Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Толстой Л.Н. / Казаки

Казаки [7/10]

  Скачать полное произведение

    Войдя в хату, он через несколько времени вышел оттуда на крылечко и с книгой и трубкой, за стаканом чаю, уселся в стороне, не облитой еще косыми лучами утра. Он никуда не сбирался до обеда в этот день и намеревался писать давно откладывавшиеся письма; но почему-то жалко было ему оставить свое местечко на крыльце и, как в тюрьму, не хотелось вернуться в хату. Хозяйка вытопила печь, девка угнала скотину и, вернувшись, стала собирать и лепить кизяки по забору. Оленин читал, но ничего не понимал из того, что было написано в раскрытой перед ним книге. Он беспрестанно отрывал от нее глаза и смотрел на двигавшуюся перед ним сильную молодую женщину. Заходила ли эта женщина в сырую утреннюю тень, падавшую от дома, выходила ли она на средину двора, освещенного радостным молодым светом, и вся стройная фигура ее в яркой одежде блистала на солнце и клала черную тень,- он одинаково боялся потерять хоть одно из ее движений. Его радовало видеть, как свободно и грациозно сгибался ее стан, как розовая рубаха, составлявшая всю ее одежду, драпировалась на груди и вдоль стройных ног; как выпрямлялся ее стан и под нестянутой рубахой твердо обозначались черты дышащей груди; как узкая ступня, обутая в красные старые черевики, не переменяя формы, становилась на землю; как сильные руки, с засученными рукавами, напрягая мускулы, будто сердито бросали лопатой и как глубокие черные глаза взглядывали иногда на него. Хотя и хмурились тонкие брови, но в глазах выражалось удовольствие и чувство своей красоты.
     - Что, Оленин, уж вы давно встали? - сказал Белецкий, в кавказском офицерском сюртуке входя на двор и обращаясь к Оленину.
     - А, Белецкий! - отозвался Оленин, протягивая руку. - Как вы так рано?
     - Что делать! Выгнали. У меня нынче бал. Марьяна, ты ведь придешь к Устеньке? - обратился он к девке.
     Оленин удивился, как мог Белецкий так просто обращаться к этой женщине. Но Марьяна, как будто не слыхав, нагнула голову и, перекинув на плечо лопату, своею бойкою мужскою походкой пошла к избушке.
     - Стыдится, нянюка, стыдится,- проговорил ей вслед Белецкий,- вас стыдится,- и, весело улыбаясь, взбежал на крыльцо.
     - Как, бал у вас? Кто вас выгнал?
     - У Устеньки, у моей хозяйки, бал, и вы приглашены. Бал, то есть пирог и собрание девок.
     - Да что ж мы-то будем делать? Белецкий хитро улыбнулся и, подмигнув, показал головой на избушку, в которой скрылась Марьяна. Оленин пожал плечами и покраснел.
     - Ей-богу, вы странный человек! - сказал он.
     - Ну, рассказывайте!
     Оленин нахмурился. Белецкий заметил это и искательно улыбнулся.
     - Да как же, помилуйте,- сказал он,- живете в одном доме... и такая славная девка, отличная девочка, совершенная красавица...
     - Удивительная красавица! Я не видывал таких женщин,- сказал Оленин.
     - Ну, так что же? - совершенно ничего не понимая, спросил Белецкий.
     - Оно, может быть, странно,- отвечал Оленин,- но отчего мне не говорить того, что есть? С тех пор как я живу здесь, для меня как будто не существует женщин. И так хорошо, право! Ну, да и что может быть общего между нами и этими женщинами? Ерошка - другое дело; с ним у нас общая страсть - охота.
     - Ну, вот! Что общего? А что общего между мной и Амалией Ивановной? То же самое. Скажете, что грязненьки они, ну это другое дело. A la guerre, comme a la guerre! [На войне, как на войне! (франц.)]
     - Да я Амалий Ивановн не знал и никогда не умел с ним обращаться,- отвечал Оленин. - Но тех нельзя уважать, а этих я уважаю.
     - Ну и уважайте! Кто ж вам мешает? Оленин не отвечал. Ему, видимо, хотелось договорить то, что он начал. Оно было ему слишком к сердцу.
     - Я знаю, что я составляю исключение. (Он, видимо, был смущен.) Но жизнь моя устроилась так, что я не вижу не только никакой потребности изменять свои правила, но я бы не мог жить здесь, не говорю уже жить так счастливо, как живу, ежели бы я жил по-вашему. И потом, я совсем другого ищу, другое вижу в них, чем вы.
     Белецкий недоверчиво поднял брови.
     - Все-таки приходите ко мне вечерком, и Марьяна будет, я вас познакомлю. Приходите, пожалуйста! Ну, скучно будет, вы уйдете. Придете?
     - Я бы пришел; но, по правде вам скажу, я боюсь серьезно увлечься.
     - О, о, о! - закричал Белецкий. - Приходите только, я вас успокою. Придете? Честнее слово?
     - Я бы пришел, но, право, я не понимаю, что мы будем делать, какую роль мы будем играть.
     - Пожалуйста, я вас прошу. Придете?
     - Да, приду, может быть,- сказал Оленин.
     - Помилуйте, прелестные женщины, как нигде, и жить монахом! Что за охота? Из чего портить себе жизнь и не пользоваться тем, что есть. - Слышали вы, наша рота в Воздвиженскую пойдет?
     - Едва ли! Мне говорили, что восьмая рота пойдет,- сказал Оленин.
     - Нет, я получил письмо от адъютанта. Он пишет, что князь будет сам в походе. Я рад, мы с ним увидимся. Уж мне начинает надоедать здесь.
     - Говорят, в набег скоро.
     - Не слыхал, а слыхал - Криновицыну за набег-то Анна вышла. Он ждал поручика,- сказал Белецкий, смеясь. - Вот попался-то. Он в штаб поехал...
     Стало смеркаться, и Оленин начал думать о вечеринке. Приглашение мучило его. Ему хотелось идти, но странно, дико и немного страшно было подумать о том, что там будет. Он знал, что ни казаков, ни старух, никого, кроме девок, не должно быть там. Что такое будет? Как вести себя? Что говорить? Что они будут говорить? Какие отношения между ним и этими дикими казачьими девками? Белецкий рассказывал про такие странные, цинические и вместе строгие отношения... Ему странно было думать, что он будет там в одной хате с Марьяной и, может быть, ему придется говорить с ней. Ему это казалось невозможным, когда он вспоминал ее величавую осанку. Белецкий же рассказывал, что все это так просто. "Неужели Белецкий и с Марьяной будет так же обращаться? Это интересно,- думал он. - Нет, лучше не ходить. Все это гадко, пошло, а главное-ни к чему". Но опять его мучил вопрос: как это все будет? И его как будто связывало данное слово. Он пошел, не решившись ни на что, по дошел до Белецкого и вошел к нему.
     Хата, в которой жил Белецкий, была такая же, как и хата Оленина. Она стояла на столбах, в два аршина от земли, и состояла из двух комнат. В первой, в которую вошел Оленин по крутой лесенке, лежали пуховики, ковры, одеяла, подушки на казачий манер, красиво и изящно прибранные друг к другу у одной лицевой стены. Тут же, на боковых стенах, висели медные тазы и оружие; под лавкой лежали арбузы и тыквы. Во второй комнате была большая печь, стол, лавки и староверческие иконы. Здесь помещался Белецкий с своею складною кроватью, вьючными чемоданами, с ковриком, на котором висело оружие, и с расставленными на столе туалетными вещицами и портретами. Шелковый халат был брошен на лавке. Сам Белецкий, хорошенький, чистенький, лежал в одном белье на кровати и читал "Les trois mousquetaires" ["Три мушкетера" (франц.).].
     Белецкий вскочил.
     - Вот видите, как я устроился. Славно? Ну, хорошо, что пришли. Уж у них идет работа страшная. Вы знаете, из чего делается пирог? Из теста с свининой и виноградом. Да не в том сила. Посмотрите-ка, что там кипит!
     Действительно, выглянув в окно, они увидели необыкновенную суетню в хозяйской хате. Девки то с тем, то с другим выбегали из сеней и вбегали обратно.
     - Скоро ли? - крикнул Белецкий.
     - Сейчас! Аль проголодался, дедушка? - И из хаты послышался звонкий хохот.
     Устенька, пухленькая, румяненькая, хорошенькая, с засученными рукавами вбежала в хату Белецкого за тарелками.
     - Ну, ты! Вот тарелки разобью,- завизжала она на Белецкого. - Ты бы шел подсоблять,- прокричала она, смеясь, на Оленина. - Да закусок-то [Закусками называются пряники и конфеты. (Прим. Л. Н. Толстого.)] девкам припаси.
     - А Марьянка пришла? - спросил Белецкий.
     - А то как же! Она теста принесла.
     - Вы знаете ли,- сказал Белецкий,- что, ежели бы одеть эту Устеньку да подчистить, походить немножко, она была бы лучше всех наших красавиц. Видели вы казачку Борщеву? Она вышла замуж за полковника. Прелесть какая dignite! [осанка (франц.).] Откуда что взялось...
     - Я не видал Борщевой, а по мне -лучше этого наряда ничего быть не может.
     - Ах, я так умею примириться со всякою жизнью! - сказал Белецкий, весело вздыхая. - Пойду посмотрю, что у них.
     Он накинул халат и побежал.
     - А вы озаботьтесь закусками! - крикнул он. Оленин послал денщика за пряниками и медом, и так ему вдруг гадко показалось давать деньги, будто он подкупал кого-то, что он ничего определенного не ответил на вопрос денщика: "Сколько купить мятных, сколько медовых? "
     - Как знаешь.
     - На все-с? - значительно спросил старый солдат. - Мятные дороже. По шестнадцати продавали.
     - На все, на все,- сказал Оленин и сел к окну, сам удивляясь, почему у него сердце стучало так, как будто он на что-то важное и нехорошее готовился.
     Он слышал, как в девичьей хате поднялся крик и визг, когда вошел туда Белецкий, и через несколько минут увидел, как с визгом, возней и смехом он выскочил оттуда и сбежал с лесенки.
     - Выгнали,- сказал он.
     Через несколько минут Устенька вошла в хату и торжественно пригласила гостей, объявив, что все готово.
     Когда они вошли в хату, все действительно было готово, и Устенька оправляла пуховики в стене. На столе, накрытом несоразмерно малою салфеткой, стоял графин с чихирем и сушеная рыба. В хате пахло тестом и виноградом. Человек шесть девок, в нарядных бешметах и не обвязанные платками, как обыкновенно, жались в углу за печкою, шептались, смеялись и фыркали.
     - Просим покорно моего ангела помолить,- сказала Устенька, приглашая гостей к столу.
     Оленин в толпе девок, которые все без исключения были красивы, рассмотрел Марьянку, и ему больно и досадно стало, что он сходится с нею в таких пошлых и неловких условиях. Он чувствовал себя глупым и неловким и решился делать то же, что делал Белецкий. Белецкий несколько торжественно, но самоуверенно и развязно подошел к столу, выпил стакан вина за здоровье Устеньки и пригласил других сделать то же. Устенька объявила, что девки не пьют.
     - С медом бы можно,- сказал чей-то голос из толпы девок.
     Кликнули денщика, только что вернувшегося из лавочки с медом и закусками. Денщик исподлобья, не то с завистью, не то с презрением, оглядев гулявших, по его мнению, господ, старательно и добросовестно передал завернутые в серую бумагу кусок меда и пряники и стал было распространяться о цене и сдаче, но Белецкий прогнал его.
     Размешав мед в налитых стаканах чихиря и роскошно раскинув три фунта пряников по столу, Белецкий вытащил девок силой из их угла, усадил за стол и принялся оделять их пряниками. Оленин невольно заметил, как загорелая, по небольшая рука Марьянки захватила два круглые мятные и один коричневый пряник, не зная, что с ними делать. Беседа шла неловкая и неприятная, несмотря на развязность Устеньки и Белецкого и желание их развеселить компанию. Оленин мялся, придумывал, что бы сказать, чувствовал, что внушает любопытство, может быть, вызывает насмешку и сообщает другим свою застенчивость. Он краснел, и ему казалось, что в особенности Марьяне было неловко. "Верно, они ждут, что мы дадим им денег,- думал он. - Как это мы будем давать? И как бы поскорее дать и уйти!" XXV
     - Как же ты своего постояльца не знаешь! - сказал Белецкий, обращаясь к Марьянке.
     - Как же его знать, когда к нам никогда не ходит? - сказала Марьяна, взглянув на Оленина.
     Оленин испугался чего-то, вспыхнул и, сам не зная, что говорит, сказал:
     - Я твоей матери боюсь. Она меня так разбранила в первый раз, как я зашел к вам. Марьянка захохотала.
     - А ты и испугался? - сказала она, взглянула на него и отвернулась.
     Тут в первый раз Оленин увидал все лицо красавицы, а прежде он видел ее обвязанною до глаз платком. Недаром она считалась первою красавицей в станице. Устенька была хорошенькая девочка, маленькая, полненькая, румяная, с веселыми карими глазками, с вечною улыбкой на красных губках, вечно смеющаяся и болтающая. Марьяна, напротив, была отнюдь не хорошенькая, но красавица. Черты ее лица могли показаться слишком мужественными и почти грубыми, ежели бы не этот большой стройный рост и могучая грудь и плечи и, главное - ежели бы не это строгое и вместе нежное выражение длинных черных глаз, окруженных темною тенью под черными бровями, и ласковое выражение рта и улыбки. Она улыбалась редко, но зато ее улыбка всегда поражала. От нее веяло девственною силой и здоровьем. Все девки были красивы, но и сами они, и Белецкий, и денщик, вошедший с пряниками,- все невольно смотрели на Марьяну и, обращаясь к девкам, обращались к ней. Она гордою и веселою царицей казалась между другими.
     Белецкий, стараясь поддерживать приличие вечеринки, не переставая болтал, заставлял девок подносить чихирь, возился с ними и беспрестанно делал Оленину неприличные замечания по-французски о красоте Марьянки, называя ее "ваша", la votre, и приглашая его делать то же, что он сам. Оленину становилось тяжеле и тяжеле. Он придумал предлог, чтобы выйти и убежать, когда Белецкий провозгласил, что именинница Устенька должна подносить чихирь с поцелуями. Она согласилась, но с тем уговором, чтобы ей на тарелку клали деньги, как это делается на свадьбах. "И черт меня занес на эту отвратительную пирушку!"-сказал про себя Оленин и, встав, хотел уйти.
     - Куда вы?
     - Я пойду табак принесу,- сказал он, намереваясь бежать, но Белецкий ухватил его за руку.
     - У меня есть деньги,-сказал он ему по-французски. "Нельзя уйти, тут надо платить,- подумал Оленин, и ему стало так досадно на свою неловкость. - Неужели я не могу то же делать, что и Белецкий? Не надо было идти, но раз пришел, не надо портить их удовольствия. Надо пить по-казацки",- и, взяв чапуру (деревянную чашку, вмещающую в себе стаканов восемь), налил вина и выпил почти всю. Девки с недоумением и почти с испугом смотрели на него, когда он пил. Это им казалось странно и неприлично. Устенъка поднесла им еще по стакану и поцеловалась с обоими.
     - Вот, девки, загуляем,- сказала она, встряхивая на тарелке четыре монета, которые положили они.
     Оленину уже не было неловко. Он разговорился.
     - Ну, теперь ты, Марьяна, поднеси с поцелуем,- сказал Белецкий, схватывая ее за руку.
     - Да я тебя так поцелую! - сказала она, шутя замахиваясь на него.
     - Дедушку и без денег поцеловать можно,- подхватила другая девка.
     - Вот умница! - сказал Белецкий и поцеловал отбивавшуюся девку. - Нет, ты поднеси,- настаивал Белецкий, обращаясь к Марьяне. - Постояльцу поднеси.
     И, взяв ее за руку, он подвел ее к лавке и посадил рядом с Олениным.
     - Какова красавица! - сказал он, поворачивая ее голову в профиль.
     Марьяна не отбивалась, а, гордо улыбаясь, повела на Оленина своими длинными глазами.
     - Красавица девка,- повторил Белецкий.
     "Какова я красавица!" - повторил, казалось, взгляд Марьяны. Оленин, не отдавая себе отчета в том, что он делал, обнял Марьяну и хотел поцеловать ее. Она вдруг вырвалась, столкнула с ног Белецкого и крышку со стола и отскочила к печи. Начался крик, хохот. Белецкий шептал что-то девкам, и вдруг все они выбежали из избы в сени и заперли дверь.
     - За что же ты Белецкого поцеловала, а меня не хочешь? - спросил Олений.
     - А так, не хочу, и все,- отвечала она, вздергивая нижнею губой и бровью. - Он дедушка,- прибавила она, улыбаясь. Она подошла к двери и стала стучать в нее. - Что заперлись, черти?
     - Что ж, пускай они там, а мы здесь,- сказал Оленин, приближаясь к ней.
     Она нахмурилась и строго отвела его от себя рукой. И вновь так величественно хороша показалась она Оленину, что он опомнился и ему стыдно стало за то, что он делает. Он подошел к двери и стал дергать ее.
     - Белецкий, отоприте! Что за глупые шутки? Марьяна опять засмеялась своим светлым, счастливым смехом.
     - Ай боишься меня? - сказала она.
     - Да ведь ты такая же сердитая, как мать.
     - А ты бы больше с Ерошкой сидел, так тебя девки за это и любить бы стали. - И она улыбалась, глядя прямо и близко в его глаза.
     Он не знал, что говорить.
     - А если б я к вам ходил?.. - сказал он нечаянно.
     - Другое бы было,- проговорила она, встряхнув головой.
     В это время Белецкий, толкнув, отворил дверь, и Марьяна отскочила на Оленина, так что бедром ударилась о его ногу.
     "Все пустяки, что я прежде думал: и любовь, и самоотвержение, и Лукашка. Одно есть счастие: кто счастлив, тот и прав",- мелькнуло в голове Оленина, и с неожиданною для себя силой он схватил и поцеловал красавицу Марьянку в висок и щеку. Марьяна не рассердилась, а только громко захохотала и выбежала к другим девкам.
     Вечеринка тем и кончилась. Старуха, Устенькина мать, вернувшись с работы, разругала и разогнала всех девок. XXVI
     "Да,- думал Оленин, возвращаясь домой,- стоило бы мне немного дать себе поводья, я бы мог безумно влюбиться в эту казачку". Он лег спать с этими мыслями, но думал, что все это пройдет и он вернется к старой жизни.
     Но старая жизнь не вернулась. Отношения его к Марьянке стали другие. Стена, разделявшая их прежде, была разрушена. Оленин уже здоровался с нею каждый раз, как встречался.
     Хозяин, приехав получить деньги за квартиру и узнав о богатстве и щедрости Оленина, пригласил его к себе. Старуха ласково принимала его, и со дня вечеринки Оленин часто по вечерам заходил к хозяевам и сиживал у них до ночи. Он, казалось, по-старому продолжал жить в станице, но в душе у него все перевернулось. День он проводил в лесу, а часов в восемь, как смеркалось, заходил к хозяевам, один или с дядей Ерошкой. Хозяева уж так привыкли к нему, что удивлялись, когда его не было. Платил он за вино хорошо, и человек был смирный. Ванюша приносил ему чай; он садился в угол к печи; старуха, не стесняясь, делала свое дело, и они беседовали за чаем и за чихирем о казачьих делах, о соседях, о России, про которую Оленин рассказывал, а они расспрашивали. Иногда он брал книгу и читал про себя. Марьяна, как дикая коза, поджав ноги, сидела на печи или в темном углу. Она не принимала участия в разговоре, но Оленин видел ее глаза, лицо, слышал ее движения, пощелкиванье семечек и чувствовал, что она слушает всем существом своим, когда он говорил, и чувствовал ее присутствие, когда он молча читал. Иногда ему казалось, кто ее глаза устремлены на него, и, встречаясь с их блеском, он невольно замолкал и смотрел на нее. Тогда она сейчас же пряталась, а он, притворяясь, что очень занят разговором с старухой, прислушивался к ее дыханию, ко всем ее движениям и снова дожидался ее взгляда. При других она была большею частию весела и ласкова с ним, а наедине дика и груба. Иногда он приходил к ним, когда Марьяна еще не возвращалась с улицы: вдруг заслышатся ее сильные шаги, и мелькнет в отворенной двери ее голубая ситцевая рубаха. Выйдет она на середину хаты, увидит его,- и глаза ее чуть заметно ласково улыбнутся, и ему станет весело и страшно.
     Он ничего не искал, не желал от нее, а с каждым днем ее присутствие становилось для него все более и более необходимостию.
     Оленин так вжился в станичную жизнь, что прошедшее показалось ему чем-то совершенно чуждым, а будущее, особенно вне того мира, в котором он жил, вовсе не занимало его. Получая письма из дома, от родных и приятелей, он оскорблялся тем, что о нем, видимо, сокрушались, как о погибшем человеке, тогда как он в своей станице считал погибшими всех тех, кто не вел такую жизнь, как он. Он был убежден, что никогда не будет раскаиваться в том, что оторвался от прежней жизни и так уединенно и своеобразно устроился в своей станице. В походах, в крепостях ему было хорошо; но только здесь, только из-под крылышка дяди Ерошки, из своего леса, из своей хаты на краю станицы и в особенности при воспоминании о Марьянке и Лукашке ему ясна казалась вся та ложь, в которой он жил прежде и которая уже и там возмущала его, а теперь стала ему невыразимо гадка и смешна. Он с каждым днем чувствовал себя здесь более и более свободным и более человеком. Совсем иначе, чем он воображал, представился ему Кавказ. Он не нашел здесь ничего похожего на все свои мечты и на все слышанные и читанные им описания Кавказа. "Никаких здесь нет бурок, стремнин, Амалат-беков, героев и злодеев,- думал он,- люди живут, как живет природа: умирают, родятся, совокупляются, опять родятся, дерутся, пьют, едят, радуются и опять умирают, и никаких условий, исключая тех неизменных, которые положила природа солнцу, траве, зверю, дереву. Других законов у них нет..." И оттого люди эти в сравнении с ним самим казались ему прекрасны, сильны, свободны, и, глядя на них, ему становилось стыдно и грустно за себя. Часто ему серьезно приходила мысль бросить все, приписаться в казаки, купить избу, скотину, жениться на казачке,- только не на Марьяне, которую он уступал Лукашке,- и жить с дядей Ерошкой, ходить с ним на охоту и на рыбную ловлю и с казаками в походы. "Что ж я не делаю этого? Чего ж я жду?" - спрашивал он себя. И он подбивал себя, он стыдил себя: "Или я боюсь сделать то, что сам нахожу разумным и справедливым? Разве желание быть простым казаком, жить близко к природе, никому не делать вреда, а еще делать добро людям, разве мечтать об этом глупее, чем мечтать о том, о чем я мечтал прежде,- быть, например, министром, быть полковым командиром?" Но какой-то голос говорил ему, чтоб он подождал и не решался. Его удерживало смутное сознание, что он не может жить вполне жизнью Ерошки и Лукашки, потому что у него есть другое счастие,- его удерживала мысль о том, что счастие состоит в самоотвержении. Поступок его с Лукашкой не переставал радовать его. Он постоянно искал случая жертвовать собой для других, но случаи эти не представлялись. Иногда он забывал этот вновь открытый им рецепт счастия и считал себя способным слиться с жизнью дяди Ерошки; но потом вдруг опоминался и тотчас же хватался за мысль сознательного самоотвержения и на основании ее спокойно и гордо смотрел на всех людей и на чужое счастие. XXVII
     Лукашка, перед уборкой винограда, верхом заехал к Оленину. Он еще более смотрел молодцом, чем обыкновенно.
     - Ну, что же ты, женишься? - спросил Оленин, весело встречая его.
     Лукашка не отвечал прямо.
     - Вот коня вашего променял за рекой! Уж и конь! Кабардинский лов-тавро [Тавро завода кабардинских лошадей Лова считается одним из лучших на Кавказе. (Прим. Л. Н. Толстого.)]. Я охотник.
     Они осмотрели нового коня, проджигитовали по двору. Конь действительно был необыкновенно хорош: гнедой, широкий и длинный мерин с глянцевитою шерстью, пушистым хвостом и нежною, тонкою, породистою гривой и холкой. Он был сыт так, что на спине его только спать ложись, как выразился Лукашка. Копыты, глаз, оскал - все это было изящно и резко выражено, как бывает только у лошадей самой чистой крови. Оленин не мог не любоваться конем. Он еще не встречал на Кавказе такого красавца.
     - А езда-то,- говорил Лукашка, трепля его по шее. - Проезд какой! А умный! Так и бегает за хозяином.
     - Много ли придачи дал? - спрашивал Оленин.
     - Да не считал,- улыбаясь, отвечал Лукашка. - От кунака достал.
     - Чудо, красавица лошадь! Что возьмешь за нее? - спросил Оленин.
     - Давали полтораста монетов, а вам так отдам,- сказал Лукашка весело. - Только скажите, отдам. Расседлаю, и бери. Мне какого-нибудь давай служить.
     - Нет, ни за что.
     - Ну, так вот я вам пешкеш привез,- и Лукашка распоясался и снял один из двух кинжалов, которые висели у него на ремне. - За рекой достал.
     - Ну, спасибо.
     - А виноград матушка обещала сама принесть.
     - Не нужно, еще сочтемся. Ведь я не стану же давать тебе деньги за кинжал.
     - Как можно,- кунаки! Меня так-то за рекой Гирей-хан привел в саклю, говорит: выбирай любое. Вот я эту шашку и взял. Такой у нас закон.
     Они вошли в хату и выпили.
     - Что ж, ты поживешь здесь? - спросил Оленин.
     - Нет, я проститься пришел. Меня теперь с кордона услали в сотню за Тереком. Нынче еду с Назаром, с товарищем.
     - А свадьба когда же?
     - Вот скоро приеду, сговор будет, да и опять на службу,- неохотно отвечал Лука.
     - Как же так, невесту не увидишь?
     - Да так же! Что на нее смотреть-то? Вы как в походе будете, спросите у нас в сотне Лукашку Широкого. И кабанов там что! Я двух убил. Я вас свожу.
     - Ну, прощай! Спаси тебя Христос. Лукашка сел на коня и, не заехав к Марьянке, выехал, джигитуя, на улицу, где уже ждал его Назарка.
     - А что? Не заедем? - спросил Назарка, подмигивая па ту сторону, где жила Ямка.
     - Вона! - сказал Лукашка. - На, веди к ней коня, а коли я долго не приду, ты коню сена дай. К утру все в сотне буду.
     - Что, юнкирь не подарил чего еще?
     - Не! Спасибо отдарил его кинжалом, а то коня былпросить стал,- сказал Лукашка, слезая с лошади и отдавая ее Назарке.
     Под самым окном Оленина шмыгнул он на двор и подошел к окну хозяйской хаты. Было уж совсем темно. Марьянка в одной рубахе чесала косу, собираясь спать.
     - Это я,- прошептал казак.
     Лицо Марьянки было строго-равнодушно; но оно вдруг ожило, как только она услыхала свое имя. Она подняла окно и испуганно и радостно высунулась в
     него.
     - Чего? Чего надо? - заговорила она.
     - Отложи,- проговорил Лукашка. - Пусти меня на минуточку. Уж как наскучило мне! Страсть! Он в окно обнял ее голову и поцеловал.
     - Право, отложи.
     - Что говоришь пустое! Сказано, не пущу. Что ж, надолго?
     Он не отвечал и только целовал ее. И она не спрашивала больше.
     - Вишь, и обнять-то в окно не достанешь хорошенько,- сказал Лукашка.
     - Марьянушка! - послышался голос старухи. - С кем ты?
     Лукашка скинул шапку, чтобы по ней не приметили его, и присел под окно.
     - Иди скорей,- прошептала Марьяна.
     - Лукашка заходил,- отвечала она матери,- батяку спрашивал.
     - Что ж, пошли его сюда.
     - Ушел, говорит, некогда.
     Действительно, Лукашка быстрыми шагами, согнувшись, выбежал под окнами на двор и побежал к Ямке; только один Оленин и видел его. Выпив чапуры две чихиря, они выехали с Назаркой за станицу. Ночь была теплая, темная и тихая. Они ехали молча, только слышались шаги коней. Лукашка запел было песню про казака Мингаля, но, не допев первого стиха, затих и обратился к Назарке.
     - Ведь не пустила,- сказал он.
     - О! - отозвался Назарка. - Я знал, что не пустит. Что мне Ямка сказывала: юнкирь к ним ходить стал. Дядя Ерошка хвастал, что он с юнкиря флинту за Марьянку взял.
     - Брешет он, черт! - сердито сказал Лукашка,- не такая девка. А то я ему, старому черту, бока-то отомну. - И он запел свою любимую песню:
     Из села было Измайлова,
     Из любимого садочка сударева,
     Там ясен сокол из садичка вылетывал,
     За ним скоро выезживал млад охотничек,
     Манил он ясного сокола на праву руку:
     "Поди, поди, сокол, на праву руку,
     За тебя меня хочет православный царь
     Казнить-вешать".
     Ответ держит ясен сокол:
     "Не умел ты меня держать в золотой клетке
     И на правой руке не умел держать,
     Теперь я полечу на сине море;
     Убью я себе белого лебедя,
     Наклююся я мяса сладкого, "лебедикого".
    XXVIII
     У хозяев был сговор. Лукашка приехал в станицу, но не зашел к Оленину. И Оленин не пошел на сговор по приглашению хорунжего. Ему было грустно, как не было еще ни разу с тех пор, как он поселился в станице. Он видел, как Лукашка, нарядный, с матерью прошел перед вечером к хозяевам, и его мучила мысль: за что Лукашка так холоден к нему? Оленин заперся в свою хату и стал писать свой дневник.
     "Много я передумал и много изменился в это последнее время,- писал Оленин,- и дошел до того, что написано в азбучке. Для того чтоб быть счастливым, надо одно - любить, и любить с самоотвержением, любить всех и все, раскидывать на все стороны паутину любви: кто попадется, того и брать. Так я поймал Ванюшу, дядю Ерошку, Лукашку, Марьянку".
     В то время как Оленин дописывал это, к нему вошел дядя Ерошка.
     Ерошка был в самом веселом расположении духа. На днях, зайдя к нему вечером, Оленин застал его на дворе перед кабаньей тушей, которую он с счастливым и гордым лицом ловко снимал маленьким ножичком. Собаки, и между ними любимец Лям, лежали около и слегка помахивали хвостами, глядя на его дело. Мальчишки с уважением смотрели на него через забор и уже не дразнили, как обыкновенно. Бабы-соседки, вообще не слишком ласковые к нему, здоровались с ним и несли ему - кто чихиря кувшинчик, кто каймаку, кто мучицы. На другое утро Ерошка сидел у себя в клети весь в крови и отпускал по фунтам свежину - кому за деньги, кому за вино. На лице его написано было: "Бог дал счастье, убил зверя; теперь дядя нужен стал". Вследствие этого, разумеется, он запил и, не выходя из станицы, пил уже четвертый день. Кроме того, он пил на сговоре.
     Дядя Ерошка пришел из хозяйской хаты к Оленину мертвецки пьяный, с красным лицом, растрепанною бородой, но в новом красном бешмете, обшитом галунами, и с балалайкой из травянки, которую он принес из-за реки. Он давно уже обещал Оленину это удовольствие и был в духе. Увидав, что Оленин пишет, он огорчился.
     - Пиши, пиши, отец мой,- сказал он шепотом, как будто предполагая, что какой-нибудь дух сидит между им и бумагой, и, боясь спугнуть его, без шума, потихоньку сед на пол. Когда дядя Ерошка бывал пьян, любимое положение его бывало на полу. Оленин оглянулся, велел подать вина и продолжал писать. Ерошке было скучно пить одному; ему хотелось поговорить.


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ]

/ Полные произведения / Толстой Л.Н. / Казаки


Смотрите также по произведению "Казаки":


2003-2020 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis