздри коротенького носа.
     - Завидовать мне нечего, - сказал Сергей. - Профессии никакой. Десять классов и четыре года войны.
     - Ты бы, дорогой Павлик, на курсы бухгалтеров поступал. Сам читал объявления, - сказал Константин. - Милая, тихая профессия. Счеты, накладные, толстая жена. У бухгалтеров всегда толстые жены, много детей. Верно, Шурочка? - Он подошел к стойке, бросил новенькую, шуршащую сотню перед улыбающейся продавщицей, ласково потрепал ее по розовой щеке. - Сдачу потом, Шурочка.
     - Счастливцы, - упорно бормотал Павел, глядя в пол. - Эх, счастливцы...
     - Ты хочешь сказать - ни пуха ни пера? - спросил Константин. - Тогда - к черту!
     Они вышли на морозный воздух, на яркое зимнее солнце.
     Рынок этот был не что иное, как горькое порождение войны, с ее нехватками, дороговизной, бедностью, продуктовой неустроенностью. Здесь шла своя особая жизнь. Разбитные, небритые, ловкие парни, носившие солдатские шинели с чужого плеча, могли сбыть и перепродать что угодно. Здесь из-под полы торговали хлебом и водкой, полученными по норме в магазине, ворованным на базах пенициллином и отрезами, американскими пиджаками и презервативами, трофейными велосипедами и мотоциклами, привезенными из Германии. Здесь торговали модными макинтошами, зажигалками иностранных марок, лавровым листом, кустарными на каучуковой подошве полуботинками, немецким средством для ращения волос, часами и поддельными бриллиантами, старыми мехами и фальшивыми справками и дипломами об окончании института любого профиля. Здесь торговали всем, чем можно было торговать, что можно было купить, за что можно было получить деньги, терявшие свою цену. И рассчитывались разно - от замусоленных, бедных на вид червонцев и красных тридцаток до солидно хрустящих сотен. В узких закоулках огромного рынка с бойкостью угрей шныряли, скользили люди, выделявшиеся нервными лицами, быстрым мутно-хмельным взглядом, блестели кольцами на грязных пальцах, хрипло бормотали, секретно предлагая тайный товар; при виде милиции стремительно исчезали, рассасывались в толпе и вновь появлялись в пахнущих мочой подворотнях, озираясь по сторонам, шепотом зазывая покупателей в глубину прирыночных дворов. Там, около мусорных ящиков, собираясь группами, коротко, из-под полы, показывали свой товар, азартно ругались.
     Рынок был наводнен неизвестно откуда всплывшими спекулянтами, кустарями, недавно демобилизованными солдатами, пригородными колхозниками, московскими ворами, командированными, людьми, покупающими кусок хлеба, и людьми, торгующими, чтобы вечером после горячего плотного обеда и выпитой водки (целый день был на холоде) со сладким чувством спрятать, пересчитав, пачку денег.
     Морозный пар, пронизанный солнцем, колыхался над черной толпой, все гудело, двигалось, сновало; выкрики, довольный смех, скрип вытоптанного снега, крутая ругань, звонки продаваемых велосипедов, звуки аккордеонов, возбужденные, багровые от холода лица, мелькание на озябших руках коверкотовых отрезов, пуховых платков - все это, непривычное и незнакомое, ослепило, оглушило Сергея, и он выругался сквозь зубы. На какое-то мгновение он почувствовал растерянность.
     Тотчас его сжала и понесла толпа в своем бешеном круговороте, чужие локти, плечи, оттеснив, оторвали Константина, уволокли вперед, голоса гудели в уши назойливо и тошно:
     - Коверкот, шевиот, бостон, сделайте костюмчик - танцуйте чарльстон! Даю пощупать, попробовать на спичку!
     - Кто забыл купить пальто? Граждане! Сорок восьмой размер!
     - Полуботинки, не будет им износу! Эй, солдат! Не натерли те холку сапоги? Бросай их к хрену! Наряжайся в полуботинки! Гарантирую пять лет!..
     - Что-о? Это кто спекулянтская морда? Сволочь!.. Я Сталинград защищал - вон смотри: двух пальцев нет! Осколком... Я тебе дам "спекулянт"! Так морду и перекосорылю!
     - Штаны, уважаемые граждане, кому теплые ватные женские штаны? Прекрасны в холодную погоду!.. Я, гражданочка, вполне русским языком ответил: за вашу цену я их сам сношу! Все! Закон!
     - Вы, товарищ капитан, на костюмчик, вижу, смотрите? Глядите, пожалуйста. Модные плечи. Двубортный, на шелку. Прошу вас... Я дешево...
     Стиснутый кипевшей сутолокой и криками людей, Сергей очнулся от искательного простуженного голоса, увидел перед собой морщинистое, виноватое лицо, красноватые веки, несвежее кашне, торчащее к подбородку из облезлого воротника; через руку как-то робко перекинут темно-серый костюм. Сергей резким движением освободился от сковавшей его тесноты, продвинулся вперед, к этому человеку, сказал:
     - Да, мне нужен костюм. Вы, кажется, продаете?
     - Очень дешево, - забормотал человек, - именно вам, товарищ капитан... Именно вам...
     - Почему именно?
     - Костюм носил сын... Лейтенант... Два раза надел перед фронтом... Не вернулся...
     - Нет, - сказал Сергей.
     - Что вы?
     - Костюм не возьму.
     - Товарищ... Я прошу. Вы посмотрите костюм! - заговорил человек с мольбой. - Мне нужны деньги... Я прошу очень маленькую цену. Я даже ее не прошу. Вы назначьте...
     - Костюм я не возьму, - повторил Сергей.
     Он ничего не мог объяснить этому человеку. Он никогда не брал и не носил вещей убитых. Преодолевая брезгливость, мог снять оружие с мертвого немецкого офицера, просмотреть документы, записные книжки - это было чужое. Но особенно после боя под Боромлей он не испытывал любопытства к непрожитой жизни своих солдат. Убитый под станцией Боромля лежал лицом вверх в смятой пшенице, все тело, лицо были неправдоподобно раздуты от жары, будто туго налиты лиловой водой, вздыбленная грудь покрыта коркой засохшей крови - был убит пулеметной очередью, - трудно узнать: молод был или в годах. Сергей достал из кармана его гимнастерки слипшуюся красноармейскую книжку и тотчас почувствовал, что задыхается... "Сержант Аксенов Владимир Иванович... 1923 года рождения... Домашний адрес: Москва, Новокузнецкая улица, дом 16, кв. 33..."
     Он, Сергей, жил рядом. В переулке. Пять минут ходьбы. Может быть, они встречались на улице. Может быть, учились в одной школе... И в том, что убитый был москвич, жил совсем рядом, но они не знали друг друга, было что-то противоестественное, разрушающее веру Сергея в то, что его не убьют.
     - Товарищ... Товарищ... вы посмотрите, вы осмотрите со всех сторон... костюм... Я не спекулянт. Вы лучшего не найдете. Это довоенный материал, - лихорадочно говорил человек и все виновато, робко, теснимый толпой, совал костюм в руки Сергея. - Вы отказываетесь не глядя. Так нельзя. Это костюм сына...
     - Эй, чего прилип к человеку? - хрипло крикнул кто-то за спиной, протискиваясь к Сергею. - "Костюм, костюм"! Может, военному брючки надо. Есть. Стальные. Двадцать девять сантиметров! Ну? По рукам? Твой рост! Проваливай, папаша!
     Он локтем оттолкнул человека с костюмом.
     - К черту! - сквозь зубы сказал Сергей, увидев перед собой хмельное, сизое лицо. - Я сказал - мотай со своими брюками!
     - Но, но! Здесь не армия, а рынок... Не черти! Сам умею!
     - Я сказал - к черту!
     Впереди, в гудении голосов, послышался возбужденный оклик Константина; он бесцеремонно - против крутого движения толпы - проталкивался к Сергею; шарф на шее развязан, меховая шапка сдвинута назад: казалось, было ему жарко. И, сразу все поняв, оценивающе окинув взглядом робкого человека, затем нагловатого парня с брюками, он сказал усмехаясь:
     - Уже атаковали? Я сам тебе выберу роскошный костюм. Пошли!
     Место, куда вывел он Сергея, было тихое - в стороне от орущей толпы, закоулок за галантерейными палатками, где начинался забор. Несколько человек с поднятыми воротниками стояли около забора, возле ног на зимнем солнце блестели кожей чемоданчики. Эти люди были похожи на приезжих. Двое в армейских телогрейках сидели, как на вокзале, на чемоданах, от нечего делать лениво играли в карты.
     - Подожди здесь, - сказал Константин. - Твои офицерские погоны могут навести панику. Там иногда ходят патрули. Я сейчас.
     Он подошел к забору, сейчас же двое в телогрейках поднялись и не без уважения пожали руку Константину. Тот, прищурясь, оглянулся на Сергея, по сторонам, потом все трое полезли через дырку в заборе - на пустырь. Люди возле чемоданчиков не обратили на них никакого внимания: притопывали на снегу, хлопали рукавицами, крякая от мороза, солидно переговаривались простуженными голосами.
     "Черт его знает какая таинственность", - подумал Сергей.
     Рынок своей пестротой, своей накаленной возбужденностью вызывал в нем раздражение и одновременно острое любопытство к этому пестрому скопищу народа.
     Рядом с галантерейными палатками, за которыми непрерывно валила, текла толпа, метрах в тридцати от забора заметен был высокий, узкоплечий человек в солдатской шинели; он потирал руки над многочисленными ящичками с блюдечками и подставкой, похожей на мольберт, обращаясь к смеющейся толпе, зазывно-бойко выкрикивал:


  Сохранить

[ 1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ] [ 17 ] [ 18 ] [ 19 ] [ 20 ] [ 21 ] [ 22 ] [ 23 ] [ 24 ] [ 25 ] [ 26 ] [ 27 ]

/ Полные произведения / Бондарев Ю.В. / Тишина


Смотрите также по произведению "Тишина":


2003-2022 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis