Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Довлатов С. / Заповедник

Заповедник [6/6]

  Скачать полное произведение

    - А я и так все знаю. Ваша супруга изменила Родине.
     - Увы, - говорю.
     - И теперь уезжает на Запад.
     - Похоже на то.
     - А вы остаетесь?
     - Да, я остаюсь. Вы же знаете...
     - И будете продолжать работу?
     - Конечно. Если не уволят...
     - А правда, что в Израиле живут одни евреи?.. Слушайте, вам плохо?! Дать воды?
     - Вода тут не поможет. Как насчет денег?
     - Только почему из сейфа? У меня есть свои...
     Я хотел поцеловать Галину, но сдержался. Реакция могла быть неожиданной.
     Я сел на велосипед и поехал к монастырю. День был теплый, но облачный. Тени деревьев едва выделялись на сером асфальте. По обочине шоссе брели туристы. Среди них попадались одетые в непромокаемые куртки.
     Я устремился к песчаному склону. Руль приходилось удерживать с трудом. Мимо проносились обесцвеченные серым налетом валуны...
     Контору УВД мне показали сразу.
     - Следующий дом за почтой, - махнула рукой уборщица из "Лукоморья", - видишь, флаг на крыше?..
     Я поехал дальше.
     Двери почтового отделения были распахнуты. Здесь же помещались кабины двух междугородных телефонов. Один из них был занят. Блондинка с толстыми ногами, жестикулируя, выкрикивала:
     - Татуся, слышишь?! Ехать не советую... Погода на четыре с минусом... А главное, тут абсолютно нету мужиков... Але! Ты слышишь?! Многие девушки уезжают, так и не отдохнув...
     Я затормозил и прислушался. Мысленно достал авторучку...
     Казалось бы, все так ужасно, но я еще жив. И, может быть, последней умирает в человеке - низость. Способность реагировать на крашеных блондинок и тяготение к перу...
     На крыльце управления мне попался Гурьянов. Мы почти столкнулись, и деться ему было некуда.
     В университете Гурьянова называли - Леня-Стук. Главной его обязанностью была слежка за иностранцами.
     Кроме того, Гурьянов славился вопиющим невежеством. Как-то раз его экзаменовал профессор Бялый. Достались Гурьянову "Повести Белкина".
     Леня попытался уйти в более широкую тему. Заговорил о царском режиме.
     Но экзаменатор спросил:
     - Вы читали "Повести Белкина"?
     - Как-то не довелось, - ответил Леня. - Вы рекомендуете?
     - Да, - сдержался Бялый, - я вам настоятельно рекомендую прочесть эту книгу...
     Леня явился к Вялому через месяц и говорит:
     - Прочел. Спасибо. Многое понравилось.
     - Что же вам понравилось? - заинтересовался Бялый.
     Леня напрягся, вспомнил и ответил:
     - Повесть "Домбровский"...
     И вот мы столкнулись на крыльце чека. Сначала он немного растерялся. Даже хотел не поздороваться. Сделал какое-то порывистое движение. Однако разминуться на крыльце было трудно. И он сказал:
     - Ну, здравствуй, здравствуй... Тебя Беляев ждет...
     Он захотел показать, что все нормально. Как будто мы столкнулись в поликлинике, а не в гестапо.
     Я спросил:
     - Он - твой начальник?
     - Кто?
     - Беляев... Или подчиненный?
     - Не иронизируй, - сказал Гурьянов.
     В голосе его звучали строгие руководящие нотки.
     - И помни. КГБ сейчас - наиболее прогрессивная организация. Наиболее реальная сила в государстве. И кстати, наиболее гуманная... Если бы ты знал, какие это люди!..
     - Сейчас узнаю, - говорю.
     - Ты чересчур инфантилен, - сказал Гурьянов, - это может плохо кончиться...
     Каково мне было выслушивать это с похмелья! Я обогнул его, повернулся и говорю:
     - А ты - дерьмо, Гурьяныч! Дерьмо, невежда и подлец! И вечно будешь подлецом, даже если тебя назначат старшим лейтенантом... Знаешь, почему ты стучишь? Потому что тебя не любят женщины...
     Гурьянов, пятясь, отступил. Он-то выбирал между равнодушием и превосходством, а дело кончилось грубостью.
     Я же почувствовал громадное облегчение. И вообще, что может быть прекраснее неожиданного освобождения речи?!
     К оскорблениям Гурьянов не подготовился. А потому заговорил естественным человеческим тоном:
     - Унизить товарища - самое легкое... Ты же не знаешь, как это все получилось...
     Он перешел на звучный шепот:
     - Я чуть не загремел по малолетству. Органы меня фактически спасли. Бумагу дали в университет. Теперь прописку обещают. Ведь я же сам из Кулунды... Ты в Кулунде бывал? Удовольствие ниже среднего...
     - А, - говорю, - тогда понятно... Кулунда все меняет...
     Вечно я слушаю излияния каких-то монстров. Значит, есть во мне что-то, располагающее к безумию...
     - Прощай, Гурьян, неси свой тяжкий крест...
     Я нажал симпатичную розовую кнопку. Мне отворила постная, неопределенного возраста, дама. Беззвучно пропустила меня в следующую комнату.
     Я увидел сейф, изображение Дзержинского, коричневые портьеры. Такие же, как в ресторане. Настолько, что меня слегка затошнило.
     Я опустился в кресло, достал сигареты. Минуту или две просидел в одиночестве. Затем одна из портьер шевельнулась. Оттуда выступил мужчина лет тридцати шести и с глубокой укоризной произнес:
     - Разве я предложил вам сесть?
     Я встал.
     - Садитесь.
     Я сел.
     Мужчина выговорил с еще большей горечью:
     - Разве я предложил вам закурить?
     Я потянулся к урне, но расслышал:
     - Курите...
     Затем он сел и уставился на меня долгим, грустным, почти трагическим взглядом. Его улыбка выражала несовершенство мира и тяжелое бремя ответственности за чужие грехи. Лицо тем не менее оставалось заурядным, как бельевая пуговица.
     Портрет над его головой казался более одушевленным. (Лишь к середине беседы я вдруг понял, что это не Дзержинский, а Макаренко).
     Наконец он сказал:
     - Догадываешься, зачем я тебя пригласил? Не догадываешься? Отлично. Задавай вопросы. Четко, по-военному. Зачем ты, Беляев, меня пригласил? И я тебе отвечу. Так же четко, по-военному: не знаю. Понятия не имею. Чувствую - плохо. Чувствую - оступился парень. Не туда завела его кривая дорожка... Веришь ли, ночами просыпаюсь. Томка, говорю супруге, хороший парень оступился. Надо бы помочь... А Томка у меня гуманная. Кричит: Виталик, помоги. Проделай воспитательную работу. Обидно, парень - наш. Нутро здоровое. Не прибегай к суровым методам воздействия. Ведь органы не только лишь карают. Органы воспитывают... А я кричу: международная обстановка сложная. Капиталистическое окружение сказывается. Парень далеко зашел. Сотрудничает в этом... ну... "Континентале". Типа радио "Свобода"... Литературным власовцем заделался не хуже Солженицына. Да еще и загудел по-черному с Валерой-мудозвоном... Ну, кинула жена ему подлянку, собралась в Израиль... Так что, гудеть до посинения?.. Короче, я в растерянности...
     Беляев говорил еще минут пятнадцать. В глазах его, клянусь, блестели слезы...
     Затем он покосился на дверь и вытащил стаканы:
     - Давай слегка расслабимся. Тебе не вредно... если в меру...
     Водка у него была теплая. Закусили мы печеньем "Новость".
     Отрывисто и резко звякнул телефон.
     - Майор Беляев слушает... В четыре тридцать? Буду... И передайте, чтоб менты не лезли в это дело... Он повернулся ко мне:
     - На чем мы остановились?.. Думаешь, органы не замечают всего этого бардака? Органы все замечают получше академика Сахарова. Но где реальный выход? В чем? В реставрации капитализма?.. Допустим, почитал я ваш хваленый самиздат. Дерьма не меньше, чем в журнале "Знамя". Только все перевернуто. Где белое, там черное, где черное, там белое... Вот, например, проблема сельского хозяйства. Допустим, можно взять и отменить колхозы. Раздать крестьянам землю и тому подобное. Но ты сперва узнай, что думают крестьяне? Хотят ли эту землю получить?.. Да на хрена им эта блядская земля!? Поинтересуйся у того же Валеры-мудозвона. Обойди наши деревни вокруг заповедника. Один дед Тимоха помнит, как лошадей запрягают. Когда что сеять - позабыли. Простого хлеба испечь не могут... Да любой крестьянин эту землю враз на чекушку махнет. Не говоря о полбанке...
     Беляев вытащил стаканы и уже не прятал. Он порозовел. Мысль его стремительно развивалась в диссидентском направлении.
     Дважды звонил телефон. Беляев нажал кнопку селектора:
     - Валерия Яновна! Не соединяйте...
     Он заговорил поспешно, темпераментно и зло:
     - Желаешь знать, откуда придет хана советской власти? Я тебе скажу. Хана придет от водки. Сейчас, я думаю, процентов шестьдесят трудящихся надирается к вечеру. И показатели растут. Наступит день, когда упьются все без исключения. От рядового до маршала Гречко. От работяги до министра тяжелой промышленности. Все, кроме пары-тройки женщин, детей и, возможно, евреев. Чего для построения коммунизма будет явно недостаточно... И вся карусель остановится. Заводы, фабрики, машинно-тракторные станции... А дальше - придет новое татаро-монгольское иго. Только на этот раз - с Запада. Во главе с товарищем Киссинджером...
     Беляев посмотрел на часы:
     - Ты, я знаю, в Ленинград собрался. Мой тебе совет - не возникай. Культурно выражаясь - не чирикай. Органы воспитывают, воспитывают, но могут и покарать. А досье у тебя посильнее, чем "Фауст" Гете. Материала хватит лет на сорок... И помни, уголовное дело - это тебе не брюки с рантом. Уголовное дело шьется в пять минут. Раз - и ты уже на стройках коммунизма... Так что веди себя потише... И еще, к вопросу пьянки. Пей, но в меру, делай интервалы. И не путайся ты с этим чеканутым Марковым. Валера местный, его не тронут. А у тебя - жена на Западе. К тому же опусы в белогвардейской прессе. Выступлений - полное досье. Смотри, заделают тебе козу... Короче, пей с оглядкой. А теперь давай на посошок...
     Мы снова выпили.
     - Идите, - перешел на "вы" майор.
     - Спасибо, - говорю.
     Это было единственное слово, которое я выговорил за полчаса.
     Беляев усмехнулся:
     - Беседа состоялась на высоком идейно-политическом уровне.
     Уже в дверях он шепотом прибавил:
     - И еще, как говорится - не для протокола. Я бы на твоем месте рванул отсюда, пока выпускают. Воссоединился с женой - и привет... У меня-то шансов никаких. С моей рязанской будкой не пропустят... А тебе - советую. Подумай. Это между нами, строго конфиденциально...
     Я пожал ему руку, кивнул хмурой даме и вышел на залитую солнцем улицу.
     Я шел и думал - мир охвачен безумием. Безумие становится нормой. Норма вызывает ощущение чуда...
     Я оставил велосипед на почте. Сказал - для Люды из Березина. Пешком забрался в гору. И наконец, дождавшись рейсового автобуса, поехал в Ленинград.
     В дороге я заснул и проснулся с ужасной головной болью...
     Ленинград начинается постепенно, с обесцвеченной зелени, гулких трамваев, мрачноватых кирпичных домов. В утреннем свете едва различимы дрожащие неоновые буквы. Безликая толпа радует вас своим невниманием.
     Через минуту вы уже снова горожанин. И только песок в сандалиях напоминает о деревенском лете...
     Головная боль не дала мне привычно обрадоваться ленинградской сутолоке, речному ветру и ясности каменных улиц. Чего стоят одни лишь тротуары после надоевших холмов...
     Я вышел из автобуса на площади Мира. Затем остановил такси и через пятнадцать минут был дома.
     Дверь мне отворила незнакомая смеющаяся женщина в тельняшке:
     - Вы от Шахновичей? Вас послали за кофеваркой?
     - Нет, - сказал я.
     - Ваша фамилия - Азарх?
     - Я Танин муж, - говорю...
     Вышла Таня с коричневым полотенцем на голове. Появилась дочка, бледная, с испуганными глазами. Сказала:
     - А, это папа...
     Дом был наполнен таинственными личностями. Из всех присутствующих я узнал только музыковеда Лазарева, да еще фарцовщика Белугу.
     В квартире было шумно. Незнакомый лысый человек беседовал по телефону. Он то и дело повторял:
     - Это практического значения не имеет...
     Все по очереди заговаривали с Таней. Худой, бородатый старик почти кричал:
     - Надеюсь, господа, тут все свои?! Так что позвольте мне забыть о конспирации. Я должен передать кое-что Александру Исаевичу Солженицыну...
     Дальнейшее старик отчеканил хорошо поставленным голосом:
     - Я разрешаю Солженицыну опубликовать без купюр мою фронтовую поэму "Люська". Причитающийся мне гонорар я отдаю в фонд Солженицына. Упоминать при этом мою настоящую фамилию категорически запрещается. Мой псевдоним - Андрей Колымский!..
     На столах и подоконниках громоздились бутылки. Заметно пьяных не было. Всех связывало что-то общее, хотя здесь присутствовали не только евреи. Кто-то собирал неведомые подписи, размахивая зеленым блокнотом.
     На кухне в ряд стояли чемоданы. Это были одинаковые новые чемоданы с металлическими замками. Они вызывали у меня чувство безнадежности... На кровати валялась гитара...
     В разговорах мелькали слова: "овир", "хиас", "берлинский рейс", "таможенная декларация",..
     Я чувствовал себя абсолютно лишним. И даже обрадовался, когда незнакомая женщина поручила мне спуститься за чаем.
     Перед этим я выпил, и мне стало легче. О вреде спиртного написаны десятки книг. О пользе его - ни единой брошюры. Мне кажется, зря...
     Прошло несколько часов. Таня упаковывала забытый фотоаппарат. Маша дарила на память гостям черноморские камешки.
     Они несколько раз подходили ко мне. Мы произносили какие-то бессмысленные слова:
     - Не скучай, пиши... Все будет хорошо...
     Я знал - кошмар начнется завтра. И еще подумал - зато мне достанется выпивка... Маша сказала;
     - А нам выдали доллары. Хочешь посмотреть?
     Я сказал:
     - Хочу...
     Потом обсуждалось какое-то сообщение израильского радио.
     Люди приходили, уходили. Таня записывала адреса и поручения...
     Не обошлось и без скандала. Лысый парень напился и выкрикнул:
     - Ну что, бежите с тонущего корабля!?
     Но ему возразили:
     - Значит, корабль тонет? И это мы слышим от члена партии?!
     - Я - беспартийный, - реагировал скандалист, - мне обидно, что выпускают только евреев!
     - Разве ты не еврей?
     - Еврей, - ответил лысый...
     Я выбрал момент и сказал:
     - Таня, будешь в Америке, разыщи Карла Проффера. Он собирался издать мою книгу.
     - Сказать, чтобы издавал?
     - И побыстрее.
     Терять мне нечего.
     - Я тебе все напишу между строк...
     Тут Лазарев сказал, что уже - шесть. Надо было ехать в аэропорт. Мы заказали несколько такси, сели и доехали почти одновременно.
     Таня и Маша сразу ушли за барьер - оформлять декларации. Мы бродили по залам. Кто-то захватил из дома бутылку водки.
     Белуга подошел ко мне и говорит;
     - Молодец, что не падаешь духом.
     Я ответил:
     - Этого еще не хватало! Женюсь по новой и заделаю кучу ребятишек.
     Белуга удивился и покачал головой...
     Таня раза четыре подходила к барьеру. Передавала мне вещи, задержанные таможней. В том числе: янтарные бусы, мою армейскую фотографию и роман Гладилина с дарственной надписью.
     То, что вернули фотокарточку, очень рассердило Мишу Лазарева. Он сказал:
     - Это что за фокусы?! Где справедливость? Ему возразил Белуга;
     - Будь справедливость, тогда зачем и уезжать?!..
     Я снова выбрал момент и говорю Тане:
     - Как ты думаешь, мы еще увидимся?
     - Да, я уверена. Совершенно уверена.
     - Тогда я, может, поверю, что Бог - есть.
     - Мы увидимся. Бог есть...
     Мне бы хотелось ей верить. Я готов был поверить... Но почему я должен верить ей именно сейчас? Я же не верил, когда она говорила, что Альберто Моравиа - хороший писатель...
     Затем мы все поднялись на какой-то балкон. Смотрели, как Таня и Маша заходят в автобус.
     Время остановилось. Эти несколько секунд я ощутил как черту между прошлым и будущим.
     Автобус тронулся.
     Теперь можно было ехать домой, не прощаясь...
     Одиннадцать дней я пьянствовал в запертой квартире. Трижды спускался за дополнительной выпивкой. Если мне звонили по телефону, отвечал:
     - Не могу говорить...
     Отключить телефон не хватало решимости. Вечно я чего-то жду...
     На четвертый день пришла милиция. Утром в дверь постучали, хотя звонок работал. К счастью, была наброшена цепочка. В дверном проеме блеснул лакированный козырек. Раздалось уверенное, нетерпеливое покашливание.
     Я не боялся милиции. Просто не мог разговаривать с властями. Один мой вид чего стоил... Я спросил:
     - В чем дело? Предъявите ордер... Существует закон о неприкосновенности жилища...
     Милиционер с угрозой выговорил:
     - Ордер не проблема.
     И сразу же ушел. А я вернулся к моим бутылкам. В любой из них таились чудеса...
     Прошло двадцать минут. Что-то заставило меня посмотреть в окно. Через двор шагал наряд милиции. По-моему, их было человек десять.
     Я слышал их тяжелые шаги на лестнице. Потом они звонили, резко и нетерпеливо.
     Я не реагировал.
     Что они могли сделать? Взломать старинную петербургскую дверь? На шум сбежалась бы вся улица Рубинштейна...
     Милиционеры топтались на площадке около часа. Один из них прокричал в замочную скважину:
     - Дайте разъяснения по нижеперечисленным статьям Уголовного кодекса. Притонодержательство, тунеядство, неповиновение властям...
     Статей было так много, что я решил об этом не думать.
     Милиционеры все не уходили. Кто-то из них оказался хорошим психологом. Он постучал в дверь и крикнул:
     - Можно попросить стакан холодной воды?!
     Видимо, рассчитывал на мою сентиментальность. Или на чудодейственную силу абсурда...
     Я не реагировал.
     Наконец милиционеры сунули под дверь листок бумаги и ушли. Я видел, как они пересекают двор. На этот раз я их пересчитал. Шесть козырьков поблескивали на солнце.
     Бумага оказалась повесткой, которую я разглядывал минуты три. В конце говорилось: "Явка обязательна". Фамилии следователя - не было. Названия дела, по которому меня вызывали - тоже. Не было даже указано, кто я: свидетель, ответчик или пострадавший. Не было даже номера комнаты. Только - время и дата.
     Я знал, что такие повестки недействительны. Меня научил этому Игорь Ефимов. И я кинул повестку в мусорный бак...
     Милиция затем приходила еще раза четыре. И я всегда узнавал об этом заранее. Меня предупреждал алкоголик Смирнов.
     Гена Смирнов был опустившимся журналистом. Он жил напротив моего дома. Целыми днями пил у окна шартрез. И с любопытством поглядывал на улицу.
     А я жил в глубине двора на пятом этаже без лифта. От ворот до нашего подъезда было метров сто.
     Если во двор заходил наряд милиции, Смирнов отодвигал бутылку. Он звонил мне по телефону и четко выговаривал единственную фразу:
     - Бляди идут!
     После чего я лишний раз осматривал засовы и уходил на кухню. Подальше от входных дверей.
     Когда милиция удалялась, я выглядывал из-за портьеры. В далеком окне напротив маячил Смирнов. Он салютовал мне бутылкой...
     На одиннадцатые сутки у меня появились галлюцинации. Это были не черти, а примитивные кошки. Белые и серые, несколько штук.
     Затем на меня пролился дождь из червячков. На животе образовались розовые пятна. Кожа на ладонях стала шелушиться.
     Выпивка кончилась. Деньги кончились. Передвигаться и действовать не было сил.
     Что мне оставалось делать? Лечь в постель, укрыться с головой и ждать. Рано или поздно все это должно было кончиться. Сердце у меня здоровое. Ведь протащило же оно меня через сотню запоев.
     Мотор хороший. Жаль, что нету тормозов. Останавливаюсь я только в кювете...
     Я укрылся с головой и затих. В ногах у меня копошились таинственные, липкие гады. Во мраке звенели непонятные бубенчики.
     По одеялу строем маршировали цифры и буквы. Временами из них составлялись короткие предложения. Один раз я прочел:
     "Непоправима только смерть!.."
     Не такая уж глупая мысль, если вдуматься...
     И в этот момент зазвонил телефон. Я сразу понял, кто это. Я знал, что это - Таня. Знал и все.
     Я поднял трубку. Из хаоса выплыл спокойный Танин голос:
     - Привет! Мы в Австрии. У нас все хорошо... Ты выпил?
     Я рассердился:
     - Да за кого ты меня принимаешь?!..
     - Нас встретили. Тут много знакомых. Все тебе кланяются...
     Я стоял босой у телефона и молчал. За окном грохотал перфоратор. В зеркале отражалось старое пальто.
     Я только спросил:
     - Мы еще встретимся?
     - Да... Если ты нас любишь...
     Я даже не спросил - где мы встретимся? Это не имело значения. Может быть, в раю. Потому что рай - это и есть место встречи. И больше ничего. Камера общего типа, где можно встретить близкого человека...
     Вдруг я увидел мир как единое целое. Все происходило одновременно. Все совершалось на моих глазах...
     Моя жена сказала:
     - Да, если ты нас любишь...
     - При чем тут любовь? - спросил я. Затем добавил:
     - Любовь - это для молодежи. Для военнослужащих и спортсменов... А тут все гораздо сложнее. Тут уже не любовь, а судьба...
     Потом что-то щелкнуло, и все затихло. Теперь надо было уснуть в пустой и душной комнате...
     Июнь 1983 года
     Нью-Йорк


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ]

/ Полные произведения / Довлатов С. / Заповедник


2003-2021 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis