Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Довлатов С. / Заповедник

Заповедник [2/6]

  Скачать полное произведение

    Я пересек деревню, вернулся. Помедлил возле одного из домов. Хлопнула дверь, и на крыльце появился мужчина в застиранной железнодорожной гимнастерке.
     Я поинтересовался, как найти Сорокина.
     - Толик меня зовут, - сказал он.
     Я представился и еще раз объяснил, что мне нужен Сорокин.
     - А где он живет? - спросил Толик.
     - В деревне Сосново.
     - Так это Сосново и есть.
     - Я знаю. Как же мне его найти?
     - Тимоху, что ли, Сорокина?
     - Его зовут Михал Иваныч.
     - Тимоха помер год назад. Замерз поддавши...
     - Мне бы Сорокина разыскать.
     - Видно, мало поддал. А то бы выжил...
     - Мне бы Сорокина...
     - Не Мишку случайно?
     - Его зовут Михал Иваныч.
     - Так это Мишка и есть. Долихи зять. Знаете Долиху, криво повязанную?
     - Я приезжий.
     - Не с Опочки?
     - Из Ленинграда.
     - А, знаю, слышал...
     - Так как бы Михал Иваныча разыскать?
     - Мишку-то?
     - Вот именно.
     Толик откровенно и деловито помочился с крыльца, Затем приоткрыл дверь и скомандовал:
     - Але! Раздолбай Иваныч! К тебе пришли.
     И, подмигнув, добавил:
     - С милиции, за алиментами...
     Тотчас высунулась багровая рожа, щедро украшенная синими глазами:
     - Это... Кому?.. Вы насчет ружья?
     - Мне говорили, у вас сдается комната.
     На лице Михал Иваныча выразилось сильнейшее замешательство. Впоследствии я убедился, что это - его обычная реакция на любое, самое безобидное заявление.
     - Комнату?.. Это... Зачем?
     - Я работаю в заповеднике. Хочу снять комнату. Временно. До осени. Есть у вас лишняя комната?
     - Дом-то маткин. На мать записан. А матка во Пскове. У ей ноги распухши...
     - То есть, вы комнату не сдаете?
     - Прошлый год евреи жили. Худого не скажу, люди культурные... Ни тебе политуры, ни одеколона... А только - белое, красное и пиво... Лично я евреев уважаю.
     - Они Христа распяли, - вмешался Толик.
     - Так это когда было! - закричал Михал Иваныч. - Это еще до революции было...
     - Комнату, - говорю, - сдаете или нет?
     - Проводи человека, - распорядился Толик, застегивая ширинку.
     Мы шли втроем по деревенской улице. У изгороди стояла тетка в мужском пиджаке с орденом Красной Звезды на лацкане.
     - Зин, одолжи пятерочку! - выкрикнул Михал Иваныч.
     Тетка отмахнулась.
     - Угоришь с вина... Слыхал, постановление вышло? Всех алкашей повесить на тросу!..
     - Куда?! - расхохотался Михал Иваныч, - Железа не хватит. Всей нашей металлургии придет хана...
     Потом добавил:
     - Вот курва старая. Ты у меня еще дров попросишь... Я в лесничестве работаю - дружбист!
     - Кто? - не понял я.
     - Бензопила у меня... "Дружба"... Хуяк - и червонец в кармане.
     - Дружбист, - ворчала тетка, - с винищем дружишь... До смерти не опейся...
     - Трудно, - как будто даже посетовал Михал Иваныч.
     Это был широкоплечий, статный человек. Даже рваная, грязная одежда не могла его по-настоящему изуродовать. Бурое лицо, худые мощные ключицы под распахнутой сорочкой, упругий, четкий шаг... Я невольно им любовался...
     Дом Михал Иваныча производил страшное впечатление. На фоне облаков чернела покосившаяся антенна. Крыша местами провалилась, оголив неровные темные балки. Стены были небрежно обиты фанерой. Треснувшие стекла - заклеены газетной бумагой. Из бесчисленных щелей торчала грязная пакля.
     В комнате хозяина стоял запах прокисшей еды. Над столом я увидел цветной портрет Мао из "Огонька". Рядом широко улыбался Гагарин. В раковине с черными кругами отбитой эмали плавали макароны. Ходики стояли. Утюг, заменявший гирю, касался пола.
     Две кошки геральдического вида - угольно-черная и розовато-белая - жеманно фланировали по столу, огибая тарелки. Хозяин шуганул их подвернувшимся валенком. Звякнули осколки. Кошки с безумным ревом перелетели в темный угол.
     Соседняя комната выглядела еще безобразнее. Середина потолка угрожающе нависала. Две металлические кровати были завалены тряпьем и смердящими овчинами. Повсюду белели окурки и яичная скорлупа.
     Откровенно говоря, я немного растерялся. Сказать бы честно: "Мне это не подходит..." Но, очевидно, я все-таки интеллигент. И я произнес нечто лирическое:
     - Окна выходят на юг?
     - На самый, самый юг, - поддакнул Толик. За окном я увидел полуразрушенную баню.
     - Главное, - сказал я, - вход отдельный.
     - Ход отдельный, - согласился Михал Иваныч, - только заколоченный.
     - А, - говорю, - жаль.
     - Эйн момент, - сказал хозяин, разбежался и вышиб дверь ногой.
     - Сколько платить?
     - А нисколько.
     - То есть, как? - спрашиваю.
     - А вот так. Неси шесть бутылок отравы, и площадь за тобой.
     - Нельзя ли договориться более конкретно? Скажем, двадцать рублей вас устраивает?
     Хозяин задумался:
     - Это сколько будет?
     - Я же говорю - двадцать рублей.
     - А если на кир перевести? По рупь четыре?
     - Девятнадцать бутылок "Розового крепкого". Пачка "Беломора". Два коробка спичек, - отчеканил Толик.
     - И два рубля - подъемных, - уточнил Михал Иваныч.
     Я вынул деньги.
     - Туалет осмотреть желаете?
     - Потом, - говорю. - Значит, условились? Где вы оставляете ключ?
     - Нет ключа, - сказал Михал Иваныч, - потерян. Да ты не уходи, мы сбегаем.
     - У меня дела на турбазе. В следующий раз...
     - Как знаешь. Я на турбазу вечером зайду. Надо Лизке поджопник дать.
     - Кто это - Лизка? - спрашиваю.
     - Баба моя. В смысле - жена. На турбазе сестрой-хозяйкой работает. Мы с ей разошедши.
     - Так что же вы, бить ее собираетесь?
     - Кому?.. Ее повесить мало, да неохота связываться. Ружье у меня отобрать хотели, вроде я грозился ее застрелить... Я думал, ты насчет ружья...
     - Патронов жалко на ее, - вмешался Толик.
     - Не говори, - согласился Михал Иваныч, - я ведь и руками задушу, если надо... Зимой ее встречаю, то да се, по-хорошему... Кричит: "Ой, Мишенька, не буду, ой, пусти..." Майор Джафаров вызывает и говорит:
     "Твоя фамилия?"
     А я ему:
     "Манда кобылья..."
     Пятнадцать суток дали, без курева, без ничего... А нам-то хули?.. Сидеть - не работать... Лизка бумагу прокурору написала, сажайте, мол, а то убьет... Чего ее убивать-то?..
     - Визгу не оберешься, - согласился Толик. И добавил:
     - Ну, пошли! А то закроют сельский маг...
     Друзья направились в микрорайон, жизнелюбивые, отталкивающие и воинственные, как сорняки...
     А я до закрытия просидел в библиотеке.
     На подготовку экскурсии ушло три дня. Галина представила меня двум лучшим с ее точки зрения экскурсоводам. Я обошел с ними заповедник, прислушиваясь и кое-что записывая.
     Заповедник состоял из трех мемориальных объектов. Дом и усадьба Пушкиных в Михайловском. Тригорское, где жили друзья поэта и где он бывал чуть ли не ежедневно. И наконец, монастырь с фамильным захоронением Пушкиных-Ганнибалов.
     Экскурсия в Михайловском состояла из нескольких разделов. История усадьбы. Вторая ссылка поэта. Арина Родионовна. Семейство Пушкиных. Друзья, навестившие поэта в изгнании. Декабрьское выступление. И - кабинет, с беглым обзором творчества Пушкина.
     Я разыскал хранительницу музея и представился ей. Виктории Альбертовне можно было дать лет сорок. Длинная юбка с воланами, обесцвеченные локоны, интальо, зонтик - претенциозная картинка Бенуа. Этот стиль вымирающего провинциального дворянства здесь явно и умышленно культивировался. В каждом из местных научных работников заявляла о себе его характерная черточка. Кто-то стягивал на груди фантастических размеров цыганскую шаль. У кого-то болталась за плечами изысканная соломенная шляпа. Кому-то достался нелепый веер из перьев.
     Виктория Альбертовна беседовала со мной, недоверчиво улыбаясь. К этому я уже начал привыкать. Все служители пушкинского культа были на удивление ревнивы. Пушкин был их коллективной собственностью, их обожаемым возлюбленным, их нежно лелеемым детищем. Всякое посягательство на эту личную святыню их раздражало. Они спешили убедиться в моем невежестве, цинизме и корыстолюбии.
     - Зачем вы приехали? - спросила хранительница.
     - За длинным рублем, - говорю.
     Виктория Альбертовна едва не лишилась чувств.
     - Извините, я пошутил.
     - Шутки здесь абсолютно неуместны.
     - Согласен. Можно задать один вопрос? Какие экспонаты музея - подлинные?
     - Разве это важно?
     - Мне кажется - да. Ведь музей - не театр.
     - Здесь все подлинное. Река, холмы, деревья - сверстники Пушкина. Его собеседники и друзья. Вся удивительная природа здешних мест...
     - Речь об экспонатах музея, - перебил я, - большинство из них комментируется в методичке уклончиво:
     "Посуда, обнаруженная на территории имения..."
     - Что, конкретно, вас интересует? Что бы вы хотели увидеть?
     - Ну, личные вещи... Если таковые имеются...
     - Кому вы адресуете свои претензии?
     - Да какие же могут быть претензии?! И тем более - к вам! Я только спросил...
     - Личные вещи Пушкина?.. Музей создавался через десятки лет после его гибели...
     - Так, - говорю, - всегда и получается. Сперва угробят человека, а потом начинают разыскивать его личные вещи. Так было с Достоевским, с Есениным... Так будет с Пастернаком. Опомнятся - начнут искать личные вещи Солженицына...
     - Но мы воссоздаем колорит, атмосферу, - сказала хранительница.
     - Понятно. Этажерка - настоящая?
     - По крайней мере - той эпохи.
     - А портрет Байрона?
     - Настоящий, - обрадовалась Виктория Альбертовна, - подарен Вульфам... Там имеется надпись... Какой вы, однако, привередливый. Личные вещи, личные вещи... А по-моему, это нездоровый интерес...
     Я ощутил себя грабителем, застигнутым в чужой квартире.
     - Какой же, - говорю, - без этого музей? Без нездорового-то интереса? Здоровый интерес бывает только к ветчине...
     - Мало вам природы? Мало вам того, что он бродил по этим склонам? Купался в этой реке. Любовался этой дивной панорамой...
     Ну, чего, думаю, я к ней пристал?
     - Понятно, - говорю, - спасибо, Вика.
     Вдруг она нагнулась. Сорвала какой-то злак. Ощутимо хлестнула меня по лицу. Коротко нервно захохотала и удалилась, приподняв юбку-макси с воланами.
     Я присоединился к группе, направлявшейся в Тригорское.
     Хранители усадьбы - супружеская чета - мне неожиданно понравились. Будучи женаты, они могли позволить себе такую роскошь, как добродушие. Полина Федоровна казалась властной, энергичной и немного самоуверенной. Коля выглядел смущенным увальнем и держался на заднем плане.
     Тригорское лежало на отшибе. Начальство редко сюда заглядывало. Экспозиция была построена логично и красиво. Юный Пушкин, милые влюбленные барышни, атмосфера изящного летнего флирта...
     Я обошел парк. Затем спустился к реке. В ней зеленели опрокинутые деревья. Проплывали легкие облака.
     Я захотел выкупаться, но тут подошел рейсовый автобус.
     Я отправился в Святогорский монастырь. Старухи торговали цветами у ворот. Я купил несколько тюльпанов и поднялся к могиле. У ограды фотографировались туристы. Их улыбающиеся лица показались мне отвратительными. Рядом устроились двое неудачников с мольбертами.
     Я положил цветы и ушел. Надо было посмотреть экспозицию Успенского собора. В прохладных каменных нишах звучало эхо. Под сводами дремали голуби. Храм был реален, приземист и грациозен. В углу центрального зала тускло поблескивал разбитый колокол. Один из туристов звонко стучал по нему ключом...
     В южном приделе я увидел знаменитый рисунок Бруни. Здесь же белела посмертная маска. Две громадные картины воспроизводили тайный увоз и похороны. Александр Тургенев был похож на даму...
     Подошла группа туристов. Я направился к выходу. Вслед доносилось:
     - История культуры не знает события, равного по трагизму... Самодержавие рукой великосветского шкоды...
     Итак, я поселился у Михал Иваныча. Пил он беспрерывно. До изумления, паралича и бреда. Причем, бредил он исключительно матом. А матерился с тем же чувством, с каким пожилые интеллигентные люди вполголоса напевают. То есть для себя, без расчета на одобрение или протест.
     Трезвым я его видел дважды. В эти парадоксальные дни Михал Иваныч запускал одновременно радио и телевизор. Ложился в брюках, доставал коробку из-под торта "Сказка". И начинал читать открытки, полученные за всю жизнь. Читал и комментировал:
     "...Здравствуй, папа крестный!... Ну, здравствуй, здравствуй, выблядок овечий!.. Желаю тебе успехов в работе... Успехов желает, едри твою мать... Остаюсь вечно твой Радик... Вечно твой, вечно твой... Да на хрен ты мне сдался?.."
     В деревне Михал Иваныча не любили, завидовали ему. Мол, и я бы запил! Ух, как запил бы, люди добрые! Уж как я запил бы, в гробину мать!.. Так ведь хозяйство... А ему что... Хозяйства у Михал Иваныча не было. Две худые собаки, которые порой надолго исчезали. Тощая яблоня и грядка зеленого лука...
     Как-то дождливым вечером мы с ним разговорились:
     - Миша, ты любил свою жену?
     - Кому?! Жену-то? Бабу, в смысле? Лизку, значит? - всполошился Михал Иваныч.
     - Лизу. Елизавету Прохоровну.
     - А чего ее любить? Хвать за это дело и поехал...
     - Что же тебя в ней привлекало?
     Михал Иваныч надолго задумался.
     - Спала аккуратно, - выговорил он, - тихо, как гусеница...
     Молоко я брал в соседнем доме у Никитиных. Те жили солидно. Телевизор, "Незнакомка" Крамского... С пяти утра хозяин занимался делами. Чинил забор, копался в огороде. Как-то вижу - телка за ноги подвешена, Хозяин шкуру снимает. А нож белый-белый, в крови...
     Никитиных Михал Иваныч презирал. И они его - соответственно.
     - Все пьет? - интересовалась Надежда Федоровна, размешивая в лохани куриную еду.
     - Видел я его на базе, - говорил Никитин, орудуя фуганком, - с утра подмалевавши.
     Мне не хотелось им поддакивать.
     - Зато он добрый.
     - Добрый, - соглашался Никитин, - жену чуть не зарезал. Все платья ейные спалил. Ребятишки в кедах бегают зимой... А так он добрый...
     - Миша - человек безрассудный, я понимаю, но добрый и внутренне интеллигентный...
     Действительно, было в Михал Иваныче что-то аристократическое. Пустые бутылки он не сдавал, выбрасывал.
     - Совестно мне, - говорил он, - чего это я буду, как нищий...
     Как-то раз проснулся он, и было ему совсем худо. Пожаловался:
     - Колотит всего.
     Я дал ему рубль. В обед спрашиваю:
     - Ну как, полегче?
     - Кого?
     - Опохмелился?
     - Ну. Как на сковороду плеснул, аж зашипело! Вечером ему опять стало плохо.
     - К Никитину пойду. Или руль даст, или так нальет...
     Я вышел на крыльцо. Слышу разговор:
     - Сосед, холера, дай пятерку.
     - Ты мне с Покрова должен.
     - Отдам.
     - Отдашь - тогда поговорим.
     - Да принесу с аванса.
     - Какой аванс?! Тебя давно уж маханули по статье...
     - А... Конем их!.. Все же дай пятерочку. Из принципа дай, бляха-муха! Покажи наш советский характер!
     - На водку, что ли?
     - Кого? На дело...
     - Какое у тебя, паразита, дело?
     Трудно лгать Михал Иванычу, ослаб.
     - Выпить надо, - говорит он.
     - Не дам. Хочешь, обижайся - не дам!
     - Так я ж верну с аванса.
     - Не дам.
     И чтобы кончить разговор, уходит Никитин в избу, хлопнув тяжелой дверью с голубым почтовым ящиком.
     - Ну, погоди, сосед! - возмущается Михал Иваныч, - погоди!.. Дождешься! Ох, дождешься! Вспомнишь этот разговор!..
     В ответ - ни звука. Бродят куры. Золотистые связки лука над крыльцом...
     - Я тебе устрою веселую жизнь! Ты у меня...
     Краснолицый, взъерошенный, Михал Иваныч продолжает орать:
     - Забыл?! Все, гад, забыл?! Начисто?!..
     - Чего забыл-то? - выглядывает Никитин.
     - Забыл - так мы напомним!
     - Чего забыл-то, ну?
     - Все напомним. Напомним семнадцатый год! Мы тебя это... Мы тебя, холеру, раскулачим! Всех партейных раскулачим! В чека тебя отправим, как этого... Как батьку Махно... Там живо...
     И, выждав некоторую паузу:
     - Сосед, выручи, дай пятерочку... Ну, трояк... Христом-Богом прошу... Сучара ты бацильная...
     Наконец я отважился приступить к работе. Мне досталась группа туристов из Прибалтики. Это были сдержанные, дисциплинированные люди. Удовлетворенно слушали, вопросов не задавали. Я старался говорить коротко и не был уверен, что меня понимают.
     Впоследствии меня обстоятельно проинструктировали. Туристы из Риги - самые воспитанные. Что ни скажи, кивают и улыбаются. Если задают вопросы, то, как говорится, по хозяйству. Сколько было у Пушкина крепостных? Какой доход приносило Михайловское? Во что обошелся ремонт господского дома?
     Кавказцы ведут себя иначе. Они вообще не слушают. Беседуют между собой и хохочут. По дороге в Тригорское любовно смотрят на овец. Очевидно, различают в них потенциальный шашлык. Если задают вопросы, то совершенно неожиданные. Например:
     "Из-за чего была дуэль у Пушкина с Лермонтовым?"
     Что касается соотечественников, то их необходимо дифференцировать. Работягам излагать коротко и просто. К служащим быть повнимательнее. Среди них попадаются весьма эрудированные. Начитавшиеся Пикуля, Рождественского, Мейлаха. Почерпнувшие Дикие сведения у Новикова...
     Интеллигенция наиболее придирчива и коварна.
     Готовясь к туристскому вояжу, интеллигент штудирует пособия. Какой-нибудь третьестепенный факт западает ему в душу. Момент отдаленного родства. Курьезная выходка, реплика, случай... Малосущественная цитата... И так далее.
     На третий день работы женщина в очках спросила меня:
     - Когда родился Бенкендорф?
     - Году в семидесятом, - ответил я. В допущенной мною инверсии звучала неуверенность
     - А точнее? - спросила женщина.
     - К сожалению, - говорю, - забыл...
     Зачем, думаю, я лгу? Сказать бы честно: "А пес его знает!"... Не такая уж великая радость - появление на свет Бенкендорфа.
     - Александр Христофорович Бенкендорф, - укоризненно произнесла дама, - родился в тысяча семьсот восемьдесят четвертом году. Причем в июне...
     Я кивнул, давая понять, что нахожу это сообщение ценным.
     С этой минуты она не переставала иронически улыбаться. Так, словно мое равнодушие к Бенкендорфу говорило о полной духовной нищете...
     Итак, я приступил к работе. Первую экскурсию методисты обычно не слушают. Дают тебе возможность освоиться, почувствовать себя увереннее. Это меня и спасло. А произошло вот что.
     Я благополучно миновал прихожую. Продемонстрировал рисунок землемера Иванова. Рассказал о первой ссылке. Затем о второй. Перебираюсь в комнату Арины Родионовны... "Единственным по-настоящему близким человеком оказалась крепостная няня..." Все, как положено... "...Была одновременно - снисходительна и ворчлива, простодушно религиозна и чрезвычайно деловита..." Барельеф работы Серякова... "Предлагали вольную - отказалась..." И наконец:
     - Поэт то и дело обращался к няне в стихах. Всем известны такие, например, задушевные строки...
     Тут я на секунду забылся. И вздрогнул, услышав собственный голос:
     Ты еще жива, моя старушка,
     Жив и я, привет тебе, привет!
     Пусть струится над твоей избушкой...
     Я обмер. Сейчас кто-нибудь выкрикнет:
     "Безумец и невежда! Это же Есенин - "Письмо к матери"..."
     Я продолжал декламировать, лихорадочно соображая:
     "Да, товарищи, вы совершенно правы. Конечно же, это Есенин. И действительно - "Письмо к матери". Но как близка, заметьте, интонация Пушкина лирике Сергея Есенина! Как органично реализуются в поэтике Есенина..." И так далее.
     Я продолжал декламировать. Где-то в конце угрожающе сиял финский нож... "Тра-та-тита-там в кабацкой драке, тра-та-там под сердце финский нож..." В сантиметре от этого грозно поблескивающего лезвия мне удалось затормозить. В наступившей тишине я ждал бури. Все молчали. Лица были взволнованны и строги. Лишь один пожилой турист со значением выговорил:
     - Да, были люди...
     В следующем зале я приписал "Мнемозину" Дельвигу. Затем назвал Сергея Львовича - Сергеем Александровичем. (Видно, Есенин надолго оккупировал мое подсознание). Но это были сущие пустяки. Я уж не говорю о трех сомнительных литературоведческих догадках.
     В Тригорском и в монастыре экскурсия прошла благополучно. Надо было сделать логичнее переходы из одного зала в другой, Продумать так называемые связки. В одном случае мне это долго не удавалось. Между комнатой Зизи и гостиной. Наконец я придумал эту злополучную связку. И в дальнейшем неизменно ею пользовался:
     "Друзья мои! Здесь, я вижу, тесновато. Пройдемте в следующий зал!.."
     Параллельно я слушал чужие экскурсии. В каждой находил что-то любопытное для себя. Подружился с ленинградскими экскурсоводами. Уже который год они приезжали в заповедник на лето.
     Один из них - Володя Митрофанов. Он-то меня и сагитировал. И сам приехал вслед. Хотелось бы рассказать подробнее об этом человеке.
     В школьные годы Митрофанов славился так называемой "зеркальной памятью". С легкостью заучивал наизусть целые главы из учебников. Его демонстрировали как чудо-ребенка. Мало того, Бог одарил его неутолимой жаждой знаний. В нем сочетались безграничная любознательность и феноменальная память. Его ожидала блестящая научная карьера.
     Митрофанова интересовало все; биология, география, теория поля, чревовещание, филателия, супрематизм, основы дрессировки... Он прочитывал три серьезных книги в день... Триумфально кончил школу, легко поступил на филфак.
     Университетская профессура была озадачена. Митрофанов знал абсолютновсе и требовал новых познаний. Крупные ученые сутками просиживали в библиотеках, штудируя для Митрофанова забытые теории и разделы науки. Параллельно Митрофанов слушал лекции на юридическом, биологическом и химическом факультетах.
     Уникальная память и безмерная жажда знаний - в сочетании - творили чудеса. Но тут выявилось поразительное обстоятельство. Этими качествами натура Митрофанова целиком и полностью исчерпывалась. Другими качествами Митрофанов не обладал. Он родился гением чистого познания.
     Первая же его курсовая работа осталась незавершенной. Более того, он написал лишь первую фразу. Вернее - начало первой фразы. А именно: "Как нам известно..." На этом гениально задуманная работа была прервана.
     Митрофанов вырос фантастическим лентяем, если можно назвать лентяем человека, прочитавшего десять тысяч книг.
     Митрофанов не умывался, не брился, не посещал ленинских субботников. Не возвращал долгов и не зашнуровывал ботинок. Надевать кепку он ленился. Он просто клал ее на голову.
     В колхоз - не поехал. Взял и не явился без уважительной причины.
     Из университета Митрофанова отчислили. Друзья пытались устроить его на работу. Некоторое время он был личным секретарем академика Фирсова. Поначалу все шло замечательно. Он часами сидел в библиотеке Академии наук. Подбирал для Фирсова нужные материалы. Охотно делился уже имеющимися в памяти сведениями. Престарелый ученый ожил. Он предложил Володе совместно разрабатывать теорию диагонального гидатопироморфизма. (Или чего-то в этом роде.) Академик сказал:
     - Записывать будете вы. Я близорук.
     На следующий день Митрофанов исчез. Он ленился записывать.
     Несколько месяцев бездельничал. Прочитал еще триста книг. Выучил два языка - румынский и хинди.
     Обедал у друзей, расплачиваясь яркими пространными лекциями. Ему дарили поношенную одежду...
     Затем Митрофанова пытались устроить на Ленфильм. Более того, специально утвердили новую штатную единицу: "Консультант по любым вопросам".
     Это была редкая удача. Митрофанов знал костюмы и обычаи всех эпох. Фауну любого уголка земли. Мельчайшие подробности в ходе доисторических событий. Парадоксальные реплики второстепенных государственных деятелей. Он знал, сколько пуговиц было на камзоле Талейрана. Он помнил, как звали жену Ломоносова...
     Митрофанов не смог заполнить анкету. Даже те ее разделы, где было сказано: "Нужное подчеркнуть". Ему было лень...
     Его устроили сторожем в кинотеатр. Ночная работа, хочешь - спи, хочешь - читай, хочешь - думай. Митрофанову вменялась единственная обязанность. После двенадцати нужно было выключить какой-то рубильник. Митрофанов забывал его выключить. Или ленился. Его уволили...
     Впоследствии мы с горечью узнали, что Митрофанов не просто лентяй. У него обнаружилось редкое клиническое заболевание - абулия. То есть полная атрофия воли.
     Он был" явлением растительного мира. Прихотливым и ярким цветком. Не может хризантема сама себя окучивать и поливать...
     Наконец Митрофанов услышал о Пушкинском заповеднике. Приехал, осмотрелся. И выяснил, что это единственное учреждение, где он может быть полезен.
     Что требуется от экскурсовода? Яркий впечатляющий рассказ. И больше ничего.
     Рассказывать Митрофанов умел. Его экскурсии были насыщены внезапными параллелями, ослепительными гипотезами, редкими архивными справками и цитатами на шести языках.
     Его экскурсии продолжались вдвое дольше обычных. Иногда туристы падали в обморок от напряжения.
     Были, конечно, и сложности. Митрофанов ленился подниматься на Савкину Горку. Туристы карабкались на гору, а Митрофанов, стоя у подножия, выкрикивал:
     - Как и много лет назад, этот большой зеленый холм возвышается над Соротью. Удивительная симметричность его формы говорит об искусственном происхождении. Что же касается этимологии названия - "Сороть", то она весьма любопытна. Хоть и не совсем пристойна...
     Был случай, когда экскурсанты, расстелив дерматиновый плащ, волоком тащили Митрофанова на гору. Он же довольно улыбался н вещал:
     - Предание гласит, что здесь стоял один из монастырей Воронича...
     В заповеднике его ценили...
     Не менее яркой личностью был Стасик Потоцкий. Родился он в городе Чебоксары. До шестнадцати лет не выделялся. Играл в хоккей, не задумываясь о серьезных проблемах. Наконец, с делегацией юных спортсменов попал в Ленинград.
     В первый же день его лишила невинности коридорная гостиницы "Сокол". Ему повезло. Она была старая и чуткая. Угостила юниора вином "Алабашлы". Шептала ему, заплаканному, пьяному, влюбленному;
     - Гляди-ка, маленький, а ебкий...
     Потоцкий быстро уяснил, что на земле есть две вещи, ради которых стоит жить. Это - вино и женщины. Остальное не заслуживает внимания. Но женщины и вино стоят денег. Следовательно, надо уметь их зарабатывать. Желательно - без особого труда. И чтобы хорошо платили. И чтобы не угодить в тюрьму...
     Он решил стать беллетристом. Прочитал двенадцать современных книг. Убедился, что может писать не хуже. Приобрел коленкоровую тетрадь, авторучку и запасной стержень.
     Первое же его сочинение было опубликовано в "Юности". Рассказ назывался "Победа Шурки Чемоданова". Юный хоккеист Чемоданов много возомнил о себе и бросил учебу. Затем одумался. Стал прекрасно учиться и еще лучше играть в хоккей. Произведение заканчивалось так:
     " - Главное - быть человеком, Шурка, - сказал Лукьяныч и зашагал прочь.
     Шурка долго, долго глядел ему вслед..."
     Рассказ был на удивление зауряден. Десятки и сотни его близнецов украшали молодежные журналы. К Потоцкому отнеслись снисходительно. Как провинциальный автор он, видимо, заслуживал скидки.
     В течение года ему удалось напечатать семь рассказов и повесть. Сочинения его были тривиальны, идейно полноценны, убоги. В каждом слышалось что-то знакомое. От цензуры их защищала надежная броня литературной вторичности. Они звучали убедительно, как цитаты. Наиболее яркими в них были стилистические погрешности и опечатки:
     "В октябре Мишутко кануло тринадцать лет..." (Рассказ "Мишуткино горе").
     "Да будет ему земля прахом! - кончил свою речь Одинцов..." (Рассказ "Дым поднимается к небу".)
     "Не суйте мне белки в колеса, - угрожающе произнес Лепко..." (Повесть "Чайки летят к горизонту".)
     Впоследствии Потоцкий говорил мне:
     "...Я - писатель, бля, типа Чехова. Чехов был абсолютно прав. Рассказ можно написать о чем угодно. Сюжетов навалом. Возьмем любую профессию. Например, врач. Пожалуйста. Хирург, бля, делает операцию. И узнает в больном - соперника. Человека, с которым ему изменила жена. Перед хирургом нравственная, бля, дилемма. То ли спасти человека, то ли отрезать ему... Нет, это слишком, это, бля, перегиб... В общем, хирург колеблется. А потом берет скальпель и делает чудо. Конец, бля, такой: "Медсестра долго, долго глядела ему вслед..." Или, например, о море, - говорил Потоцкий, - запросто... Моряк, бля, уходит на пенсию. Покидает родное судно. На корабле остаются его друзья, его прошлое, его молодость. Мрачный, он идет по набережной Фонтанки. И видит, бля, парнишка тонет. Моряк, не раздумывая, бросается в ледяную пучину. Рискуя жизнью, вытаскивает паренька... Конец такой: "Навсегда запомнил Витька эту руку. Широкую, мозолистую руку с голубым якорем на запястье..." То есть, моряк всегда остается моряком, даже если он, бля, на пенсии..."
     Потоцкий сочинял один рассказ в день. У него вышла книга. Она называлась "Счастье трудных дорог". Ее доброжелательно рецензировали, мягко указывая на захолустное происхождение автора.
     Стасик решил покинуть Чебоксары. Ему хотелось расправить крылья. Он переехал в Ленинград. Полюбил ресторан "Европа" и двух манекенщиц.


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ]

/ Полные произведения / Довлатов С. / Заповедник


2003-2021 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis