Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Толстой Л.Н. / Казаки

Казаки [3/10]

  Скачать полное произведение

    "Пора будить",-подумал Лукашка, кончив шомпол и почувствовав, что глаза его отяжелели. Обернувшись к товарищам, он разглядел, кому какие принадлежали ноги; но вдруг ему показалось, что плеснуло что-то на той стороне Терека, и он еще раз оглянулся на светлеющий горизонт гор под перевернутым серпом, на черту того берега, на Терек и на отчетливо видневшиеся теперь плывущие по нем карчи. Ему показалось, что он движется, а Терек с карчами неподвижен; но это продолжалось только мгновение. Он опять стал вглядываться. Одна большая черная карча с суком особенно обратила его внимание. Как-то странно, не перекачиваясь и не крутясь, плыла эта карча по самой середине. Ему даже показалось, что она плыла не по течению, а перебивала Терек на отмель. Лукашка, вытянув шею, начал пристально следить за ней. Карча подплыла к мели, остановилась и странно зашевелилась. Лукашке замерещилось, что показалась рука из-под карчи. "Вот как абрека один уб!"- подумал он, схватился за ружье, неторопливо, но быстро расставил подсошки, положил на них ружье, неслышно, придержав, взвел курок и, притаив дыхание, стал целиться, все всматриваясь. "Будить не стану", - думал он. Однако сердце застучало у него в груди так сильно, что он остановился и прислушался. Карча вдруг бултыхнула и снова поплыла, перебивая воду, к нашему берегу. "Не пропустить бы!"-подумал он, и вот, при слабом свете месяца, ему мелькнула татарская голова впереди карчи. Он навел ружьем прямо на голову. Она ему показалась совсем близко, на конце ствола. Он глянул через. "Он и есть, абрек",- подумал он радостно и, вдруг порывисто вскочив на колени, снова повел ружьем, высмотрел цель, которая чуть виднелась на конце длинной винтовки, и, по казачьей, с детства усвоенной привычке проговорив: "Отцу и сыну", - пожал шишечку спуска. Блеснувшая молния на мгновенье осветила камыши и воду. Резкий, отрывистый звук выстрела разнесся по реке и где-то далеко перешел в грохот. Карча уже поплыла не поперек реки, а вниз по теченью, крутясь и колыхаясь.
     - Держи, я говорю! - закричал Ергушов, ощупывая винтовку и приподнимаясь из-за чурбана.
     - Молчи, черт! - стиснув зубы, прошептал на него Лука. - Абреки!
     - Кого стрелил? - спрашивал Назарка, - кого стрелил, Лукашка?
     Лукашка ничего не отвечал. Он, заряжал ружье и следил за уплывающей карчой. Неподалеку остановилась она на отмели, и из-за нее показалось что-то большое, покачиваясь на воде.
     - Чего стрелил? Что не сказываешь? - повторяли казаки.
     - Абреки! сказывают тебе, - повторил Лука.
     - Будет брехать-то! Али так вышло ружье-то?..
     - Абрека убил! Вот что стрелил! - проговорил сорвавшимся от волнения голосом Лукашка, вскакивая на ноги. - Человек плыл... - сказал он, указывая на отмель. - Я его убил. Глянь-ка сюда.
     - Будет врать-то,- повторял Ергушов, протирая глаза.
     - Чего будет? - Вот, гляди! Гляди сюда,- сказал Лукашка, схватывая его за плеча и пригибая к себе с такой силой, что Ергушов охнул.
     Ергушов посмотрел по тому направлению, куда указывал Лука, и, рассмотрев тело, вдруг переменил тон.
     - Эна! Я тебе говорю, другие будут, верно тебе говорю,- сказал он тихо и стал осматривать ружье. - Это передовой плыл; либо уж здесь, либо недалече на той стороне; я тебе верно говорю.
     Лукашка распоясался и стал скидывать черкеску.
     - Куда ты, дурак? - крикнул Ергушов,- сунься только, ни за что пропадешь, я тебе верно говорю. Коли убил, не уйдет. Дай натруску, порошку подсыпать. У тебя есть? Назар! Ты ступай живо на кордон, да не по берегу ходи: убьют, верно говорю.
     - Так я один и пошел! Ступай сам,- сказал сердито Назарка.
     Лукашка, сняв черкеску, подошел к берегу.
     - Не лазяй, говорят,- проговорил Ергушов, подсыпая порох на полку ружья. - Вишь, не шелохнется, уж я вижу. До утра недалече, дай с кордона прибегут. Ступай, Назар; эка робеешь! Не робей, я говорю.
     - Лука, а Лука! - говорил Назарка, - да ты скажи, как убил.
     Лука раздумал тотчас же лезть в воду.
     - Ступайте на кордон живо, а я посижу. Да казакам велите в разъезд послать. Коли на этой стороне... ловить надо!
     - Я говорю, уйдут,- сказал Ергушов, поднимаясь,- ловить надо, верно.
     И Ергушов с Назаркой встали и, перекрестившись, пошли к кордону, но не берегом, а ломясь через терны и пролезая на лесную дорожку.
     - Ну, смотри, Лука, не шелохнись,- проговорил Ергушов,- а то тоже здесь срежут тебя. Ты смотри не зевай, я говорю.
     - Иди, знаю,- проговорил Лука и, осмотрев ружье, сел опять за чурбан.
     Лукашка сидел один, смотрел на отмель и прислушивался, не слыхать ли казаков; но до кордона было далеко, а его мучило нетерпенье; он так и думал, что вот уйдут те абреки, которые шли с убитым. Как на кабана, который ушел вечером, досадно было ему на абреков, которые уйдут теперь. Он поглядывал то вокруг себя, то на тот берег, ожидая вот-вот увидать еще человека, и, приладив подсошки, готов был стрелять. О том, чтобы его убили, ему и в голову не приходило. IX
     Уже начинало светать. Все чеченское тело, остановившееся и чуть колыхавшееся на отмели, было теперь ясно видно. Вдруг невдалеке от казака затрещал камыш, послышались шаги и зашевелились махалки камыша. Казак взвел на второй взвод и проговорил: "Отцу и сыну". Вслед за щелканьем курка шаги затихли.
     - Гей, казаки! Дядю не убей,- послышался спокойный бас, и, раздвигая камыши, дядя Ерошка вплоть подошел к нему.
     - Чуть-чуть не убил тебя, ей-богу! - сказал Лукашка.
     - Что стрелил? - спросил старик.
     Звучный голос старика, раздавшийся в лесу и вниз по реке, вдруг уничтожил ночную тишину и таинственность, окружавшую казака. Как будто вдруг светлей и видней стало.
     - Ты вот ничего не видал, дядя, а я убил зверя,- сказал Лукашка, спуская курок и вставая неестественно спокойно.
     Старик, уже не спуская с глаз, смотрел на ясно теперь белевшуюся спину, около которой рябил Терек.
     - С карчой на спине плыл. Я его высмотрел, да как... Глянь-ко сюда! Во! В портках синих, ружье никак... Видишь, что ль? - говорил Лука.
     - Чего не видать! - с сердцем сказал старик, и что-то серьезное и строгое выразилось в лице старика. - Джигита убил,- сказал он как будто с сожалением.
     - Сидел так-то я, гляжу, что чернеет с той стороны? Я еще там его высмотрел, точно человек подошел и упал. Что за диво! А карча, здоровая карча плывет, да не вдоль плывет, а поперек перебивает. Глядь, а из-под ней голова показывает. Что за чудо? Повел я, из камыша-то мне и не видно; привстал, а он услыхал, верно, бестия, да на отмель и выполз, оглядывает. Врешь, думаю, не уйдешь. Только выполз, оглядывает. (Ох, глотку завалило чем-то!) Я ружье изготовил, не шелохнусь, выжидаю. Постоял, постоял, опять и поплыл, да как наплыл на месяц-то, так аж спина видна. "Отцу и сыну и святому духу". Глядь из-за дыма, а он и барахтается. Застонал али почудилось мне? Ну, слава тебе, господи, думаю, убил! А как на отмель вынесло, все наружу стало, хочет встать, да и нет силы-то. Побился, побился и лег. Чисто, все видать. Вишь, не шелохнется, должно издох. Казаки на кордон побежали, как бы другие не ушли!
     - Так и поймал! - сказал старик. - Далече, брат, теперь... - И он опять печально покачал головою. В это время пешие и конные казаки с громким говором и треском сучьев послышались по берегу.
     - Ведут каюк, что ли? - крикнул Лука.
     - Молодец, Лука! Тащи на берег! - кричал один из казаков.
     Лукашка, не дожидаясь каюка, стал раздеваться, не спуская глаз с добычи.
     - Погоди, каюк Назарка ведет,- кричал урядник.
     - Дурак! Живой, может! Притворился! Кинжал возьми,- прокричал другой казак.
     - Толкуй! - крикнул Лука, скидывая портки. Он живо разделся, перекрестился и, подпрыгнув, со всплеском вскочил в воду, обмакнулся, и, вразмашку кидая белыми руками и высоко поднимая спину из воды и отдувая поперек течения, стал перебивать Терек к отмели. Толпа казаков звонко, в несколько голосов, говорила на берегу. Трое конных поехали в объезд. Каюк показался из-за поворота. Лукашка поднялся на отмели, нагнулся над телом, ворохнул его раза два. "Как есть мертвый!" - прокричал оттуда резкий голос Луки.
     Чеченец был убит в голову. На нем были синие портки, рубаха, черкеска, ружье и кинжал, привязанные на спину. Сверх всего был привязан большой сук, который и обманул сначала Лукашку.
     - Вот так сазан попался! - сказал один из собравшихся кружком казаков, в то время как вытащенное из каюка чеченское тело, приминая траву, легло на берег.
     - Да и желтый же какой! - сказал другой.
     - Где искать поехали наши? - Они небось все на той стороне. Кабы не передовой был, так не так бы плыл. Одному зачем плыть? - сказал третий.
     - То-то ловкой должно, вперед всех выискался. Самый, видно, джигит! - насмешливо сказал Лукашка, выжимая мокрое платье у берега и беспрестанно вздрагивая. - Борода крашена, подстрижена.
     - И зипун в мешочке на спину приладил. Оно и плыть ему легче от нее, - сказал кто-то.
     - Слышь, Лукашка! - сказал урядник, державший в руках кинжал и ружье, снятые с убитого. - Ты кинжал себе возьми и зипун возьми, а за ружье, приди, я тебе три монета дам. Вишь, оно и с свищом,- прибавил он, пуская дух в дуло,- так мне на память лестно.
     Лукашка ничего не ответил, ему, видимо, досадно было это попрошайничество; но он знал, что этого не миновать.
     - Вишь, черт какой! - сказал он, хмурясь и бросая наземь чеченский зипун,- хошь бы зипун хороший был, а то байгуш.
     - Годится за дровами ходить,- сказал другой казак.
     - Мосев! я домой схожу,- сказал Лукашка, видимо уж забыв свою досаду и желая употребить в пользу подарок начальнику.
     - Иди, что ж!
     - Оттащи его за кордон, ребята,- обратился урядник к казакам, все осматривая ружье. - Да шалашик от солнца над ним сделать надо. Може, из гор выкупать будут.
     - Еще не жарко,- сказал кто-то.
     - А чакалка изорвет? Это разве хорошо? - заметил один из казаков.
     - Караул поставим, а то выкупать придут: нехорошо, коли порвет.
     - Ну, Лукашка, как хочешь: ведро ребятам поставишь,- прибавил урядник весело.
     - Уж как водится,-подхватили казаки.-Вишь, счастье бог дал: ничего не видамши, абрека убил.
     - Покупай кинжал и зипун. Давай денег больше. И портки продам. Бог с тобой,- говорил Лука. - Мне не налезут: поджарый черт был.
     Один казак купил зипун за монет. За кинжал дал другой два ведра.
     - Пей, ребята, ведро ставлю,- сказал Лука,- сам из станицы привезу.
     - А портки девкам на платки изрежь,- сказал Назарка.
     Казаки загрохотали.
     - Будет вам смеяться,- повторил урядник,- оттащи тело-то. Что пакость такую у избы положили...
     - Что стали? Тащи его сюда, ребята! - повелительно крикнул Лукашка казакам, которые неохотно брались за тело, и казаки исполнили его приказание, точно он был начальник. Протащив тело несколько шагов, казаки опустили ноги, которые, безжизненно вздрогнув, опустились, и, расступившись, постояли молча несколько времени. Назарка подошел к телу и поправил подвернувшуюся голову так, чтобы видеть кровавую круглую рану над виском и лицо убитого.
     - Вишь, заметку какую сделал! В самые мозги! - проговорил он,- не пропадет, хозяева узнают.
     Никто ничего не ответил, и снова тихий ангел пролетел над казаками.
     Солнце уже поднялось и раздробленными лучами освещало росистую зелень. Терек бурлил неподалеку; в проснувшемся лесу, встречая утро, со всех сторон перекликались фазаны. Казаки молча и неподвижно стояли вокруг убитого и смотрели на него. Коричневое тело в одних потемневших мокрых синих портках, стянутых пояском на впалом животе, было стройно и красиво. Мускулистые руки лежали прямо, вдоль ребер. Синеватая свежевыбритая круглая голова с запекшеюся раной сбоку была откинута. Гладкий загорелый лоб резко отделялся от бритого места. Стеклянно-открытые глаза с низко остановившимися зрачками смотрели вверх - казалось, мимо всего. На тонких губах, растянутых в краях и выставлявшихся из-за красных подстриженных усов, казалось, остановилась добродушная тонкая усмешка. На маленьких кистях рук, поросших рыжими волосами, пальцы были загнуты внутрь и ногти выкрашены красным. Лукашка все еще не одевался, он был мокр, шея его была краснее, и глаза его блестели больше обыкновенного; широкие скулы вздрагивали; от белого, здорового тела шел чуть заметный пар на утреннем свежем воздухе.
     - Тоже человек был! - проговорил он, видимо любуясь мертвецом.
     - Да, попался бы ему, спуска бы не дал,- отозвался один из казаков.
     Тихий ангел отлетел. Казаки зашевелились, заговорили. Двое пошли рубить кусты для шалаша. Другие побрели к кордону. Лука с Назаркой побежали собираться в станицу.
     Спустя полчаса через густой лес, отделявший Терек от станицы, Лукашка с Назаркой почти бегом шли домой, не переставая разговаривать.
     - Ты ей не сказывай смотри, что я прислал; а поди посмотри, муж дома, что ли? - говорил Лука резким голосом.
     - А я к Ямке зайду - погуляем, что ль? - спрашивал покорный Назар.
     - Уж когда же гулять-то, что не нынче,- отвечал Лука.
     Придя в станицу, казаки выпили и завалились спать до вечера.
    
    
    Х
     На третий день после описанного события две роты кавказского пехотного полка пришли стоять в Новомлинскую станицу. Отпряженный ротный обоз уже стоял на площади. Кашевары, вырыв яму и притащив с разных дворов плохо лежавшие чурки, уже варили кашу. Фельдфебеля рассчитывали людей. Фурштаты забивали колья для коновязи. Квартирьеры, как домашние люди, сновали по улицам и переулкам, указывая квартиры офицерам и солдатам. Тут были зеленые ящики, выстроенные во фрунт. Тут были артельные повозки и лошади. Тут были котлы, в которых варилась каша. Тут был и капитан, и поручик, и Онисим Михайлович, фельдфебель. И находилось все это в той самой станице, где, слышно было, приказано стоять ротам; следовательно, роты были дома. Зачем стоять тут? Кто такие эти казаки? Нравится ли им, что будут стоять у них? Раскольники они или нет? До этого нет дела. Распущенные от расчета, изнуренные и запыленные солдаты, шумно и беспорядочно, как усаживающийся рой, рассыпаются по площади и улицам; решительно не замечая нерасположения казаков, по двое, по трое, с веселым говором и позвякивая ружьями, входят в хаты, развешивают амуницию, разбирают мешочки и пошучивают с бабами. К любимому солдатскому месту, к каше, собирается большая группа, и с трубочками в зубах солдатики, поглядывая то на дым, незаметно подымающийся в жаркое небо и сгущающийся в вышине, как белое облако, то на огонь костра, как расплавленное стекло дрожащий в чистом воздухе, острят и потешаются над казаками и казачками за то, что они живут совсем не так, как русские. По всем дворам виднеются солдаты, и слышен их хохот, слышны ожесточенные и пронзительные крики казачек, защищающих свои дома, не дающих воды и посуды. Мальчишки и девчонки, прижимаясь к матерям и друг к другу, с испуганным удивлением следят за всеми движениями не виданных еще ими армейских и на почтительном расстоянии бегают за ними. Старые казаки выходят из хат, садятся на завалинках и мрачно и молчаливо смотрят на хлопотню солдат, как будто махнув рукой на все и не понимая, что из этого может выйти.
     Оленину, который уже три месяца как был зачислен юнкером в кавказский полк, была отведена квартира в одном из лучших домов в станице, у хорунжего Ильи Васильевича, то есть у бабуки Улиты.
     - Что это будет такое, Дмитрий Андреевич? - говорил запыхавшийся Ванюша Оленину, который верхом, в черкеске, на купленном в Грозной кабардинце весело после пятичасового перехода въезжал на двор отведенной квартиры.
     - А что, Иван Васильич? - спросил он, подбадривая лошадь и весело глядя на вспотевшего, со спутанными волосами и расстроенным лицом Ванюшу, который приехал с обозом и разбирал вещи.
     Оленин на вид казался совсем другим человеком. Вместо бритых скул у него были молодые усы и бородка. Вместо истасканного ночною жизнью желтоватого лица - на щеках, на лбу, за ушами был красный, здоровый загар. Вместо чистого, нового черного фрака была белая, грязная, с широкими складками черкеска и оружие. Вместо свежих крахмальных воротничков - красный ворот канаусового бешмета стягивал загорелую шею. Он был одет по-черкесски, но плохо; всякий узнал бы в нем русского, а не джигита. Все было так, да не так. Несмотря на то, вся наружность его дышала здоровьем, веселостью и самодовольством.
     - Вам вот смешно,- сказал Ванюша,- а вы подите-ка сами поговорите с этим народом: не дают тебе хода, да и шабаш. Слова, так и того не добьешься. - Ванюша сердито бросил к порогу железное ведро.- Не русские какие-то.
     - Да ты бы станичного начальника спросил.
     - Да ведь я их местоположения не знаю,- обиженно отвечал Ванюша.
     - Кто ж тебя так обижает? - спросил Оленин, оглядываясь кругом.
     - Черт их знает! Тьфу! Хозяина настоящего нету, на какую-то кригу [Кpигой называется место у берега, огороженное плетнем для ловли рыбы. (Прим. Л. Н. Толстого.)], говорят, пошел. А старуха такая дьявол, что упаси господи! - отвечал Ванюша, хватаясь за голову. - Как тут .жить будем, я уж не знаю. Хуже татар, ей-богу. Даром, что тоже христиане считаются. На что татарин, и тот благородней. "На кригу пошел!" Какую кригу выдумали, неизвестно! - заключил Ванюша и отвернулся.
     - Что, не так, как у нас на дворце? - сказал Оленин, подтрунивая и не слезая с лошади.
     - Лошадь-то пожалуйте,- сказал Ванюша, видимо озадаченный новым для него порядком, но покоряясь своей судьбе.
     - Так татарин благородней? А, Ванюша? - повторил Оленин, слезая с лошади и хлопая по седлу.
     - Да, вот вы смейтесь тут! Вам смешно! - проговорил Ванюша сердитым голосом.
     - Постой, не сердись, Иван Васильич,- отвечал Оленин, продолжая улыбаться. - Дай вот я пойду к хозяевам, посмотри - все улажу. Еще как заживем славно! Ты не волнуйся только.
     Ванюша не отвечал, а только, прищурив глаза, презрительно посмотрел вслед барину и покачал головой. Ванюша смотрел на Оленина только как на барина. Оленин смотрел на Ванюшу только как на слугу. И они оба очень удивились бы, ежели бы кто-нибудь сказал им, что они друзья. А они были друзья, сами того по зная. Ванюша был взят в дом одиннадцатилетним мальчиком, когда и Оленину было столько же. Когда Оленину было пятнадцать лет, он одно время занимался обучением Ванюши и выучил его читать по-французски, чем Ванюша премного гордился. И теперь Ванюша, в минуты хорошего расположения духа, отпускал французские слова и при этом всегда глупо смеялся.
     Оленин вбежал на крыльцо хаты и толкнул дверь в сени. Марьянка в одной розовой рубахе, как обыкновенно дома ходят казачки, испуганно отскочила от двери и, прижавшись к стене, закрыла нижнюю часть лица широким рукавом татарской рубахи. Отворив дальше дверь, Оленин увидел в полусвете всю высокую и стройную фигуру молодой казачки. С быстрым и жадным любопытством молодости он невольно заметил сильные и девственные формы, обозначавшиеся под тонкою ситцевою рубахой, и прекрасные черные глаза, с детским ужасом и диким любопытством устремленные на него. "Вот она!"-подумал Оленин. "Да еще много таких будет",- вслед за тем пришло ему в голову, и он отворил другую дверь в хату. Старая бабука Улитка, также в одной рубахе, согнувшись, задом к нему, выметала пол.
     - Здравствуй, матушка! Вот я о квартире пришел... - начал он.
     Казачка, не разгибаясь, обернула к нему строгое, но еще красивое лицо.
     - Что пришел? Насмеяться хочешь? А? Я те насмеюсь! Черная на тебя немочь! - закричала она, искоса глядя на пришедшего из-под насупленных бровей.
     Оленин сначала думал, что изнуренное храброе кавказское воинство, которого он был членом, будет принято везде, особенно казаками, товарищами по войне, с радостью, и потому такой прием озадачил его. Не смущаясь, однако, он хотел объяснить, что он намерен платить за квартиру, но старуха не дала договорить ему.
     - Чего пришел? Каку надо болячку? Скобленое твое рыло! Вот дай срок, хозяин придет, он тебе покажет место. Не нужно мне твоих денег поганых. Легко ли, не видали! Табачищем дом загадит, да деньгами платить хочет. Эку болячку не видали! Расстрели тебе в животы сердце!..-пронзительно кричала она, перебивая Оленина.
     "Видно, Ванюша прав! - подумал Оленин. - Татарин благороднее",- и, провожаемый бранью бабуки Улитки, вышел из хаты. В то время как он выходил, Марьяна, как была, в одной розовой рубахе, но уже до самых глаз повязанная белым платком, неожиданно шмыгнула мимо его из сеней. Быстро постукивая по сходцам босыми ногами, она сбежала с крыльца, приостановилась, порывисто оглянулась смеющимися глазами на молодого человека и скрылась за углом хаты.
     Твердая, молодая походка, дикий взгляд блестящих глаз из-под белого платка и стройность сильного сложения красавицы еще сильнее поразили теперь Оленина. "Должно быть, она",- подумал он. И еще менее думая о квартире и все оглядываясь на Марьянку, он подошел к Ванюше.
     - Вишь, и девка такая же дикая,- сказал Ванюша, еще возившийся у повозки, но несколько развеселившийся,- ровно кобылка табунная! Лафам [Женщина! (от франц. la femme).] - прибавил он громким и торжественным голосом и захохотал. XI
     Ввечеру хозяин вернулся с рыбной ловли и, узнав, что ему будут платить за квартиру, усмирил свою бабу и удовлетворил требованиям Ванюши.
     На новой квартире все устроилось. Хозяева перешли в теплую, а юнкеру за три монета в месяц отдали холодную хату. Оленин поел и заснул. Проснувшись перед вечером, он умылся, обчистился, пообедал и, закурив папироску, сел у окна, выходившего на улицу. Жар свалил. Косая тень хаты с вырезным князьком стлалась через пыльную улицу, загибаясь даже на низу другого дома. Камышовая крутая крыша противоположного дома блестела в лучах спускающегося солнца. Воздух свежел. В станице было тихо. Солдаты разместились и попритихли. Стадо еще не пригоняли, и народ еще не возвращался с работ.
     Квартира Оленина была почти на краю станицы. Изредка где-то далеко за Тереком, в тех местах, из которых пришел Оленин, раздавались глухие выстрелы,- в Чечне или на Кумыцкой плоскости. Оленину было очень хорошо после трехмесячной бивачной жизни. На умытом лице он чувствовал свежесть, на сильном теле - непривычную после похода чистоту, во всех отдохнувших членах - спокойствие и силу. В душе у него тоже было свежо и ясно. Он вспоминал поход, миновавшую опасность. Вспоминал, что в опасности он вел себя хорошо, что он не хуже других и принят в товарищество храбрых кавказцев. Московские воспоминания уж были бог знает где. Старая жизнь была стерта, и началась новая, совсем новая жизнь, в которой еще не было ошибок. Он мог здесь, как новый человек между новыми людьми, заслужить новое, хорошее о себе мнение. Он испытывал молодое чувство беспричинной радости жизни и, посматривая то в окно на мальчишек, гонявших кубари в тени около дома, то в свою новую прибранную квартирку, думал о том, как он приятно устроится в этой новой для .него станичной жизни. Посматривал он еще на горы и небо, и ко всем его воспоминаниям и мечтам примешивалось строгое чувство величавой природы. Жизнь его началась не так, как он ожидал, уезжая из Москвы, но неожиданно хорошо. Горы, горы, горы чуялись во всем, что он думал и чувствовал.
     - Сучку поцеловал! кувшин облизал! Дядя Ерошка сучку поцеловал! - закричали вдруг казачата, гонявшие кубари под окном, обращаясь к проулку. - Сучку поцеловал! Кинжал пропил! - кричали мальчишки, теснясь и отступая.
     Крики эти обращались к дяде Ерошке, который с ружьем за плечами и фазанами за поясом возвращался с охоты.
     - Мой грех, ребята! мой грех! - приговаривал он, бойко размахивая руками и поглядывая в окна хат по обе стороны улицы. - Сучку пропил, мой грех! - повторил он, видимо сердясь, но притворяясь, что ему все равно.
     Оленина удивило обращение мальчишек с старым охотником, а еще более поразило выразительное, умное лицо и сила сложения человека, которого называли дядей Ерошкой.
     - Дедушка! казак! - обратился он к нему. - Подойди-ка сюда.
     Старик взглянул в окно и остановился.
     - Здравствуй, добрый человек,- сказал он, приподнимая над коротко обстриженною головой свою шапочку.
     - Здравствуй, добрый человек,- отвечал Оленин. - Что это тебе мальчишки кричат? Дядя Ерошка подошел к окну.
     - А дразнят меня, старика. Это ничего. Я люблю. Пускай радуются над дядей,- сказал он с теми твердыми и певучими интонациями, с которыми говорят старые и почтенные люди. - Ты начальник армейских, что ли?
     - Нет, я юнкер. А где это фазанов убил? - спросил Оленин.
     - В лесу три курочки замордовал,- отвечал старик, поворачивая к окну свою широкую спину, на которой заткнутые головками за поясом, пятная кровью черкеску, висели три фазанки. - Али ты не видывал? - спросил он. - Коли хочешь, возьми себе парочку. Ha! - И он подал в окно двух фазанов. - А что, ты охотник? - спросил он.
     - Охотник. Я в походе сам убил четырех.
     - Четырех? Много! - насмешливо сказал старик. - А пьяница ты? Чихирь пьешь?
     - Отчего ж? и выпить люблю.
     - Э, да ты, я вижу, молодец! Мы с тобой кунаки будем,- сказал дядя Ерошка.
     - Заходи,- сказал Оленин. - Вот и чихирю выпьем.
     - И то зайти,- сказал старик. - Фазанов-то возьми. По лицу старика видно было, что юнкер понравился ему, и он сейчас понял, что у юнкера можно даром выпить и потому можно подарить ему пару фазанов.
     Через несколько минут в дверях хаты показалась фигура дяди Ерошки. Тут только Оленин заметил всю громадность и силу сложения этого человека, несмотря на то, что красно-коричневое лицо его с совершенно белою окладистою бородой было все изрыто старческими, могучими, трудовыми морщинами. Мышцы ног, рук и плеч были так полны и бочковаты, как бывают только у молодого человека. На голове его из-под коротких волос видны были глубокие зажившие шрамы. Жилистая толстая шея была, как у быка, покрыта клетчатыми складками. Корявые руки были сбиты и исцарапаны. Он легко и ловко перешагнул через порог, освободился от ружья, поставил его в угол, быстрым взглядом окинул и оценил сложенные в хате пожитки и вывернутыми ногами в поршнях, не топая, вышел на средину комнаты. С ним вместе проник в комнату сильный, но не неприятный смешанный запах чихирю, водки, пороху и запекшейся крови.
     Дядя Ерошка поклонился образам, расправил бороду и, подойдя к Оленину, подал ему свою черную толстую руку.
     - Кошкильды! - сказал он. - Это по-татарски значит; здравия желаем, мир вам, по-ихнему.
     - Кошкильды! Я знаю,- отвечал Оленин, подавая ему руку.
     - Э, не знаешь, не знаешь порядков! Дурак! - сказал дядя Ерошка, укоризненно качая головой. - Коли тебе кошкилъды говорят, ты скажи алла рази бо сун, спаси бог. Так-то, отец мой, а не кошкилъды. Я тебя всему научу. Так-то был у нас Илья Мосеич, ваш, русский, так мы с ним кунаки были. Молодец был. Пьяница, вор, охотник, уж какой охотник! Я его всему научил.
     - Чему ж ты меня научишь? - спросил Оленин, все более и более заинтересовываясь стариком.
     - На охоту тебя поведу, рыбу ловить научу, чеченцев покажу, душеньку хочешь, и ту доставлю. Вот я какой человек. Я шутник! - И старик засмеялся. - Я сяду, отец мой, я устал. Карга? - прибавил он вопросительно.
     - А карга что значит? - спросил Оленин.
     - А это значит: хорошо, по-грузински. А я так говорю; поговорка моя, слово любимое: карга; карга, так и говорю, значит шутю. Да что, отец мой, чихирю-то вели поднесть. Солдат, драбант есть у тебя? Есть? Иван! - закричал старик. - Ведь у вас что ни солдат, то Иван. Твой Иван, что ли?
     - И то, Иван. Ванюша! Возьми, пожалуйста, у хозяев чихиря и принеси сюда!
     - Все одно, что Ванюша, что Иван. Отчего у вас, у солдат, все Иваны? Иван! - повторил старик. - Ты спроси, батюшка, из начатой бочки. У них первый чихирь в станице. Да больше тридцати копеек за осьмуху смотри не давай, а то она, ведьма, рада... Наш народ анафемский, глупый род,- продолжал дядя Ерошка доверчивым тоном, когда Ванюша вышел,- они вас не за людей считают. Ты для них хуже татарина. Мирские, мол, русские. А по-моему, хошь ты и солдат, а все человек, тоже душу в себе имеешь. Так ли я сужу? Илья Мосеич солдат был, а какой золото человек был! Так ли, отец мой? За то-то меня наши и не любят; а мне все равно. Я человек веселый, я всех люблю, я, Ерошка! Так-то, отец мой!
     И старик ласково потрепал по плечу молодого человека.
    XII
     Ванюша, между тем успевший уладить свое хозяйство и даже обрившийся у ротного цирюльника и выпустивший панталоны из сапог в знак того, что рота стоит на просторных квартирах, находился в самом хорошем расположении духа. Он внимательно, но недоброжелательно смотрел на Ерошку, как на дикого невиданного зверя, покачал головой на запачканный им пол и, взяв из-под лавки две пустые бутылки, отправился к хозяевам.
     - Здравствуйте, любезненькие,- сказал он, решившись быть особенно кротким. - Барин велел чихирю купить; налейте, добряшки.
     Старуха ничего не ответила. Девка, стоя перед маленьким татарским зеркальцем, убирала платком голову; она молча оглянулась на Ванюшу.


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ]

/ Полные произведения / Толстой Л.Н. / Казаки


Смотрите также по произведению "Казаки":


2003-2020 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis