Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Тендряков В. / Находка

Находка [3/4]

  Скачать полное произведение

    Трофим долго и тяжко добирался до дому. Вот он и дома. Стены с покоробившимися обоями, линяло-желтыми, со знакомым сальным пятном, мокрое окно, мокрые тесовые крыши за ним, сумрачная печь и стол с расшатанным венским стулом.
     Вот он и дома. Жена ссохшаяся, сморщенная; запавший рот хранит унылую скорбность - совсем уже старуха, ходит тихо, по-мышиному шуршит у печи, нет-нет да оглянется, и взгляд ее тягучий, долгий. Она уже до приезда Трофима знала, что случилось. Не похоже, не он: тридцать лет, считай, без малого прожили бок о бок, сын рос, а на руках у отца не бывал - и вдруг с младенцем нянчился. Непонятен, а ночной заяц страшней волка днем.
     И Трофим чувствует этот недоуменный страх. Вот он и дома, а слова сказать не с кем.
     И лезет в голову давно забытый неприкаянный крикун-пьяница Мирон Крохалев: "Это что же? Конец, значится?"
     Нет, надо жить. Настало утро - хошь не хошь, а вставай.
     Он умылся, съел вчерашние щи, не потому, что хотелось есть, по привычке - жить-то надо.
     Роясь в карманах пиджака, чтоб достать кисет с табаком, Трофим выудил сложенную бумагу, развернул - нацарапанный вкривь и вкось на колене у костра акт на рыбаков, побросавших сигов в котел.
     Жить надо, надо работать, исполнять, что положено.
    2
    Бревенчатый городишко, плоский, голый, крытый темным тесом, разогнавшись грязными улочками, казалось, ударялся прямо в непробиваемо-серое небо. Такое ощущение, что там, за крышами крайних домов, обрывается земля. Впрочем, так оно и было: земля обрывалась, начиналось озеро - одно из многочисленных в этом краю озер.
     Бревенчатый городишко, он начальствовал над спрятавшимися в леса и болота деревеньками и селами. Здесь были учреждения, без которых не обходится ни один райцентр. Среди них маленькая контора в тупичке улицы, выбегающей на берег, с подслеповатой вывеской: "Районная инспекция рыбохраны" - быть может, самая неприметная. О ней не шумели на собраниях, ее не разносили, не прорабатывали, не славили в печати. Останови прохожего, спроси, где находится,- не всякий ответит, хотя бы это и был старожил, знающий свой город не только вдоль и поперек, но и в глубь бревенчатых стен. Однако, если спросить у того же прохожего, где найти Пал Палыча Чурилин- укажет без ошибки улицу, дом, крыльцо, то самое, над которым висит не привлекающая внимания вывеска.
     В приозерном городке все - от последнего мальчишки до первого секретаря райкома партии - поголовно рыболовы. Все знают, что, где и как ловить,- этим распоряжается Чурилин, с ним на всякий случай не мешает водить знакомство.
     Павел Павлович Чурилин в свое время занимал должности и повыше, чем районный инспектор рыбнадзора, В годы войны работал уполномоченным по заготовкам - фигура заметная, на бюро райкома кулаком постукивал, выдвинули после заместителем председателя райисполкома, бросали на укрепление в отстающие колхозы. И это было не так уж давно, но все почему-то забыли его руководящее прошлое, а охотнее всего его забыл сам Пал Палыч. Казалось, он вечно сидел за низким столиком в тесной комнатушке рыбохраны, рядом потасканная форменная фуражка речника, несколько лет назад подаренная знакомым механиком с буксира, стопка казенных бумаг и под локтем - тощая захватанная книжица - правила рыболовства, куда записана вся премудрость, которой руководствуется Пал Палыч. Книжка эта выучена от слова до слова, и лежит она под рукой для того, чтоб при нужде ткнуть кому в нос: "Видишь - черным по белому пропечатано!" И восторжествовать нешумно: "То-то, брат".
     Сам Пал Палыч невысокий, высохший, с желтым канцелярским, сморщенным личиком; только лысина, крепкая, гладкая, обширная, вызывает уважительную мысль: "Ей-ей, в этой башке не одни правила рыболовства спрятаны".
     Своих участковых инспекторов, или, как их величал, "боевую пятерку", Пал Палыч называл ласково "милок" да "дружок", но так же ласково умел и нажать: на печке не отлеживались. О Трофиме Русанове он отзывался с похвалой: "Мертвая хватка, нам такие волкодавы нужны" - и держал его в черном теле: участок выделил самый большой, разбросанный, по особо щекотливым случаям толкал его: "Ноги в руки, милок!"
     Трофиму нужно было заявиться к Пал Палычу, а раз заявиться - значит, отчитаться, а раз отчитаться - выложить на стол акт на рыбаков.
     Пал Палыч прикрыл бумагу крепенькой рукой в золотистой шерстке, от глаз к остаткам волос потянулись улыбчивые морщинки:
     - Явился герой. Что, милок, попал в переплетик? А ведь, гляди, даже с виду изменился. Как думаешь, Розалия Амфилохиевна, изменился он?
     В тесной конторе, кроме Пал Палыча, постоянно находился еще один человек - женщина с унылым лицом, сильно косящая на один глаз, счетовод и кассир, делопроизводитель и даже уборщица по совместительству. Она была туга на ухо, потому упорно молчалива, но это не мешало Пал Палычу поминутно обращаться к ней за подтверждением: "А так ли я сказал?.." Причем имя ее - Розалия Амфилохиевна - он выговаривал с особым вкусом.
     Розалия Амфилохиевна не подняла от своего стола лица, не взглянула на Трофима, ответила невнятно:
     - Бу-бу...
     - Ты глянь,- попросил Трофим.- Дело-то копеечное. Пал Палыч опытным взглядом окинул мятую бумажку, отложил.
     - Ну и славненько.
     - Что - славненько?
     - То, что наскочили. Передадим, куда следует, штрафанут для порядка. Верно, Розалия Амфилохиевна?
     А Трофим почему-то ждал, что Пал Палыч откинет бумагу: "Крохоборничаешь, дружок мой милый",- случалось и такое. Но тот не оттолкнул, и у Трофима появилось чувство острой неловкости: а так ли делаем?
     - Грех-то невелик, простить бы можно,- произнес он хмуро.
     Пал Палыч кольнул взглядом Трофима:
     - Раз невелик, зачем его до меня нес? Взял бы да простил сам...
     А Трофим и сам не знал, зачем принес, скорей всего по привычке: написана бумага - нужно донести.
     - А коль принес мне в зубах, я покрывать не намерен. Вдруг, скажем, Розалия Амфилохиевна решит на принципах настоять, черкнет на нас заявленьице: так, мол, и так, попустительствуют. Кому первому ударят по шапке? Мне, не тебе!
     Розалия Амфилохиевна не расслышала, думала, Пал Палыч обратился к ней с вопросом, ответила:
     - Бу-бу...
     И Трофима рассердило ерошничество:
     - Ты и покрупней грехи покрывал. Припомни-ка: в прошлом году акт тебе принес на целую компанию, сети в нерестовые ямы кидали. Этот акт пропал, словно с кашей его съел. Почему бы это?
     - Почему?.. Скажу, не утаю. В той компании козырные валеты были, не нам с тобой их бить.
     - Это верно, рыбаки - не козырная масть, можно на них отыграться, к отчету пришить.
     У Пал Палыча чуть-чуть порозовела лысина, веселые глаза потемнели:
     - Знаем, знаем, считаешь всех нас - жулики, ты один ангел чистый. А разберемся, ангел, какова твоя чистота? Попрекаешь меня - через одного прощаю. Но всех-то подряд простить нельзя. А вот я чего не смог бы, того не смог - в уху заглянуть, каюсь. Ты заглянул, акт составил. Рыбачки на осеннем ветру, на холоде жилы вытягивали, а на вот - утрись, братцы, ничего за работу не получите. Штраф!
     - Так сделай, чтоб не было штрафу. О чем прошу?
     - А вот и другое - ты ставь крест, ты рискуй, а я в сторонке побуду. Тоже хорошо, тоже по-ангельски. Так кто ж, выходит, чище из нас двоих: ты или я? Пусть, так сказать, массы рассудят. Кто из нас чище, Розалия Амфилохиевна?
     - Бу-бу...- отозвались массы.
     - Хвалишься: через одного прощаешь. Через одного! Скажи лучше: по выбору, с выгодней...
     - Эк чем уел. Слышала, Розалия Амфилохиевна?.. Да, с выгодней, да, с расчетом. Без расчета одни дети неразумные живут. Лишь бы расчет дела не заедал. Общего дела! А попробуй-ка попрекни, что за делом не слежу... Не выйдет! И волкодавов приручил потому, что для дела полезны. Для этого тоже сноровка нужна.- Пал Палыч встал, добавил с холодком: - Только смотри, портишься что-то, волкодав, не стареешь ли? Коль зубы выпадут - мне не нужен.
     Розалия Амфилохиевна, навесив нос над счетами, щелкала костяшками, шуршала бумагами, один ее глаз глядел в бумаги, другой - мимо стола на сапоги Трофима. 3 Трофим вышел раздавленный, волоча отяжелевшие ноги.
     Похватали душу, ощупали, как старый пиджак на базаре, показали - тут дыра, тут прореха, ты дорожишь, а вещь-то ничего не стоит - хочешь носи, хочешь выброси.
     Темные бревенчатые дома, осевшие в землю жмурились из-под крыш мокроотсвечивающими оконцами, и вид у них под промозглым дождем был довольный.
     Прежде Трофим в окружении этих домов жил, не размышляя и не мучаясь. За бревенчатыми стенами - будь начеку - коротают век те, кого ты должен подозревать. Подозревай - нужно для дела! А у Пал Палыча за его спиной свой расчетец: простак волк ловит хвостом в проруби рыбку лисичке.
     Домой рвался из лесу, а теперь хоть обратно в лес беги.
     И вспомнилось: не далее как позавчера они втроем - Анисим, его жена, он, Трофим, еще небритый, сохранивший вынесенную из леса одичалость, с дрожащими от слабости коленками,- вышли на берег Пушозера. На взлобке, где посуше, под узловатой сосенкой Анисим, ткнул раз десять заступом, вырыл могилку. Жена Анисима, прежде чем положить трупик девочки в землю, сурово спросила Трофима:
     - Как назовешь-то?
     - Чего? - не понял Трофим.
     - Как назовешь-то, спрашиваю? Человек все-таки, не кошку хороним, негоже, чтоб без имени в могилу.
     И оттого, что у девочки не было имени, и оттого, что назвать ее должен был он, как родня, как самый близкий ей, перехватило горло: вот-вот на людях заплачешь, как баба. Трофим сморщился и махнул рукой:
     - Как хошь назови... Ну, Анной, что ли...
     Когда уходили, Трофим оглянулся, и его, только что умиравшего в осеннем лесу, чего только не наглядевшегося там, место могилки поразило своим невеселым видом: тускло-темное, тяжелое, как чугун на изломе, озеро, плоский в сырой сопревшей травке пригорочек, старушечьи-мослаковатая сосенка и еле-еле приметный издали торфянисто-траурный холмик.
     Уходит от него...
     И уже нельзя одуматься, вернуться обратно, как возвращался к избушке или там, в лесу, к овражку...
     Неужели виновница не поплатится за этот холмик?
     Налитое чугунной тяжестью озеро, скрюченная сосенка - божья старушка, торфянистый холмик... Никто не ответит?..
     Неожиданно Трофим остановился посреди улицы. Ударила мысль простая, ясная средь других путаных, угарных, она открылась, как свежее яичко в ворохе мусора.
     Найти нужно...
     Найти самому, нечего рассчитывать, что другие найдут.
     Самому сделать доброе дело: раз девка на такое смогла пойти, то она при случае отца родного отравит, мужа изведет, брата прикончит - не должна безнаказанно жить!
     Найти, вытащить на белый свет!
     И чувствовал, как силы вливаются в тело.
     Жизнь снова обретала смысл.
     Торфянистый холмик под сосной, прольются на тебя еще вражьи слезы! 4 Он не знал, что сделает с девкой. Просто ли передаст в суд, под закон, или выведет на люди, порадуется, как будут плевать ей в лицо, или не удержится, задушит своими руками - за вздутое, обваренное, несчастное тельце, за черный холмик на берегу озера, за свою растравленную душу!
     Там будет видно, но найдет!
     Ночью он не спал, лежал, щупал темноту широко открытыми, невидящими глазами, соображал, как лучше взяться за дело.
     Лесная избушка стояла на копновских покосах - значит, через озеро самая ближайшая к ней деревня Копновка. Деревня, как почти все кругом деревни. Трофим ее хорошо знал - не так уж велика, дворов пятьдесят. В таких деревнях каждый человек как на ладони. Не могут не знать, что какая-то девка или баба скрылась на время. Не могут и пропустить мимо глаз - было брюхо, потом опало. И уж ежели до этой деревни долетят слухи о найденном младенце, подозрения выползут наружу, как груздь из-под прелых листьев. Но и девка была бы последней дурой, если б не учитывала того - должна как-то схитрить, замести следы...
     Могла она приехать на лодке по озеру и из дальней деревни, хотя бы из Клятищ. Деревень что опят - настолько дик тот берег, настолько этот густо заселен. Там - места гнилые, болотистые, здесь - повыше, посуше, в глубокую старину начали лепиться деревушки в этом краю.
     И еще плохо: Трофима все знают и все не любят - не раз приходилось хватать за рукав деревенских рыбачков. Плохо и то, что слух о его истории расплывается по всем углам. А это может спугнуть девку.
     Лучше всего пожить бы в какой-нибудь подозрительной деревеньке недельку, две, не расспрашивать, а только слушать. Тогда наверняка дойдет: мол, та паскуда в курной избе ребенка кинула. Но у Трофима никого из родни в этих деревнях не было, а если б и была родня, то ни он их, ни они его гостьбой не жаловали. Выехать просто так, поселиться у какой-нибудь старушки - опять подозрительно: "С чего это он в такую пору курортничает?" Не так-то просто выудить поганую рыбку.
     Трофим перебирал в памяти знакомых, живущих по побережным деревням. Знакомых много, но эти знакомые пусть сами готовы девке на подол плюнуть, а для него, Трофима, землю рыть не будут.
     И неожиданно вспомнил: "Анисим-то родом из Нижнего Осичья, это как раз возле самой Копновки. Там у него - кто не кум, тот сват". Анисим видел мертвую девочку, сам стервил на чем свет стоит гулящую девку. После того как Трофим вернулся, не только Анисим, но и его жена, эта баба-солдат, радели к Трофиму - отпаивали молоком, парили в бане, выхаживали, как могли. Анисима можно упросить, чтоб съездил на недельку к родне - часто туда ездит, глядишь, мимоходом свою нуждишку справит. Его-то никому и в голову не придет опасаться. На худой конец, ежели Анисиму недосуг самому съездить, то пусть кому из Осичья накажет разузнать.
     "Найду курву..." - Трофим, успокоенный, заснул.
     На другой день он начал собираться к Анисиму. Вспомнил, что жена Анисима плакалась: часто угорает возле печи, а в Пахомове нельзя найти нашатырного спирта. Купил ей спирт. А так как дорога от аптеки шла мимо книжного магазина, вспомнил про страстишку Анисима, завернул в книжный, куда еще никогда не заглядывал. Долго щупал книги, приглядывался к картинкам на обложках, выбирал поцветистей и потолще - бог с ними, что стоят дороже, зато Анисим целую зиму будет мусолить страницу за страницей, поминать добрым словом Трофима. Наконец выбрал: Август Бебель, "Из моей жизни", потому что на обложке - почтенный человек с бородкой, а значит, и жизнь его должна быть почтенная, кроме того - толщина в кирпич.
     И в этих сборах было что-то легкое, радостное - едет не по службе, а, считай, в гости. Трофим же не счесть сколько раз в году ночевал под чужой крышей, ел за чужим столом, а бывал ли он хоть раз в жизни в гостях?.. Что-то не припомнит.
     На попутной машине до Пахомова. В Пахомове найти лодку нетрудно. И вот он снова у Анисима.
     Хозяйка приняла пузырек с нашатырным спиртом: "Вот спасибо-то..." В простенке на дощатой полочке меж других книг уместился пухлый Август Бебель. На столе - печенье, конфеты и бутылочка "Московской", тоже привезенные Трофимом. И поет начищенный самовар, и хрящеватый нос Анисима, пропустившего стопочку, опрокинувшего в себя четыре стакана чаю, тоже отливает медью.
     - Не могу, чтоб эта гнида жила безнаказанно,- говорит Трофим.- Ты уж мне помоги. Жизни нет, ни минуты покойной - все только о ребенке и думаю...
     Анисим отмалчивается, цедит сквозь жидкие усы из блюдечка чай, ждет, что скажет жена. Сейчас, перед зимой, начальство не тревожит, можно на месяц скрыться из сторожки, но как жена - одной в лесу бабе оставаться страшновато, хоть за много лет и попривыкла к бирючьей жизни. И дом не бросишь - корова, телка, подсвинок ухода требуют.
     А Трофим наседает:
     - Святое дело - землю от пакости очистить. Худую траву с поля вон. Ты же сам костил ее почем зря в прошлый раз. Вспомни, как девчонку-то зарывали. Иль у тебя сердце луженое? Эх, да чего уж, как подумаю - варом обдает.
     Анисим молчал, а его жена сказала:
     - Тебе легче станет, если к прежней беде новая нарастет?
     - Это на кого беда? На сучку блудливую? И злому осоту не сладко, когда его с грядки с корнем рвут. От такой беды всем легче станет.
     - Блудливая? А вдруг да горемыка разнесчастная. Мало ли обманутых вашим братом.
     - Ты чего защищаешь? - прикрикнул на жену Анисим.- Припечь бы такую не худо.
     - При-печь... Много вы оба понимаете в бабьем горе. Может, в такие клещи попала, что хоть в омут головой.
     - А хотя бив омут,- возразил Анисим,- все греха меньше.
     - Оглянись на себя! Тебя-то можно ль заставить в омут нырнуть? Трактором потащат, отбрыкиваться будешь.
     - У тебя были дети? - строго спросил Трофим.
     - А то нет! Троих родила, да на ноги-то поставить одного привелось.
     - Так детей своих вспомни. Погубила бы ты их своими руками? Что молчишь?.. Ты же мать, ты же пуще нас, дубовых мужиков, к сердцу принять должна. Я вот забыть не могу, как у могилки вместе имя девочке давали, ты чего-то быстро забыла.
     И жена Анисима осеклась, сидела за столом надутая, не остывшая, тронь - ожгет: но это только казалось, так себе - самовар, в котором угли потухли.
     Анисим рассудительно заговорил:
     - Припечь бы такую не худо... Всей бы душой тебе помог, но, сам посуди, как уехать на неделю? В лесу-то в эту пору уж так невесело, что и мужик в одиночку, гляди, затрубит волком, а тут бабу оставить - будет она по ночам зеленых чертей гонять. Нет, не неволь.
     - Тогда через кого другого помоги дознаться.
     - Это можно. Рыбаки-то гуляют по озеру, попрошу - пусть заглянут к Пашке Щепенкову, он по матери братаном мне приходится. Мужик дошлый, а баба его на сажень под землей свежинку чует, они-то разнюхают. Да коль та сучка хитро следы не замела, сам собою грех вылезет наружу, не кручинься.
     Большего добиться Трофим не мог.
    5
    Ждать, когда само собою вылезет наружу, видеть, как проходит день за днем, втягиваться помаленьку в жизнь, ленивенькую, словно послеобеденная дремота, привычную, как белесое небо в окошке, а та до сих пор не открыта, той так и сойдет с рук злодейство!..
     И уже начинают люди забывать историю, уже не судачат по домам и не оглядываются на улицах вслед Трофиму...
     Так и сойдет с рук?.. Не бывать этому! Найдет! За уши вытащит!
     Трофим потолковал с Пал Палычем: "Не мешало бы прощупать Пушозеро на всякий пожарный случай - на рынке сбывали незаконную рыбу, не деревенские ли рыбаки чудачат?.."
     Пал Палыч любит, когда дело вертится само собой, без нажима, махнул рукой - езжай, а сам сочинял бумагу в бассейновую инспекцию, выпрашивал еще одну штатную единицу, второго моториста на катер.
     Зима в этом году медлила. Давно уже леса голые, давно уже семга вышла из рек, попряталась в глубину, давно на полях киснут зеленя озимых, уже пять раз выпадал снег и каждый раз сходил, оставляя после себя слякоть на дорогах. Озера стоят черные, при виде их зябнет спина.
     Трофим шел на весельной лодке от деревни к деревне, ночевал в избах, прислушивался, а чтоб навести на разговор, сам охотно рассказывал, как нес младенца. Его слушали, охали, любопытствовали, судили мать-злодейку, но ничего путного не сообщали - рады бы, да не знали.
     Он добирался до очередной деревушки Бобыли, запозднился, наливалась ночь над черной водой, недалекий берег расплывался и начинал смахивать на застывшую тучу. Картаво вскрикивали уключины, падали весла, наводили тугую нефтянистую волну, и гребни этой волны улавливали мутноватый отсвет сумрачного неба. И казалось, все живое вымерло вокруг и весь мир с деревеньками, с мокрыми лесами, с людьми, с лесной живностью залило бездонное озеро.
     И в Трофима, как это часто случалось в последнее время, вползла зверем тоска, хоть бросай весла и кричи криком. Один на свете - безродный, несогретый, никому не нужный, один, и нет надежды, что найдешь кого-то. Уже близка старость, в его годы любой человек сидит, как в шубе, внутри семьи - дети, которых когда-то носил на руках, внуки, лезущие на колени. Ничего! Голый, зябнущий, источенный злобой. Все эти годы злоба идет по пятам. Вот и сейчас сбежал из дому, ищет... А вдуматься - что ищет?
     Вскрикивают уключины, всхлипывают весла, лодка режет жирную воду, везет его в незнакомую деревню, к незнакомым людям. И он будет считать удачей, если найдет, если растопчет ту, что ищет, и ему кажется, что от этого ему станет легче.
     В стороне от берега, на воде теплился огонек. Единственная светлая точка в мокрой темени - деревня-то далеко, светящихся окон не вио,- единственная на весь обступивший мир, дрожащая, неверная, ласково зовущая к себе. И правое весло само собой налегло сильней, само собой нос лодки нацелился на огонек.
     Огонь на воде, огонь среди озера, где не бывало и нет никаких бакенов, мог означать только одно - "лучат рыбу".
     Поздней осенью, вплоть до ледостава, в холодной воде рыбы дремлют. В эту пору у них на время остывает неумеренная жажда к жизни - не рыщут с прежней энергией, кого бы сожрать, не прячутся, чтобы не быть сожранными, не увиваются возле самок - "трошки тупеют", как говорят в деревнях. Рыбаки на нос лодки устанавливают из железного листа жаровню, разводят на ней огонь, берут длинную острогу. Костер освещает воду, она, в темноте нефтянисто-черная, при отсветах пламени хотя и скупо, но открывает секреты - шевелящиеся водоросли, затонувшую корягу и наконец обморочно застывшую в скупой пестрой расцветке щуку. Тогда вскидывай острогу и не промахнись... И в этой ловле были свои прославленные мастера добытчики.
     Но "лучить рыбу" запрещалось, хотя и не очень строжились - проступок не из больших. Однако Трофим ехал сейчас не для того, чтобы схватить кого-то за шиворот, а чтоб согреться у живой души.
     На вскрученных волнах, на мокрых лопастях весел, в каплях воды, срывающихся с них, засверкали горячие и веселые отблески костра. Казалось, костер горит прямо на воде, отбрасывая длинную тень в одну сторону. Эта тень была дубасом, лодкой-долбленкой, не всякий-то с такой справится, а уж тем более не решится на ней гулять ночью по озеру.
     Обычно лучат вдвоем - один на веслах, другой на носу с острогой. Но Трофим в дубасе разглядел одинокую нахохлившуюся фигурку, подумал с одобрением: "Видать, хват. И с острогой, и с шестом, и сам огонь подправляет, да еще на такой душегубке".
     Человек давно уже приглядывался и прислушивался к приближающейся в темноте лодке. Он был мал и тщедушен, как подросток, голова в лохматой зимней шапке ушла в сутулые плечи, сухонькое личико и козлиная седая бородка - в своем узком длинном дубасе походил на паука, плывущего на палке.
     Он, наверное, узнал известного всем рыбакам на Пушозере Трофима Русанова и потому находился в оцепенении.
     - Ну, чего ты? - подворачиваясь мягко бортом, стараясь не толкнуть верткий дубас - не мудрено опрокинуть,- сказал Трофим.- Ну чего уставился? Все ждете, что я вас есть буду да кости выплевывать. Эх, люди!..- И уже виновато, чтобы как-то оправдать свое появление, пояснил: - Спички утерял, прикурить хочу... Василий Никифорович, кажись?
     - Он самый.
     - То-то, думаю, какой ухарь в одиночку лучит. Ну, поздравствуемся, что ли, как добрые люди?
     - Здравствуй... Спички тебе? Чичас. Упрятал их... И старичок засуетился, каждым движением вызывая содрогание своего утлого суденышка.
     - Чичас. И куды оне, треклятые, запропастились?
     - Головню дай.
     - Чичас...
     Василий Никифорович, сидевший в дубасе, носил фамилию Бобылев. Но так как в деревне Бобыли все поголовно были Бобылевы, а среди них еще один Василий Никифорович, то при разговорах всегда переспрашивали: "Это какой? Тот, что щуку в озере привязал?.." Именно тот, что Щуку Привязал, и сидел, робея, неподалеку от Трофима. Из-за щуки, которую поймал на крюк, не смог вытащить - велика была, однако,- а потом привязал, как козу, к стойке вымостков, где полощут бабы белье, он и был знаменит.
     - Уловишко-то есть?
     - Чуток зацепил.
     - И больших?
     - Да вот глянь, я не прячу.
     Трофим привстал на лодке, заглянул на дно дубаса, где под сапогами Василия Никифоровича белели брюхами заостроженные щуки.
     - Одна вроде подходяща.
     - Сходна. Время-то не ловое.
     Трофим не хотел уезжать. Ему приятно было видеть, как оттаивает старик, уже благодарный за одно то, что грозный рыбный начальник, о котором ходит дурная слава, не накричал, не возмутился, разговаривает по-человечески. Не хотелось уезжать в ночь, в темноту, в одиночество. Приятен был разговор, свет костра, тянуло на душевность, сам не сознавая, старался подладиться к старику, задобрить его словом.
     - И что ж ты без напарника ездишь? Одному-то трудно справляться.
     - Эва, трудно! Еще мальчонком наловчился, а теперь за шестой десяток перевалило. Было время обвыкнуть.
     - Я бы не сумел.
     И от этого признания старик не удержался, раздвинул в улыбке сквозную бороденку.
     - Ты-то, горюн, чего на ночь глядя блукаешь? Ай озеро твое украдут?
     - Верно, отец, горюн...
     Трофима захлестнуло теплое чувство к старику. Навалившаяся невеселая ночь, безлюдное угрюмое озеро, сиротские мысли взорвали его, и он, торопясь, стал рассказывать:
     - Верно ты заметил - горюн. Места вот себе не нахожу. Слышал, чай, что со мной стряслось? Девчонку-сосунку нашел в лесу, нес, да не донес, похоронить пришлось. И чего, вроде не родная мне, а нет покою. Сердце горит, как вспомню. Какая-то стерва покинула на смерть. Дитя свое сгубила и меня губит... Не отыщу места, никак не отыщу. Ты думаешь, по службе здесь езжу? Да пропади она пропадом. Служба-то волчья, после нее всем нехорош, на тебя как на цепного пса смотрят... Езжу я, чтоб эту проклятую богом девку на чистую воду вывести. Не жизнь мне, пока ее не открою. Притаилась, змея, обождите - вот ужалит еще кого... Дай срок, вытащу из-под колоды, положу под каблук - хрустнет темечко!..
     Вяловато горели сухие гнилушки на носу дубаса, прорывающиеся языки пламени плескались в стоячей воде, с треском падали угли, шипели... А над придавленно-сонным озером разносился звонкий и сильный от неизрасходованной ненависти голос. Берег отзывался на него приглушенно-истеричным эхом. Сковывающая озеро немота исчезла, казалось, оно где-то в глубине начинает шевелиться, скоро стряхнет сонную одурь - и уж тогда конец всему...
     И старик опять оробел, втянул в плечи лохматую шапку, снова стал походить на паука.
     Трофим заметил его робость и замолчал. Эхо под берегом глухо пролаяло его последние слова.
     Вот всегда так получается: подъехал к человеку с добрым словом, с лаской, с открытой душой, а вместо ласки, как из ушата, облил его перекипевшей злобой. С открытой душой, а в душе-то, видать, ничего, кроме этого, нет, открывать ее добрым людям опасно.
     Рассердился на себя, рассердился на старика, и уж совсем некстати в сердцах сказал:
     - Поди, прячете ее. А я-то, дурак, петухом пою перед всяким.
     - Кому нужда прятать такую? - слабо возразил старик.
     - Ладно,- буркнул остывший Трофим.- Чего зря толковать... Не поминай лихом, дед.
     Веслом бережно отодвинул от лодки дубаc, нацепил весло на уключину.
     - Слышь-ко...
     - Чего тебе?
     -- Народ поговаривает, чуял...
     Занесенные весла застыли над водой.
     - Ну!
     - Чуял краем уха... Про Любку, Тихона Славина дочку, брешут.
     - Верно ли?
     - Да кто ж знает... Поговаривают... Уезжала-де и там спроворила. А прежде брюхатой ее примечали.
     - Любка? Славина? Ты ее знаешь?
     - Не. С отцом ее приходилось сталкиваться. Лет пять назад тес у меня купил. Да ты о нем, должно, слышал - бригадирствует ныне в Клятищах.
     - Значит, из Клятищ она?
     - Стало быть, из Клятищ... Да может, брехня все. Ты веры-то особой не давай.
     - Клятищи вроде далече от избушки. Непохоже, что баба на сносях столько веслами отмахала.
     - Ухажер ежели подкинул... Ой да не слушай меня - брехня все. И говорить-то, поди, не надо. Бес толкнул.
     - Ладно!
     Трофим налег на весла.
    6
    Клятищи - самая дальняя деревня по берегу. Если б Трофима не остановило в лесу несчастье, то от Анисима, огибая озеро, он пришел бы сначала сюда.
     В старое время клятищенцев величали "загибыши". Крепкие мужики, строго придерживавшиеся старой веры, свято соблюдали посты, но и в посты ели так, как по другим деревням дай бог на пасху: пшеничные пироги с рыбой, загибыши - брюхо не в обиде и богу любо.
     Сама деревня громоздилась на берегу темными северными избами. Каждая изба - бревенчатая хоромина в два этажа, прятавшая под крышей не только жилье, но и повети, клети, подклети, летники, каморы. В каждой избе жила прежде огромная семья с престарелыми родителями - стариком и старухой, с бородатыми сыновьями, морщинистыми невестками, их несчетными детьми: парнями, молодухами, ползунками, сосунками в люльках, свисавших по горницам с потолков.
     Сейчас большинство изб заколочено. Во многих под обширной крышей, в пустых горницах коротали жизнь или древняя старуха, или старик - соломенный вдовец. Лесопункты, все глубже и глубже забирающиеся в леса, сплавные участки, разбросанные по берегам рек и озер, перевалки, эти шумные внутренние порты по вывозке леса, высосали народ из деревни. Молодежь год из года нанималась на сторону, вила гнезда за пределами Клятищ. Громадные избы слепли одна за другой.


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ]

/ Полные произведения / Тендряков В. / Находка


2003-2020 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis