Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Довлатов С. / Заповедник

Заповедник [4/6]

  Скачать полное произведение

    Прошел год. Я бывал у Тани все чаще. Соседи вежливо меня приветствовали и звали к телефону.
     У меня появились здесь личные вещи. Зубная щетка в керамическом стакане, пепельница и домашние туфли. Как-то раз я водворил над столом фотографию американского писателя Беллоу.
     - Белов? - переспросила Таня. - Из "Нового мира"?
     - Он самый, - говорю...
     Ну хорошо, думал я, возьму и женюсь. Женюсь из чувства долга. Допустим, все будет хорошо. Причем для нас обоих.
     По сути дела, мы уже женаты, и все идет нормально. Союз, лишенный обязательств. В чем и состоит залог его долговечности...
     Но где же любовь? Где ревность и бессонница? Где половодье чувств? Где неотправленные письма с расплывшимися чернилами? Где обморок при виде крошечной ступни? Где купидоны, амуры и прочие статисты этого захватывающего шоу? Где, наконец, букет цветов за рубль тридцать?!..
     Собственно говоря, я даже не знаю, что такое любовь. Критерии отсутствуют полностью. Несчастная любовь - это я еще понимаю. А если все нормально? По-моему, это настораживает. Есть в ощущении нормы какой-то подвох. И все-таки еще страшнее - хаос...
     Допустим, мы зарегистрируемся. Но это будет аморально. Поскольку мораль давления не терпит...
     Мораль должна органически вытекать из нашей природы. Как это у Шекспира:
     "Природа, ты - моя богиня!"
     Впрочем, кто это говорит? Эдмонд! Негодяй, каких мало...
     Так что все невероятно запутывается.
     Тем не менее - вопрос. Кто решится упрекнуть в аморализме ястреба или волка? Кто назовет аморальным - болото, вьюгу или жар пустыни?..
     Насильственная мораль - это вызов силам природы. Короче, если я женюсь из чувства долга, это будет аморально...
     Однажды Таня позвонила мне сама. По собственной инициативе. С учетом ее характера это была почти диверсия.
     - Ты свободен?
     - К сожалению, нет, - говорю, - у меня телетайп...
     Года три уже я встречаю отказом любое неожиданное предложение. Загадочное слово "телетайп" должно было прозвучать убедительно.
     - Брат приехал. Кузен. Я давно хотела вас познакомить.
     - Хорошо, - говорю, - приду.
     Отчего бы и не познакомиться с выпивающим человеком?!..
     Вечером поехал к Тане. Выпил для храбрости. Потом добавил. В семь звонил у ее дверей. И через минуту, после неловкой толчеи в коридоре, увидел брата.
     Он расположился, как садятся милиционеры, агитаторы и ночные гости. То есть боком к обеденному столу.
     Братец выглядел сильно.
     Над утесами плеч возвышалось бурое кирпичное лицо. Купол его был увенчан жесткой и запыленной грядкой прошлогодней травы. Лепные своды ушей терялись в полумраке, форпосту широкого прочного лба не хватало бойниц. Оврагом темнели разомкнутые губы. Мерцающие болотца глаз, подернутые ледяною кромкой, - вопрошали. Бездонный рот, как щель в скале, таил угрозу.
     Братец поднялся и крейсером выдвинул левую руку. Я чуть не застонал, когда железные тиски сжали мою ладонь.
     Затем братец рухнул на скрипнувший стул. Шевельнулись гранитные жернова. Короткое сокрушительное землетрясение на миг превратило лицо человека в руины. Среди которых расцвел, чтобы тотчас завянуть, - бледно-алый цветок его улыбки. Кузен со значением представился:
     - Эрих-Мария.
     - Борис, - ответил я, вяло просияв.
     - Вот и познакомились, - сказала Таня.
     И ушла хлопотать на кухню.
     Я молчал, как будто придавленный тяжелой ношей. Затем ощутил на себе взгляд, холодный и твердый, как дуло.
     Железная рука опустилась на мое плечо. Пиджачок мой сразу же стал тесен.
     Помню, я выкрикнул что-то нелепое. Что-то до ужаса интеллигентное:
     - Вы забываетесь, маэстро!
     - Молчать! - произнес угрожающе тот, кто сидел напротив. И дальше: - Ты почему не женишься, мерзавец?! Чего виляешь, мразь?!
     "Если это моя совесть, - быстро подумал я, - то она весьма и весьма неприглядна..."
     Я начал терять ощущение реальности. Контуры действительности безнадежно расплывались. Брат-пейзаж заинтересованно тянулся к вину.
     Я услышал под окнами дребезжание трамвая. Шевельнув локтями, поправил на себе одежду. Затем сказал как можно более внушительно:
     - Але, кузен, пожалуйста, без рук! Я давно собираюсь конструктивно обсудить тему брака. У меня шампанское в портфеле. Одну минуточку...
     И я решительно опустил бутылку на гладкий полированный стол...
     Так мы и поженились.
     Брата, как позднее выяснилось, звали Эдик Малинин. Работал Эдик тренером по самбо в обществе глухонемых.
     А тогда я, очевидно, выпил много лишнего. Еще до приезда к Татьяне. Ну и вообразил Бог знает что...
     Официально мы зарегистрировались в июне. Перед тем как отправиться на Рижское взморье. Иначе мы не смогли бы прописаться в гостинице...
     Шли годы. Меня не печатали. Я все больше пил. И находил для этого все больше оправданий.
     Иногда мы подолгу жили на одну лишь Танину зарплату.
     В нашем браке соединялись черты размаха и убожества. У нас было два изолированных жилища. На расстоянии пяти трамвайных остановок. У Тани - метров двадцать пять. И у меня две тесных комнатушки - шесть и восемь. Пышно выражаясь - кабинет и спальня.
     Года через три мы обменяли все это на приличную двухкомнатную квартиру.
     Таня была загадочной женщиной. Я так мало знал о ней, что постоянно удивлялся. Любой факт ее жизни производил на меня впечатление сенсации.
     Однажды меня удивило ее неожиданно резкое политическое высказывание. До этого я понятия не имел о ее взглядах. Помню, увидев в кинохронике товарища Гришина, моя жена сказала:
     - Его можно судить за одно лишь выражение лица...
     Так между нами установилось частичное диссидентское взаимопонимание.
     И все же мы часто ссорились. Я становился все более раздражительным. Я был - одновременно - непризнанным гением и страшным халтурщиком. В моем столе хранились импрессионистские новеллы. За деньги же я сочинял литературные композиции на тему армии и флота.
     Я знал, что Тане это неприятно. Бернович назойливо повторял:
     - К тридцати годам необходимо разрешить все проблемы за исключением творческих.
     Мне это не удавалось. Мои долги легко перешли ту черту, за которой начинается равнодушие. Литературные чиновники давно уже занесли меня в какой-то гнусный список. Полностью реализоваться в семейных отношениях я не хотел и не мог.
     Моя жена все чаще заговаривала об эмиграции. Я окончательно запутался и уехал в Пушкинские Горы...
     Формально я был холост, здоров, оставался членом Союза журналистов. Принадлежал к симпатичному национальному меньшинству. Моих литературных способностей не отрицали даже Гранин и Рытхэу. Формально я был полноценной творческой личностью. Фактически же пребывал на грани душевного расстройства...
     И вот она приехала, так неожиданно, я даже растерялся. Стоит и улыбается, как будто все хорошо. Я слышу:
     - Ты загорел...
     И потом, если не ошибаюсь:
     - Дорогой мой...
     Спрашиваю:
     - Как Маша?
     - Недавно щеку поцарапала, такая своевольная... Я привезла консервы...
     - Ты надолго?
     - Мне в понедельник на работу.
     - Ты можешь заболеть.
     - Чем же я заболею? - удивилась Таня. И добавила: - Между прочим, я и так нездорова... Вот это логика, думаю...
     - Да и неудобно, - говорит Татьяна, - Сима в отпуске. Рощин в Израиль собирается. Ты знаешь, Рощин оказался Штакельбергом. И зовут его теперь не Дима, а Мордхе. Честное слово...
     - Я верю.
     - Сурисы пишут, что у Левы хорошая работа в Бостоне...
     - Давай я отпрошусь?
     - Зачем? Мне хочется послушать. Мне хочется видеть тебя на работе.
     - Это не работа. Это халтура... А ведь я двадцать лет пишу рассказы, которые тебя совершенно не интересуют...
     - Раньше ты говорил - пятнадцать. А теперь уже - двадцать. Хотя прошло меньше года...
     Поразительная у нее способность - выводить меня из равновесия. Но ссориться было глупо. Ссорятся люди от полноты жизни...
     - Мы, - говорю, - тут вроде затейников. Помогаем трудящимся культурно отдыхать.
     - Вот и хорошо. Коллеги у тебя приличные?
     - Разные. Тут местная одна работает - Лариса. Каждый день рыдает у могилы Пушкина. Увидит могилу и - в слезы...
     - Притворяется?
     - Не думаю... Однажды туристы ей кухонный набор подарили за сорок шесть рублей.
     - Я бы не отказалась...
     Тут Галина назвала мою фамилию. Прибыли туристы из Липецка.
     Я сказал Татьяне:
     - Вещи можешь оставить здесь.
     - У меня только сумка.
     - Вот и оставь...
     Мы направились к синему, забрызганному грязью автобусу. Я поздоровался с водителем и усадил жену. Затем обратился к туристам:
     - Доброе утро! Администрация, хранители и служащие заповедника приветствуют наших гостей. Сопровождать вас доверили мне. Меня зовут... Нам предстоит...
     И так далее.
     Потом объяснил шоферу, как ехать в Михайловское. Автобус тронулся. На поворотах доносились звуки радиолы:
     Дари огонь, как Прометей. Дари огонь без выбора, и для людей ты не жалей огня души своей...
     Когда мы огибали декоративный валун на развилке, я зло сказал:
     - Не обращайте внимания. Это так, для красоты...
     И чуть потише - жене:
     - Дурацкие затеи товарища Гейченко. Хочет создать грандиозный парк культуры и отдыха. Цепь на дерево повесил из соображений колорита. Говорят, ее украли тартуские студенты. И утопили в озере. Молодцы, структуралисты!..
     Я вел экскурсию, то и дело поглядывая на жену. Ее лицо, такое внимательное и даже немного растерянное, вновь поразило меня. Бледные губы, тень от ресниц и скорбный взгляд...
     Теперь я обращался к ней. Рассказывал ей о маленьком гениальном человеке, в котором так легко уживались Бог и дьявол. Который высоко парил, но стал жертвой обыкновенного земного чувства. Который создавал шедевры, а погиб героем второстепенной беллетристики. Дав Булгарину законный повод написать:
     "Великий был человек, а пропал, как заяц..."
     Мы шли по берегу озера. У подножия холма темнел очередной валун. Его украшала славянская каллиграфия очередной цитаты. Туристы окружили камень и начали жадно его фотографировать.
     Я закурил. Таня подошла ко мне.
     День был солнечный, ветреный, нежаркий. Нас догоняла растянувшаяся вдоль берега группа. Надо было спешить,
     Ко мне подошел толстяк с блокнотом:
     - Виноват, как звали сыновей Пушкина?
     - Александр и Григорий.
     - Старший был...
     - Александр, - говорю.
     - А по отчеству?
     - Александрович, естественно.
     - А младший?
     - Что - младший?
     - Как отчество младшего?
     Я беспомощно взглянул на Таню. Моя жена не улыбалась, печальная и сосредоточенная.
     - Ах, да, - спохватился турист. Надо было спешить.
     - Пойдемте, товарищи, - бодро выкрикнул я, - шагом марш до следующей цитаты!..
     В Тригорском экскурсия шла легко и даже с подъемом. Чему, повторяю, в значительной мере способствовали характер и логика эскпозиции.
     Правда, меня смутило требование одной дамы. Ей захотелось услышать романс "Я помню чудное мгновенье". Я ответил, что совершенно не умею петь. Дама настаивала. Выручил меня толстяк с блокнотом. Давайте, говорит, я спою...
     - Только не здесь, - попросил я, - в автобусе. (На обратном пути толстяк действительно запел. У этого болвана оказался замечательный тенор,..) Я заметил, что Таня устала. Решил игнорировать Тригорский парк. Мне и раньше случалось это делать.
     Я обращался к туристам:
     "Кто из присутствующих уже бывал в заповеднике?" Как правило, таковых не оказывалось. Значит, я могу нарушить программу без риска...
     Мои туристы бегом спустились под гору. Каждый торопился сесть в автобус первым, хотя мест было достаточно и они были заранее распределены. Пока мы осматривали Тригорское, наши шоферы успели выкупаться. Волосы у них были мокрые.
     - Поехали в монастырь, - говорю, - от стоянки налево...
     Молодой водитель кивнул и спрашивает:
     - Долго там пробудете?
     - Полчаса, не больше.
     В монастыре я познакомил Таню с хранителем Логиновым. Поговаривали, что Николай Владимирович религиозен и даже соблюдает обряды. Мне хотелось побеседовать с ним о вере, и я ждал удобного случая. Он казался веселым и спокойным, а мне этого так не хватало...
     Я закончил экскурсию в южном приделе у рисунка Бруни. У могилы финал выглядел бы эффектнее, но я предпочел отпустить группу. Моя жена постояла у ограды и скоро вернулась.
     - Все это нелепо и грустно, - сказала она. Я не спросил, что имеется в виду. Я устал. Вернее, чувствовал себя очень напряженно. Я знал, что она не случайно приехала.
     - Давай, - говорю, - поужинаем в "Лукоморье"?
     - Я бы даже выпила немного, - сказала Таня...
     В зале было пустынно и душно. Два огромных вентилятора бездействовали. Стены были украшены деревянными рельефами. Немногочисленные посетители составляли две группы. Заезжая аристократия в джинсах и местная публика куда более серого вида. Приезжие обедали. Местные пили.
     Мы сели у окна.
     - Я забыл спросить, как ты добралась? Вернее, не успел.
     - Очень просто, ночным автобусом.
     - Могла приехать с кем-нибудь из экскурсоводов, бесплатно.
     - Я их не знаю.
     - Я тоже. В следующий раз договоримся заранее.
     - В следующий раз приедешь ты. Все-таки это довольно утомительно.
     - Жалеешь, что приехала?
     - Ну, что ты! Здесь чудесно...
     Подошла официантка с крошечным блокнотиком. Я знал эту девицу. Экскурсоводы прозвали ее Бисмарком.
     - Ну чего? - произнесла она.
     И замолчала, совершенно обессилев.
     - Нельзя ли, - говорю, - чуть повежливее? В порядке исключения. Ко мне жена приехала.
     - А что я такого сказала?
     - Перестань, умоляю тебя, перестань...
     Потом Татьяна заказывала блинчики, вино, конфеты...
     - Давай все обсудим. Давай поговорим спокойно.
     - Я не поеду. Пусть они уезжают.
     - Кто - они? - спросила Таня.
     - Те, кто мне жизнь отравляет. Вот пусть они и едут...
     - Тебя посадят.
     - Пусть сажают. Если литература - занятие предосудительное, наше место в тюрьме... И вообще, за литературу уже не сажают.
     - Хейфец даже не опубликовал свою работу, а его взяли и посадили.
     - Потому и взяли, что не опубликовал. Надо было печататься в "Гранях". Или в "Континенте". Теперь вступиться некому. А так на Западе могли бы шум поднять...
     - Ты уверен?
     - В чем?
     - В том, что Миша Хейфец интересует западную общественность?
     - Почему бы и нет? О Буковском писали. О Кузнецове писали...
     - Это все политическая игра. А надо думать о реальной жизни.
     - Еще раз говорю, не поеду.
     - Объясни, почему?
     - Тут нечего объяснять... Мой язык, мой народ, моя безумная страна... Представь себе, я люблю даже милиционеров.
     - Любовь - это свобода. Пока открыты двери - все нормально. Но если двери заперты снаружи - это тюрьма...
     - Но ведь сейчас отпускают.
     - И я хочу этим воспользоваться. Мне надоело. Надоело стоять в очередях за всякой дрянью. Надоело ходить в рваных чулках. Надоело радоваться говяжьим сарделькам... Что тебя удерживает? Эрмитаж, Нева, березы?
     - Березы меня совершенно не волнуют.
     - Так что же?
     - Язык. На чужом языке мы теряем восемьдесят процентов своей личности. Мы утрачиваем способность шутить, иронизировать. Одно это меня в ужас приводит.
     - А мне вот не до шуток. Подумай о Маше. Представь себе, что ее ожидает.
     - Ты все ужасно преувеличиваешь. Миллионы людей живут, работают и абсолютно счастливы.
     - Миллионы пускай остаются. Я говорю о тебе. Все равно тебя не печатают.
     - Но здесь мои читатели. А там... Кому нужны мои рассказы в городе Чикаго?
     - А здесь кому они нужны? Официантке из "Лукоморья", которая даже меню не читает?
     - Всем. Просто сейчас люди об этом не догадываются.
     - Так будет всегда.
     - Ошибаешься.
     - Пойми, через десять лет я буду старухой.
     Мне все заранее известно. Каждый прожитый день - ступенька в будущее. И все ступеньки одинаковые. Серые, вытоптанные и крутые... Я хочу прожить еще одну жизнь, мечтаю о какой-то неожиданности. Пусть это будет драма, трагедия... Это будет неожиданная драма...
     В который раз мы говорили на эту тему. Я спорил, приводил какие-то доводы. Выдвигал какие-то нравственные, духовные, психологические аргументы. Пытался что-то доказать.
     Но при этом я знал, что все мои соображения - лживы. Дело было не в этом. Просто я не мог решиться. Меня пугал такой серьезный и необратимый шаг. Ведь это как родиться заново. Да еще по собственной воле. Большинство людей и жениться-то как следует не могут...
     Всю жизнь я ненавидел активные действия любого рода. Слово "активист" для меня звучит как оскорбление. Я жил как бы в страдательном залоге. Пассивно следовал за обстоятельствами. Это помогало мне для всего находить оправдания.
     Любой решительный шаг налагает ответственность. Так пускай отвечают другие. Бездеятельность - единственное нравственное состояние... В идеале я хотел бы стать рыболовом. Просидеть всю жизнь на берегу реки, И желательно без всяких трофеев...
     Я не верил, что Таня способна уехать без меня. Америка, как я полагал, была для нее синонимом развода. Развода, который формально уже состоялся. И который потерял силу наподобие выдохшегося денатурата.
     Раньше женщины говорили: "Вот найду себе красивого богача, тогда узнаешь". Теперь говорят: "Уеду в Америку"...
     Америка была для меня фикцией. Чем-то вроде миража. Полузабытым кинофильмом с участием тигра Акбара и Чаплина...
     - Таня, - говорю, - я человек легкомысленный. Любая авантюра меня устраивает. Если бы там (я отогнул занавеску) стояла "Каравелла" или "Боинг"... Сел бы и поехал. Чтобы только взглянуть на этот самый Бродвей. Но ходить по инстанциям. Объясняться, доказывать. Историческая родина... Зов предков... Тетя Фаня Цыперович...
     Нам принесли еду и выпивку.
     - Тогда пожелай нам удачи... Смотри, в меню "котлеты" через "а"...
     - Не понял?
     - Я ведь заехала проститься. Если ты не согласен, мы уезжаем одни. Это решено.
     - А Маша?
     - Что Маша? Ради нее все это и делается. Ты дашь справку...
     - Какую справку? Подожди, давай выпьем...
     - Что у тебя нет материальных претензий. У тебя есть к нам материальные претензии?
     - Чепуха какая-то...
     - Значит, дашь справку?
     - А если нет?
     - Тогда Машу не выпустят.
     - И ты поедешь одна?
     - Не знаю... Нет... Я думаю, ты этого не сделаешь. Ты, в принципе, не злой.
     - При чем тут доброта? Речь идет о живом человеке. А если дочка вырастет и скажет... Как ты можешь решать за нее?
     - Кому же решать-то? Тебе? Ты свою жизнь исковеркал, мою жизнь исковеркал...
     - Все не так уж безнадежно.
     - Советую тебе подумать.
     - Мне нечего думать... Какие-то идиотские справки... Для чего ты все это затеяла? Я же не пью, работаю... Жизнь наладится, вот увидишь.
     - Сам же говорил: "Кто начал пить, тот будет пить!"
     - Это не я. Это какой-то англичанин... Будь он проклят!
     - Не важно... С тобой здороваются.
     Я оглянулся. В дверях стояли Митрофанов и Потоцкий. Я обрадовался тому, что можно прекратить этот разговор. Мне бы, думаю, только уложить ее в постель...
     - Знакомьтесь, - говорю, - присаживайтесь.
     Стасик церемонно поклонился:
     - Беллетрист Потоцкий. Член эс эс писателей. Митрофанов безмолвно кивнул.
     - Садитесь.
     - Я уже сидел, - юмористически высказался Потоцкий.
     Митрофанов безмолвствовал. Я понял, что они без денег, и сказал:
     - Жена приехала. Так что угощаю.
     И отправился в буфет за пивом. Когда я вернулся, Потоцкий что-то оживленно говорил моей жене. Я понял, речь идет о его таланте и бесчинствах цензуры. Что не помешало ему отвлечься:
     - Пиво? Боюсь, не оросит...
     Пришлось мне идти за водкой. К этому времени официантка принесла бутерброды и салат. Потоцкий страшно оживился.
     - Мне - полную, - сказал он и добавил: - Люблю полненьких.
     Володя по-прежнему молчал. Стасик заметил мой удивленный взгляд. Объяснил, показывая на Митрофанова:
     - Ему, понимаешь, оса залетела в рот.
     - Господи, - сказала моя жена, - она и сейчас там?
     - Да нет. Он, понимаешь, заканчивал экскурсию в монастыре. И тут ему в рот залетела оса. Вовка, извиняюсь, харкнул, но она успела его долбануть. Теперь говорить не может - больно.
     - И глотать больно? - спросила Таня.
     Володя энергично замотал головой.
     - Глотать не больно, - объяснил Потоцкий.
     Я налил им водки. Мою жену явно тяготила эта компания.
     - Как вам нравится заповедник? - спросил Потоцкий.
     - Есть чудные места. Вид на Савкину Горку, аллея Керн...
     Митрофанов вдруг напрягся.
     - Ы-ы-а, - проговорил он.
     - Что? - спросила моя жена.
     - Ы-ы-а, - повторил Митрофанов.
     - Он говорит - "фикция", - разъяснил Потоцкий. - Он хочет сказать, что аллея Керн - это выдумка Гейченко. То есть, аллея, конечно, имеется. Обыкновенная липовая аллея. А Керн тут ни при чем. Может, она и близко к этой аллее не подходила.
     - А мне нравится думать, что именно там Пушкин объяснился с этой женщиной.
     - Она была куртизанкой, - сурово уточнил Потоцкий.
     - Фо-фо ху-ха, - добавил Митрофанов.
     - Володя хочет сказать - "просто шлюха". И, грубо выражаясь, он прав. Анна Петровна имела десятки любовников. Один товарищ Глинка чего стоит... А Никитенко? И вообще, путаться с цензором - это уже чересчур!
     - Цензура была другая, - сказала моя жена.
     - Любая цензура - преступление, - ухватился Стасик за близкую ему тему.
     Он снова выпил и еще более разгорячился.
     - Вся моя жизнь - это борьба с цензурой, - говорил он, - любая цензура - издевательство над художником... Цензура вызывает у меня алкогольный протест!.. Давайте выпьем за отмену цензуры!
     Стасик еще раз выпил и таинственно понизил голос:
     - Антр ну! Между нами! Давно вынашиваю планы эмиграции. Имею ровно одну тридцать вторую часть еврейской крови. Мечу на должность советника президента. Храню утраченный секрет изготовления тульских пряников...
     - А-а-а, - сказал Митрофанов.
     - Что значит - "нажрался"? - возразил Потоцкий. - Да, я выпил. Да, я несколько раскрепощен. Взволнован обществом прекрасной дамы. Но идейно я трезв...
     Воцарилась тягостная пауза. Затем кто-то опустил пятак в щель агрегата "Меломан". Раздались надрывные вопли Анатолия Королева:
     ...Мне город протянул
     ладони площадей,
     желтеет над бульварами листва...
     Как много я хотел сказать тебе,
     но кто подскажет лучшие слова?!..
     - Нам пора, - говорю, - заказать еще водки?
     Стасик потупился, Мирофанов энергично кивнул, Я заказал, расплатился, мы встали. Потоцкий тоже вскочил и щелкнул стоптанными каблуками:
     - Как говорили мои предки-шляхтичи - до видзення!
     Митрофанов грустно улыбнулся...
     Короткая дорога вела через лес. Из-за деревьев тянуло сыростью и прохладой. Нас обгоняли бесчисленные велосипедисты. Тропинка была пересечена корнями сосен. Резко звякали обода.
     Таня говорила:
     - Пусть мое решение - авантюра, или даже безумие. Я больше не могу...
     Ее отчаяние пугало меня. Но что я мог сказать?
     - Помнишь, как я нес тебя из гостей? Нес, нес и уронил... Когда-то все было хорошо. И будет хорошо.
     - Мы были совершенно другими людьми. Я старею.
     - Ничего подобного...
     Таня замолчала. Я, как обычно, пустился в рассуждения:
     - Единственная честная дорога - это путь ошибок, разочарований и надежд. Жизнь - есть выявление собственным опытом границ добра и зла... Других путей не существует... Я к чему-то пришел... Думаю, что еще не поздно...
     - Это слова.
     - Слова - моя профессия.
     - И это - слова. Все уже решено. Поедем с нами. Ты проживешь еще одну жизнь...
     - Для писателя это - смерть.
     - Там много русских.
     - Это пораженцы. Скопище несчастных пораженцев. Даже Набоков - ущербный талант. Что же говорить о каком-нибудь Зурове!
     - Кто это - Зуров?
     - Был такой...
     - О чем мы говорим?! Все уже решено. В четверг я подаю документы.
     Я машинально подсчитал, сколько осталось до четверга.
     И вдруг почувствовал такую острую боль, такую невыразимую словами горечь, что даже растерялся. Я сказал:
     - Таня, прости меня и не уезжай.
     - Поздно, - говорит, - милый...
     Я обогнал ее, ушел вперед и заплакал. Вернее, не заплакал, а перестал сдерживаться. Иду, повторяю:
     "Господи! Господи! За что мне такое наказание?!" И сам же думаю: "Как за что? Да за все. За всю твою грязную, ленивую, беспечную жизнь..."
     Позади шла моя жена, далекая, решительная и храбрая. И не такая уж глупая, как выяснилось...
     Мы поднялись на вершину холма. Я указал ей дом, в котором живу. Из трубы вертикально поднимался дымок. Значит, хозяин на месте.
     Мы шли деревенской улицей, и все приветливо здоровались с нами. Я давно заметил, что вместе мы симпатичны окружающим. Когда я один, все совсем по-другому.
     А тут Надежда Федоровна сказала:
     - Утром за молоком приходите...
     Таню забавляли петухи, лохматые дворовые собачонки, а когда мы увидели индюка, восторгу ее не было границ:
     - Какой апломб! Какое самомнение!.. При довольно гнусной внешности. Петухи и гуси тоже важничают, но этот... Боже, как похож на Изаксона!..
     Увидев нас, Михал Иваныч страшно оживился. Страдальчески морщась, он застегнул рубаху на бурой шее. Да так, что загнулись мятые углы воротничка. Потом зачем-то надел фуражку.
     - С Борькой живем хорошо, - говорил он, - и насчет поведения, и вообще... В смысле - ни белого, ни красного, ни пива... Не говоря уж про одеколон... Он все книжки читает. Читает, читает, а дураком помрет, - неожиданно закончил Михал Иваныч.
     Я решил каким-то образом его нейтрализовать. Отозвал в прихожую:
     - Миша, тебе деньги нужны?
     - Кого? Это... Давай...
     Я сунул ему трешку.
     - "Витязь" до одиннадцати, - сказал Михал Иваныч, - успею. А то кобылу у Лехи возьму... Эх, где же вы раньше-то были? В микрорайоне "Яблочное" по рупь четырнадцать ... Ну, я пошел. Сало там берите, лук, - уже на пороге выкрикнул он.
     Мы остались вдвоем. Таня с испугом оглядела помещение,
     - Ты уверен, что это жилая комната?
     - Было время - сомневался. Я здесь порядок навел. Посмотрела бы, что раньше творилось.
     - Крыша дырявая.
     - В хорошую погоду это незаметно. А дождей, вроде бы, не предвидится.
     - И щели в полу.
     - Сейчас еще ничего. А раньше через эти щели ко мне заходили бездомные собаки.
     - Щели так и не заделаны.
     - Зато я приручил собак... Таня коснулась рукой одеяла.
     - Боже, чем ты укрываешься!
     - Сейчас, - говорю, - тепло. Можно совсем не укрываться. Тебе по крайней мере.
     - Это комплимент?
     - Что-то вроде.
     - А ты похудел.
     - Хожу много.
     - Тебе идет.
     - Кроме того, у меня довольно большие глаза...
     - Ужасно глупый разговор, - сказала Таня.
     - Вот и прекрасно. Хотелось бы достигнуть полного идиотизма. Купить аквариум с рыбками, пальму в деревянной бочке...
     - Зачем тебе аквариум?
     - А зачем мне пальма?
     - Начнем с аквариума.
     - Всю жизнь мечтал иметь парочку дрессированных золотых рыбок...
     - А пальма?
     - Пальму можно рисовать с натуры. Держать ее на балконе.
     - Спрашивается, где у нас балкон?
     - Так ведь и пальмы еще нет...
     - Господи, о чем я спрашиваю? О чем мы вообще говорим?!
     - Действительно, о чем нам говорить?! Тем более, когда все решено.
     Я посмотрел на окна. Занавесок не было. Любой мог заглянуть к нам с улицы. В деревне с этим просто.
     Можно, думаю, шкаф придвинуть. Огляделся - нет шкафа...
     - Что нового в Ленинграде? - спрашиваю.
     - Я говорила. Одни собираются уезжать, другие их за это презирают.
     - Митя не звонил?
     - Звонит иногда. У них с Галиной все очень плохо. Там югослав появился... Или венгр, не помню... Зовут - Ахилл...
     - Может, древний грек?
     - Нет, я помню, что из социалистического лагеря... Короче, Митя бесится. Злющий стал, вроде тебя. Крейна хотел избить...
     - А тот?
     - А Женя ему и говорит: "Митя, я не боюсь, потому что у тебя есть рога. И следовательно, ты - не хищник..." Их едва растащили.
     - Зря...
     Мы помолчали.
     Я все думал, чем бы окна занавесить? Так, чтобы это выглядело легко и непринужденно...
     Десять лет мы женаты, а я все еще умираю от страха. Боюсь, что Таня вырвет руку и скажет: "Этого еще не хватало!.."
     Тем не менее я успел снять ботинки. Я всегда снимаю ботинки заранее, чтобы потом не отвлекаться... Чтобы не говорить: "Одну минуточку, я только ботинки сниму..." Да и шнурки от волнения не развязываются... Наверное, тысячу шнурков я разорвал в порыве страсти...
     - Кроме того, я познакомилась с известным диссидентом Гурьевым. Ты, наверное, слышал, его упоминали западные радиостанции. Фрида нас познакомила. Мы были у него в гостях на Пушкинской. Советовались насчет отъезда. В доме полно икон...
     - Значит, еврей.
     - Вроде бы, да. Но фамилия русская - Гурьев.
     - Это-то и подозрительно. Гурьев... Гуревич...
     - Что ты имеешь против евреев?
     - Ничего. Тем более что этот - русский. Я его знаю с шестьдесят пятого года.
     - Значит, ты опять меня разыгрываешь?
     - Все потому, что я - шутник.
     - Гурьев такой умный. Сказал, что Россия переживает эпоху христианского возрождения. Что это - необратимый процесс. Что среди городского населения - шестьдесят процентов верующих. А в деревне - семьдесят пять.


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ]

/ Полные произведения / Довлатов С. / Заповедник


2003-2021 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis