Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Гоголь Н.В. / Театральный разъезд после представления новой комедии

Театральный разъезд после представления новой комедии [1/3]

  Скачать полное произведение

    ТЕАТРАЛЬНЫЙ РАЗЪЕЗД ПОСЛЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЯ НОВОЙ КОМЕДИИ
     Сени театра. С одной стороны видны лестницы, ведущие в ложи и галереи; посредине вход в кресла и амфитеатр; с другой стороны выход. Слышен отдаленный гул рукоплесканий.
    
     Автор пьесы* (выходя). Я вырвался, как из омута! Вот наконец и крики и рукоплесканья! Весь театр гремит!.. Вот и слава! Боже, как бы забилось назад тому лет семь, восемь мое сердце, как бы встрепенулось все во мне! Но это было давно. Я был тогда молод, дерзкомыслен, как юноша. Благ промысл, не давший вкусить мне ранних восторгов и хвал! Теперь... Но разумный холод лет умудрит хоть кого. Узнаешь наконец, что рукоплесканья еще не много значат и готовы служить всему наградой: актер ли постигнет всю тайну души и сердца человека, танцор ли добьется уменья выводить вензеля ногами, фокусник ли - всем им гремит рукоплесканье! Голова ли думает, сердце ли чувствует, звучит ли глубина души, работают ли ноги, или руки перевертывают стаканы - все покрывается равными плесками. Нет, не рукоплесканий я бы теперь желал: я бы желал теперь вдруг переселиться в ложи, в галереи, в кресла, в раек, проникнуть всюду, услышать всех мненья и впечатленья, пока они еще девственны и свежи, пока еще не покорились толкам и сужденьям знатоков и журналистов, пока каждый под влиянием своего собственного суда. Мне это нужно: я комик. Все другие произведения и роды подлежат суду немногих, один комик подлежит суду всех; над ним всякий зритель имеет уже право, всякого званья человек уже становится судьей его. О, как бы хотел я, чтобы каждый указал мне мои недостатки и пороки! Пусть даже посмеется надо мной, пусть недоброжелательство правит устами его, пристрастье, негодованье, ненависть - все что угодно, но пусть только произнесутся эти толки. Не может без причины произнестись слово, и везде может зарониться искра правды. Тот, кто решился указать смешные стороны другим, тот должен разумно принять указанья слабых и смешных собственных сторон. Попробую, останусь здесь в сенях во все время разъезда. Нельзя, чтобы не было толков о новой пьесе. Человек под влиянием первого впечатления всегда жив и спешит им поделиться с другим. (Отходит в сторону.)
    
     * Само собой разумеется, что автор пьесы лицо идеальное. В нем изображено положение комика в обществе, комика, избравшего предметом осмеяние злоупотреблений в кругу различных сословий и должностей. (Прим. Н. В. Гоголя.)
    
     Показывается несколько прилично одетых людей;
    
     один говорит, обращаясь к другому:
    
     Выйдем лучше теперь. Играться будет незначительный водевиль.
    
     Оба уходят.
     Два comme il faut*, плотного свойства, сходят с лестницы.
    
     Первый comme il faut. Хорошо, если бы полиция не далеко отогнала мою карету. Как зовут эту молоденькую актрису, ты не знаешь?
    
     Второй comme il faut. Нет, а очень недурна.
     Первый comme il faut. Да недурна; но все чего-то еще нет. Да, рекомендую: новый ресторан: вчера нам подал свежий зеленый горох (целует концы пальцев) - прелесть!
    
     * приличный человек (человек как следует) (франц.).
    
     Уходят оба.
     Бежит офицер, другой удерживает его за руку.
    
     Первый офицер. Да останемся!
     Другой офицер. Нет, брат, на водевиль и калачом не заманишь. Знаем мы эти пьесы, которые даются на закуску лакеи вместо актеров, а женщины-урод на уроде.
    
     Уходят.
    
     Светский человек, щеголевато одетый (сходя с лестницы). Плут портной претесно сделал мне панталоны, все время было страх неловко сидеть. За это я намерен еще проволочить его и годика два не заплачу долгов. (Уходит.)
    
     Тоже светский человек, по плотнее (говорит с живостью другому). Никогда, никогда, поверь мне, он с тобою не сядет играть. Меньше как по полтораста рублей роберт он не играет. Я знаю это хорошо, потому что шурин мой, Пафнутьев, всякий день с ним играет.
    
     Автор пиесы (про себя). И все еще никто ни слова о комедии!
    
     Чиновник средних лет (выходя с растопыренными руками). Это просто черт знает что такое! Этакое... этакое... Это ни на что не похоже. (Ушел.)
    
     Господин несколько беззаботны и насчет литературы (обращаясь к другому). Ведь это, однако ж, кажется, перевод?
    
     Другой. Помилуйте, что за перевод! Действие происходит в России, наши обычаи и чипы даже.
    
     Господин, беззаботный насчет л и т ер а туры. Я помню, однако ж, было что-то на французском, не совсем в этом роде.
    
     Оба уходят.
    
     Один из двух зрителей (тоже выходящих вон). Теперь еще ничего нельзя знать. Погоди, что скажут в журналах, тогда и узнаешь.
    
     Две бекеши (одна другой). Ну, как вы? Я бы желал знать ваше мнение о комедии.
    
     Другая бекеша (делая значительные движення губами). Да, конечно, нельзя сказать, чтобы не было того... в своем роде... Ну конечно, кто ж против этого и стоит, чтобы опять не было и... где ж, так сказать... а впрочем... (Утвердительно сжимая губами.) Да, да.
    
     Уходят.
    
     Автор (про себя). Ну, эти пока еще не много сказали. Толки, однако же, будут: я вижу, впереди горячо размахивают руками.
    
     два офицера.
    
     Первый. Я еще никогда так не смеялся.
    
     Второй. Я полагаю: отличная комедия.
    
     П е р в ы и. Ну нет, посмотрим еще, что скажут в журналах; нужно подвергнуть суду критики... Смотри, смотри! (Толкает его под руку.)
    
     Второй. Что?
    
     Первый (указывая пальцем на одного из двух иду щих с лестницы). Литератор!
    
     Второй (торопливо). Который?
    
     Первый. Вот этот! чш! послушаем, что будут говорить.
    
     Второй. А другой кто с ним?
    
     Первый. Не знаю; неизвестно какой человек.
    
     Оба офицера посторониваются и дают им место.
    
     Неизвестно какой человек. Я не могу судить относительно литературного достоинства, но, мне кажется, есть остроумные заметки. Остро, остро.
    
     Литератор. Помилуйте, что ж тут остроумного? Что за низкий народ выведен, что за тон? Шутки самые плоские; просто даже сально!
    
     Неизвестно какой человек. А, это другое дело. Я и говорю: в отношении литературного достоинства я не могу судить; я только заметил, что пьеса смешна, доставила удовольствие.
    
     Литератор. Да и не смешна. Помилуйте, что ж тут смешного и в чем удовольствие? Сюжет невероятнейший. Всё несообразности; ни завязки, ни действия, ни соображения никакого.
    
     Неизвестно какой человек. Ну да, против этого я и не говорю ничего. В литературном отношении так, в литературном отношении она не смешна; но в отношении, так сказать, со стороны в ней есть...
    
     Литератор. Да что же есть? Помилуйте, и этого даже нет! Ну что за разговорный язык? Кто говорит эдак в высшем обществе? Ну скажите сами, ну говорим ли мы с вами эдак?
    
     Неизвестно какой человек. Это правда; это вы очень тонко заметили. Именно, я вот сам про это думал: в разговоре благородства нет. Все лица, кажется, как будто не могут скрыть низкой природы своей - это правда.
    
    
     Литератор. Ну а вы еще хвалите!
    
     Неизвестно какой человек. Кто ж хвалит? я не хвалю. Я сам теперь вижу, что пьеса-вздор. Но ведь вдруг нельзя же этого узнать; я не могу судить в литературном отношении.
    
     Оба уходят.
    
     Еще литератор (входит в сопровождении слушателей, которым говорит, размахивая руками). Поверьте мне, я знаю это дело: отвратительная пьеса! грязная, грязная пьеса! Нет ни одного лица истинного, всё карикатуры! В натуре нет этого; поверьте мне, нет, я лучше это знаю: я сам литератор. Говорят: живость, наблюдение... да ведь это все вздор, это всё приятели, приятели хвалят, всё приятели! Я уже слышал, что его чуть не в Фонвизины суют, а пьеса просто недостойна даже быть названа комедиею. Фарс, фарс, да и фарс самый неудачный. Последняя пустейшая комедийка Коцебу* в сравнении с нею Монблан перед Пулковскою горою. Я это им всем докажу, докажу математически, как дважды два. Просто друзья и приятели захвалили его не в меру, так вот он уж теперь, чай, думает о себе, что он чуть-чуть не Шекспир. У нас всегда приятели захвалят. Вот, например, и Пушкин. Отчего вся Россия теперь говорит о нем? Всё приятели: кричали, кричали, и потом вслед за ними и вся Россия стала кричать. (Уходит вместе с слушателями.)
    
     * Коцебу Август Фридрих (1761-1819)-немецкий драматург.
    
     Оба офицера подаются вперед и занимают их места.
    
     Первый. Это справедливо, это совершенно справедливо: именно фарс; я это и прежде говорил: глупый фарс, поддержанный приятелями. Признаюсь, на многое даже отвратительно было смотреть.
    
     Второй. Да ведь ты ж говорил, что еще никогда так не смеялся?
    
     Первый. А это опять другое дело. Ты не понимаешь, тебе нужно растолковать. Тут что в этой пьесе? Вопервых, завязки никакой, действия тоже нет, соображенья решительно никакого, всё невероятности, и притом всё карикатуры.
    
     Двое других офицеров позади.
    
     Один (другому). Кто это рассуждает? Кажется, из ваших?
    
     Другой, заглянув сбоку в лицо рассуждавшего, махнул рукои.
    
     Что, глуп?
    
     Другой. Нет, не то чтобы... У него есть ум, но сейчас по выходе журнала; а запоздала выходом книжка -И в голове ничего. Но, однако ж, пойдем.
    
     Уходят.
     Два любителя искусств.
    
     Первый. Я вовсе не из числа тех, которые прибегают только к словам: грязная, отвратительная, дурного тона и тому подобное. Это уже доказанное почти дело, что такие слова большею частью исходят из уст тех, которые сами очень сомнительного тона, толкуют о гостиных и допускаются только в передние. Но не об них речь. Я говорю насчет того, что в пьесе точно нет завязки.
    
     Второй. Да, если принимать завязку в том смысле, как ее обыкновенно принимают, то есть в смысле любовной интриги, так ее точно нет. Но, кажется, уже пора перестать опираться до сих пор на эту вечную завязку. Стоит вглядеться пристально вокруг. Все изменилось давно в свете. Теперь сильней завязывает драму стремление достать выгодное место, блеснуть и затмить во что бы ни стало другого, отметить за пренебреженье, за насмешку. Не более ли теперь имеют электричества чин, денежный капитал, выгодная женитьба, чем любовь?
    
     Первый. Все это хорошо; но и в этом отношении все-таки я не вижу в пиесе завязки.
    
     Второй. Я не буду теперь утверждать, есть ли а пьесе завязка или нет. Я скажу только, что вообще ищут частной завязки и не хотят видеть общей. Люди простодушно привыкли уж к этим беспрестанным любовникам, без женитьбы которых никак не может окончиться пьеса. Конечно, это завязка, но какая завязка?-точный узелок на углике платка. Нет, комедия должна вязаться сама собою, всей своей массою, в один большой, общий узел. Завязка должна обнимать все лица, а не одно или два,- коснуться того, что волнует более иди менее всех действующих. Тут всякий герой; течение и ход пьесы производит потрясение всей машины: ни одно колесо не должно оставаться как ржавое и не входящее в дело.
    
     Первый. Но все же не могут быть героями; один или два должны управлять другими?
    
     Второй. Совсем не управлять, а разве преобладать. И в машине одни колеса заметней и сильней движутся,- их можно только назвать главными; но правит пьесою идея, мысль. Без нее нет в ней единства. А завязать может все: самый ужас, страх ожидания, гроза
     идущего вдали закона...
    
     Первый. Но это выходит уж придавать комедии какое-то значение более всеобщее.
    
     Второй. Да разве не есть это ее прямое и настоящее значение? Уже в самом начале комедия была общественным, народным созданием. По крайней мере, такою показал ее сам отец ее, Аристофан*. После уже она вошла в узкое ущелье частной завязки, внесла любовный ход, одну и ту же непременную завязку. Зато как слаба эта завязка у самых лучших комиков! как ничтожны эти театральные любовники с их картонной любовью!
    
     * Аристофан (ок. 446-385 до н. э.)-древнегреческий драматург, "отец комедии".
    
     Третий (подходя и ударив слегка его по плечу). Ты не прав: любовь, так же как и другие чувства, может тоже войти в комедию.
    
     В т о р о и. Я и не говорю, чтобы она не могла войти. Но только и любовь, и все другие чувства, более возвышенные, тогда только произведут высокое впечатление, когда будут развиты во всей глубине. Занявшись ими, неминуемо должно пожертвовать всем прочим. Все то, что составляет именно сторону комедии, тогда уже побледнеет и значение комедии общественной непременно исчезнет.
    
     Третий. Стало быть, предметом комедии должно быть непременно низкое? Комедия выйдет уже низкий род.
    
     Второй. Для того, кто будет глядеть на слова, а не вникать в смысл, это так. Но разве положительное и отрицательное не может послужить той же цели? Разве комедия и трагедия не могут выразить ту же высокую мысль? Разве все, до малейшей, излучины души подлого и бесчестного человека не рисуют уже образ честного человека? Разве все это накопление низостей, отступлении от законов и справедливости не дает уже ясно знать, чего требуют от нас закон, долг и справедливость? В руках искусного врача и холодная и горячая вода лечит с равным успехом одни и те же болезни. В руках таланта все может служить орудием к прекрасному, если только правится высокой мыслью послужить прекрасному,
    
     Четвертый (подходя). Что может послужить прекрасному? и о чем у вас толки?
    
     Первый. Спор завязался у нас о комедии. Мы все говорим о комедии вообще, а никто еще не сказал ничего о новой комедии. Что вы скажете?
    
     Четвертый. А вот что скажу: виден талант, наблюдение жизни, много смешного, верного, взятого с натуры: но вообще во всей пьесе чего-то нет. Как-то не видишь ни завязки, ни развязки. Странно, что наши комики никак не могут обойтись без правительства. Без него у нас не развяжется ни одна комедия.
    
     Третий. Это правда. А впрочем, с другой стороны, это очень естественно. Мы все принадлежим правительству, все почти служим; интересы всех нас более или менее соединены с правительством. Стало быть, не мудрено, что это отражается в созданьях наших писателей.
    
     Четвертый. Так. Ну и пусть эта связь будет слышна. Но смешно то, что пьеса никак не может кончиться без правительства. Оно непременно явится, точно неизбежный рок в трагедиях у древних.
    
     Второй. Ну, видите: стало быть, это уже что-то невольное у наших комиков. Стало быть, это уже составляет какой-то отличительный характер нашей комедии. В груди нашей заключена какая-то тайная вера в правительство. Что ж? тут нет ничего дурного: дай бог, чтобы правительство всегда и везде слышало призванье свое быть представителем провиденья на земле и чтобы мы веровали в него, как древние веровали в рок, настигавший преступленья.
    
     Пяты и. Здравствуйте, господа! Я только и слышу слово <правительство>. Комедия возбудила крики и толки...
    
     Второй. Поговоримте лучше об этих толках и криках у меня, чем здесь, в театральных сенях.
    
     Уходят.
    
     Несколько почтенных и прилично одетых л ю д е и появляются один за другим.
    
     № 1. Так, так, я вижу: это верно, что есть у нас и случается в иных местах и похуже; но для какой цели, к чему выводить это? - вот вопрос. Зачем эти представления? какая польза от них? вот что разрешите мне! Что мне нужды знать, что в таком-то месте есть плуты? Я просто... я не понимаю надобности подобных представлений. (Уходит.)
    
     № 2. Нет, это не осмеяние пороков; это отвратительная насмешка над Россиею - вот что. Это значит выставить в дурном виде самое правительство, потому что выставлять дурных чиновников и злоупотребления, которые бывают в разных сословиях,- значит выставить самое правительство. Просто даже не следует дозволять таких представлении. (Уходит.)
    
     Входят господин А. и господин Б., люди немаловажных чинов.
    
     Господин А. Я не насчет этого говорю; напротив, злоупотребленья нам нужно показывать: нужно, чтобы мы видели свои проступки; и я ничуть не разделяю мнений многих, чересчур разгорячившихся патриотов; но только мне кажется, что не слишком ли много здесь чего-то печального...
    
     Господин Б. Я бы очень хотел, чтобы вы услышали замечание одного очень скромно одетого человека, который сидел возле меня в креслах... Ах, вот он сам!
    
     Господин А. Кто?
    
     Господин Б. Именно этот очень скромно одетый человек. (Обращаясь к нему.) Мы с вами не кончили разговора, которого начало было так для меня интересно.
    
     Очень скромно одетый человек. А я, признаюсь, очень рад продолжать его. Сейчас только я слышал толки, именно: что это все неправда, что это насмешка над правительством, над нашими обычаями и что этого не следует вовсе представлять. Это заставило меня мысленно припомнить и обнять всю пьесу, и, признаюсь, выражение комедии показалось мне теперь еще даже значительней. В ней, как мне кажется, сильней к глубже всего поражено смехом лицемерие-благопристойная маска, под которою является низость и под-
     лость; плут, корчащий рожу благонамеренного человека. Признаюсь, я чувствовал радость, видя, как смешны благонамеренные слова в устах плута и как уморительно смешна стала всем, от кресел до райка, надетая им маска. И после этого есть люди, которые говорят, что не нужно выводить этого на сцену! Я слышал одно замечание, сделанное, как мне показалось, впрочем, довольно порядочным человеком: <А что скажет народ, когда увидит, что у нас бывают вот какие злоупотребления?>
    
     Господин А. Признаюсь, вы извините меня, но мне самому тоже невольно представился вопрос: а что скажет народ наш, глядя на все это?
    
     Очень скромно одетый человек. Что скажет народ? (Посторонивается.)
    
     Проходят двое в армяках.
    
     Синий армяк (серому). Небось прыткие были ноеводы, а все побледнели, когда пришла царская расправа!
    
     Оба выходят вон.
    
     Очень с к р о м н о одетый ч е л о в е к. Вот что скажет народ, вы слышали?
    
     Господин А. Что ?
    
     Очень скромно о детый ч е л о в е к. Скажет: <Небось прыткие были воеводы, а все побледнели, когда пришла царская расправа!> Слышите ли вы, как верен естественному чутью и чувству человек? Как верен самый простой глаз, если он не отуманен теориями и мыслями, надерганными из книг, а черпает их из самой природы человека! Да разве это не очевидно ясно, что после такого представления народ получит более веры в правительство? Да, для него нужны такие представления. Пусть он отделит правительство от дурных исполнителей правительства. Пусть видит он, что злоупотребления происходят не от правительства, а от не понимающих требовании правительства, от не хотящих ответствовать правительству. Пусть он видит, что благородно
     правительство, что бдит равно над всеми его недремлющее око, что рано или поздно настигнет оно изменивших
     закону, чести и святому долгу человека, что побледнеют
     пред ним имеющие нечистую совесть. Да, эти представления ему должно видеть; поверьте, что если и случится ему испытать на себе прижимки и несправедливости, он выйдет утешенный после такого представления, с твердой верой в недремлющий, высший закон. Мне нравится тоже еще замечание: <народ получит дурное мнение о своих начальниках>. То есть они воображают, что народ только здесь, в первый раз в театре, увидит своих начальников; что если дома какой-нибудь плут староста сожмет его в лапу, так этого он никак не увидит, а вот как пойдет в театр, так тогда и увидит- Они, право, народ наш считают глупее бревна,- глупым до такой степени, что будто уже он не в силах отличить, который пирог с мясом, а который с кашей. Нет, теперь мне кажется, даже хорошо то, что не выведен на сцену честный человек. Самолюбив человек: выстави ему при множестве дурных сторон одну хорошую, он уже гордо выйдет из театра. Нет, хорошо, что выставлены одни только исключенья и пороки, которые колют теперь до того глаза, что не хотят быть их соотечественниками, стыдятся даже сознаться, что это может быть.
    
     Господин А. Но неужели, однако ж, существуют у нас точь-в-точь такие люди?
    
     Очень скромно одетый человек. Позвольте мне сказать вам на это вот что: я не знаю, почему мне всякий раз становится грустно, когда я слышу подобный вопрос. Я могу с вами говорить откровенно: в чертах лиц ваших я вижу что-то такое, что располагает меня к откровенности. Человек прежде всего делает запрос: <Неужели существуют такие люди?> Но когда было видено, чтобы человек сделал такой вопрос: <Неужели я сам чист вовсе от таких пороков?> Никогда. никогда! Да вот что,- я буду с вами говорить прямодушно. У меня доброе сердце, любви много в моей груди, но если бы вы знали, каких душевных усилий и потрясении мне было нужно, чтобы не впасть во многие порочные наклонности, в которые впадаешь невольно, живя с людьми! И как я могу сказать теперь, что во мне нет сию же минуту тех самых наклонностей, которым только что посмеялись назад тому десять минут все и над которыми я сам посмеялся.
    
     Господин А. (после некоторою молчания). Признаюсь, над словами вашими призадумаешься. И когда я вспомню, представлю себе, как гордыми сделало нас европейское наше воспитание, вообще как скрыло нас от самих себя, как свысока и с каким презрением глядим мы на тех, которые не получили подобной нам наружной полировки, как всякий из нас ставит себя чуть не святым, а о дурном говорит вечно в третьем лице,- то, признаюсь, невольно становится грустно душе... Но простите мою нескромность,- вы, впрочем, виноваты в ней сами,- позвольте узнать: с кем я имею удовольствие говорить?
    
     Очень скромно одетыи человек. А я ни более, ни менее, как один из тех чиновников, в должности которых выведены были лица комедии, и третьего дня только приехал из своего городка.
    
     Господин Б. Я бы этого не мог думать. И неужели вам не кажется после этого обидно жить и служить с такими людьми?
    
     Очень скромно одетый человек. Обидно? А вот что я вам скажу на это: признаюсь, мне приходилось часто терять терпенье. В городке нашем не все чиновники из честного десятка; часто приходится лезть на стену, чтобы сделать какое-нибудь доброе дело. Уже несколько раз хотел было я бросить службу; но теперь, именно после этого представления, я чувствую свежесть и смеете с тем новую силу продолжать свое поприще. Я утешен уже мыслью, что подлость у нас не остается скрытою или потворствуемой, что там, в виду всех благородных людей, она поражена осмеянием, что есть перо, которое не укоснит обнаружить низкие наши движения, хотя это и не льстит национальной нашей гордости, и что есть благородное правительство, которое дозволит показать это всем, кому следует, в очи,- и уж это одно дает мне рвение продолжать мою полезную службу.
    
     Господин А. Позвольте сделать вам одно предложение. Я занимаю государственную должность довольно значительную. Мне нужны истинно благородные и честные помощники. Я вам предлагаю место, где вам будет обширное поле действия, где вы получите несравненно более выгод и будете на виду.
    
     Очень скромно одетый человек. Позвольте мне от всей души и от всего сердца поблагодарить вас за такое предложение и вместе с тем позвольте отказаться от него. Если я уже чувствую, что полезен своему месту, то благородно ли с моей стороны его бросить? И как я могу оставить его, не будучи уверен твердо, что после меня не сядет какой-нибудь молодец, который начнет делать прижимки? Если же это предложение сделано вами в виде награды, то позвольте сказать вам:
    
     я аплодировал автору пьесы наравне с другими, но я не вызывал его. Какая ему награда? Пьеса понравилась хвали ее, а он- он только выполнил долг свой. У нас, право, до того дошло, что не только по случаю какогонибудь подвига, но просто если только иной не нагадит никому в жизни и на службе, то уже считает себя бог весть каким добродетельным человеком, сердится сурьезно, если не замечают и не награждают его. <Помилуйте, говорит, я целый век честно жил, совсем почти не делал подлостей,- как же мне не дают ни чина, ни ордена?> Нет, по мне, кто не в силах быть благородным без поощрения- не верю я его благородству; не стоит гроша его мышиное благородство.
    
     Господин А. По крайней мере, вы мне не откажете в вашем знакомстве? Простите мою неотвязчивость; вы сами видите, что она есть следствие моего искреннего уважения. Дайте мне ваш адрес.
    
     Очень скромно одетый человек. Вот вам мой адрес; но будьте уверены, что я не допущу вас им воспользоваться и завтра же поутру явлюсь к вам. Извините меня, я не воспитан в большом свете и не умею говорить... Но встретить такое великодушное внимание в государственном человеке, такое стремление к добру... дай бог, чтобы всякий государь был окружен такими людьми! (Поспешно уходит.)
    
     Господин А. (переворачивая в руках карточку). Я смотрю на эту карточку и на эту неизвестную мне фамилию, и как-то полно становится на душе моей. Это вначале грустное впечатление рассеялось само собою. Да хранит тебя бог, наша малознаемая нами Россия! В глуши, в забытом углу твоем, скрывается подобный перл, и, вероятно, он не один. Они, как искры золотой руды, рассыпаны среди грубых и темных ее гранитов. Есть глубоко утешительное чувство в сем явлении, и душа моя осветилась после встречи с этим чиновником, как осветилась его собственная после представления комедии. Прощайте! Благодарю вас, что вы доставили мне эту встречу. (Уходит.)
    
     Господин В. (подходя к господину Б.). Кто это был с вами? Кажется, он министр-а?
    
     Господин П. (подходя с другой стороны). Помилуй, братец, ну что это такое, как же это в самом деле?..
    
     Господин Б. Что?
    
     Господин П. Ну, да как же выводить это?
    
     Господин Б. Почему же нет?
    
     Господин П. Ну да сам посуди ты: ну как же, право? Всё пороки да пороки; ну какой пример подаст это зрителям?
    
     Господин Б. Да разве пороки хвалятся? Ведь они же выведены на осмеяние.
    
     Господин П. Ну, да всё, брат, как ни говори:
    
     уваженье... ведь чрез это теряется уваженье к чиновникам и должностям.
    
     Господин Б. Уважение не теряется ни к чиновникам, ни к должностям, а к тем, которые скверно исполняют свои должности.
    
     Господин В. Но позвольте, однако же, заметить:
     все это некоторым образом есть уже оскорбление, которое более или менее распространяется на всех.
    
     Господин П. Именно. Вот это я сам хотел ему заметить. Это именно оскорбление, которое распространяется. Теперь, например, выведут какого-нибудь титулярного советника, а потом... э... пожалуй, выведут... и действительного статского советника.
    
     Господин Б. Ну так что ж? Личность только должна быть неприкосновенна; а если я выдумал собственное лицо и придал ему кое-какие пороки, какие случаются между нами, и дал ему чин, какой мне вздумалось, хоть бы даже и действительного статского советника, и сказал бы, что этот действительный статский советник не таков как следует: что ж тут такого? Разве не попадается гусь и между действительными статскими советниками?
    
     Господин П. Ну уж, брат, это слишком. Как же может быть гусь действительный статский советник? Ну, пусть еще титулярный... Нет, ты уж слишком!
    
     Господин В. Чем выставлять дурное, зачем же не выставить хорошее, достойное подражания?
    
     Господин Б. Зачем? странный вопрос: <зачем?> Много можно сделать этаких <зачем>. Зачем один отец, желая исторгнуть своего сына из беспорядочной жизни, не тратил слов и наставлений, а привел его в лазарет, где предстали пред ним во всем ужасе страшные следы беспорядочной жизни? Зачем он это сделал?
    
     Господин В. Но позвольте вам заметить: это уже некоторым образом наши общественные раны, которые нужно скрывать, а не показывать.
    
     Господин П. Это правда. Я с этим совершенно согласен. У нас дурное нужно скрывать, а не показывать.
    
     Господин Б. Если бы слова эти были сказаны кем другим, а не вами, я бы сказал, что ими водило лицемерие, а не истинная любовь к отечеству. По-вашему, нужно бы только закрыть, залечить как-нибудь снаружи эти, как вы называете, общественные раны, лишь бы только покамест они не были видны, а внутри пусть свирепствует болезнь - до того нет нужды. Нет нужды, что она может взорваться и обнаружиться такими симптомами, когда уже всякое лечение поздно. До того нет нужды. Вы не хотите знать того, что без глубокой сердечной исповеди, без христианского сознания грехов своих, без преувеличенья их в собственных глазах наших не в силах мы возвыситься над ними, не в силах возлететь душой превыше презренного в жизни. Вы не хотите знать этого! Пусть глух остается человек, пусть сонно проходит жизнь свою, пусть не содрогается, пусть не плачет в глубине сердца, пусть низведет до такого усыпления свою душу, чтобы уже ничто не произвело в ней потрясения! Нет... простите меня! Холодный эгоизм движет устами, произносящими такие речи, а не святая, чистая любовь к человечеству. (Уходит.)
    
     Господин П. (после некоторого молчания). Что ж ты молчишь? Каков? Чего не наговорил, а? Господин В. молчит.
    
     (Продолжая.) Он может себе говорить, что ему угодно, а ведь это все-таки наши, так сказать, раны.
    
     Господин В- (в сторону). Ну, попались ему на язык эти раны! Будет он толковать о них и встречному и поперечному!
    
     Господин П. Этак, пожалуй, и я могу насказать кучу всего, да ведь что ж из этого?.. А, вот князь N. Послушай, князь, не уходи!
    
     Князь N. А что?
    
     Господин П. Ну, потолкуем, остановись! Ну что, как пьеса?
    
     Князь N. Да смешна.
    
     Господин П. Но, однако ж, скажи: как это представлять? на что это похоже?..
    
     Князь N. Почему ж не представлять?
    
     Господин П. Ну да посуди сам, ну да как же ато:
    
     вдруг на сцене плут - ведь это всё наши раны.
    
     Князь N. Какие раны?
    
     Господин П. Да, это наши раны, наши, так сказать, общественные раны.
    
     Князь N. (с досадою). Возьми их себе! Пусть они будут твои, а не мои раны! Что ты мне их тычешь? Мне пора домой. (Уходит.)


  Сохранить

[ 1 ] [ 2 ] [ 3 ]

/ Полные произведения / Гоголь Н.В. / Театральный разъезд после представления новой комедии


2003-2020 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis