Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Тендряков В. / Находка

Находка [2/4]

  Скачать полное произведение

    Он испугался сам за себя - посиди еще вот так и вконец раскиснешь. Решительно встал, полез в угол нар, вгляделся в глубь свернутого одеяльца - у ребенка было натужно красное личико, он, наверно, был болен. Крохотные веки закрыты, губы вытягивались. Трофим коснулся соской этих губ, они жадно приняли тряпицу, а глаза не открылись. Трофим облегченно перевел дух. Глаза несмышленыша - они не упрекнут, не поймут, но все-таки Трофим почему-то боялся взгляда этих глаз.
     Торопливо схватил незатянутый мешок, ружье, выскочил на волю, на потускневший под оттепелью снежок. Вспомнил про окна - забить бы сеном, отмахнулся: "А-а, не все ли равно",- шагнул в сторону ручья, шагнул, словно оборвал пуповину.
     По всей вкрадчиво сияющей поляне из-под снега торчала сухая трава, и от этого вид поляны казался щетинисто-небритый, гнусный. Горяче-черный ручей туго оплетал тесно сбившиеся елочки и кусты ивняка. Тропу занесло, Трофим ее чуть не проскочил. Прокладывая первые следы, торопливо направился к лесу. Казалось, нырнет в лес - и все забудет. Нырнет, как обмоется,- сразу покой.
     Лес начался, а покой не пришел. С каждым шагом росла тревога. Почему-то беспокоило, что не заткнул окна сеном,- через полчаса выстудится избушка, в ней станет холодно, как на улице. Спину продирал легкий озноб. Там, за спиной, близится беда.
     Не в пример вчерашнему лес был наряден. В темных провалах между стволами - затейливое кружево заснеженных ветвей. Какая-то игривость в лесу.
     И по своей привычке Трофим стал искать виновников, распалялся в ожесточении.
     "Стерва баба, мразь... Доискаться бы... На суд, на люди, чтоб глядели, пальцами тыкали... И про парня, который девку с пути сбил, дознаться... Тоже голенького - глядите. Не тюрьму бы таким полюбовничкам, не-ет, к стенке приставить..."
     Но тревога росла, с отчаяния стал винить Анисима, рыбаков, что увели лодку: "Тоже - совести ни на грош. Сидят сейчас в тепле, чаи гоняют. А коли услышат, что младенца мертвого в избушке нашли, что им - почешут языками да забудут... Сволочь народ..." Но вспомнил, как сунул соску и... словно ударили по черепу, остановился.
     С заснеженных еловых лап падал отяжелевший, подтаявший снег, задевал за ветки. По спящему лесу проходил вкрадчиво-воровской шорох.
     Соску сунул... И маленькие, как надрез ногтем, закрытые веки, и ищущие во сне губы. Не соску искали - грудь. Нет матери, нет отца, нет защитника. Соску сунул... Мать-то хоть что-то припекло, а тебя-то что припекает?.. Ведь над тобой смеяться, как над девкой, не будут. Девку ты готов - к стенке, а сам - соску сунул.
     Сыпался с ветвей снег, равнодушные ели окружали человека - им все равно, на что он решится.
     Девку - к стенке, а сам - соску...
     Трофим сорвался с места, ломая ветви, пробиваясь, сквозь чащи, бросился обратно по своему следу, четко пропечатанному на снегу. Бежал бегом, хрипя, задыхаясь, пряча глаза от веток, матерясь, когда ружье цеплялось за сук.
     В избушке он скинул плащ, ватник, сорвал через голову гимнастерку, нательную рубаху, долго прикидывал на вытянутых руках - как повыгодней располосовать? Разорвал на две части - в одну сейчас обернет, хоть и не чиста, да суха, другую припрячет про запас.
     Ему до этого и в голову не приходило раскрыть ребенка - терпит и ладно, все равно помрет. Сейчас, когда увидел красное, до мяса сопревшее тельце, не выругался, а застонал. И стон его был неумелый, походил на скулеж голодной собаки...
     - Зве-ери! Душегубцы!.. Спасу тебя, девка... Может, спасу...
     Ребенок был девочкой.
     От черного ручья уже вели в лес пробитые им следы. Но он не пойдет по этим следам, нужно двигаться в обратную сторону, снова к Анисиму - ближе человеческого жилья нет.
     Собираясь перешагнуть через ручей, согнулся и в черном зеркале увидел свое отражение: обросший колючей бородой, за спиной ружье, вид звериный, одичавший, а в руках одеяльце пестрой изнанкой наружу - господь одарил ребеночком.
     - Хорош,- враждебно усмехнулся сам себе.
     Пошел к кустам, печатая по снегу крупные следы.
    6
    К полудню сошел снег. Лес стоял измученный тяжелым, как смертельная болезнь, ненастьем.
     Ноша не грузна, но нести ее мучение - никак не приспособишься. Не по утоптанной дороге шагать, в одном овраге чуть не выронил сверток в ручей.
     Девчонка часто плакала. Выискивал место, присаживался поудобней, "сочинял" новую соску. Для этого кусок хлеба держал за пазухой, там же - тряпки, чтоб не промокли. Соску девочка выкидывала, тоненько и сипловато кричала. Трофим ругался в отчаянии:
     - Хрен тебя знает, чего хочешь.
     Больше сидел, чем шел, да и вышел поздно - за весь день протащился чуть больше десяти километров. При первых сумерках, мокрый, со свинцовой ломотой в руках и плечах, среди угрюмого ельника, стал устраиваться на ночлег.
     Дождь не шел, но весь воздух пропитан влагой, нечаянно задетая ветка обдает, как из ковша.
     Нарезал лапника, устроил постель. Дров рубить не надо, кругом полно сушняка. Запас дров сложил в голову, чтоб были под рукой.
     Разложил два длинных костра: они занялись не сразу, а когда занялись, мир замкнулся - ни елей, ни неба, подпертого колючими вершинами, только он, укутанный в ватное одеяльце ребенок, да с двух сторон с бездумной веселостью пляшущий огонь.
     Стало жарко. Трофим подсушил тряпки - как ни берег их, а все же влажные,- затем быстро раскрыл одеяло. Уже знакомое обваренно-красное тельце, оно беспомощно корчилось, надувалось, испускало натужные крики, но залихватски веселый треск костров заглушал слабый голосок. Наскоро вытер, подсунул чистые тряпки, поспешно закутал, утер пот с горячего лба:
     - Ну вот... Лежи, приблудная.
     Искры летели вверх, в ночь, в сырость, в чужой и неприветливый мир, до которого можно было дотянуться рукой. Трофим лежал, обняв полой ватника девочку, прижимал ее к себе, порой чувствовал сквозь толстое одеяло: чуть шевелится - значит, жива.
     Жива, а это сейчас для него самое главное.
     Смутно, сам того не осознавая до конца, Трофим один на один с этим осужденным на смерть младенцем почувствовал, что жизнь его до сих пор была холодной, неуютной. После смерти матери он жил у дяди, разносил пойло коровам, обходил лошадей, нянчил детишек, получал затрещины: "Шевелись, пащенок!"
     Началась коллективизация, Трофима вызвали в сельсовет: "Подпиши заявление, что ты батрачил на дядю. Эксплуататор, надо раскулачить". А у дяди шестеро детей, старший, Петька,- одногодок Трофима, жалко все же.
     - Ах, жалко! А они тебя жалели, сколько лет ты на них хрипт ломал? Сынок-то в сукнах ходит, на тебе рубаха чужая. На рубаху не заработал...
     Верно, не возразишь - подписал.
     Раскрыли амбары и клетушки, вывели скот, вытряхнули сундуки. Дядя, сумрачный бородач, его жена, баба сварливая, высохшая, от жадности и работы, с котомками за спиной, с выводками детишек, под доглядом милиционера двинулись со двора на станцию.
     - Столкнемся, Трошка, на кривой дорожке! Выкормили змееныша за пазухой!
     А Петька, одногодок Трофима, плакал, как девчонка.
     Ни с кем из них не столкнулся. Из тех мест, куда их угнали, кривые дорожки вели к богу в рай.
     Дядино добро - полушубки, сапоги, поддевки суконные - распределяли по беднякам. Причиталось и Трофиму - отказался, не взял ни нитки. Пусть знают: не ради корысти заявление подписывал, а потому, что осознал.
     Жить, однако, пришлось в дядином доме. Огромный пятистенок - пустой и гулкий, по ночам мыши скребутся, в трубе завывает. А утром выйдешь во двор - все двери нараспашку. Хлев, амбары, баньку, поветь продувает ветром.
     Решил жениться. Нюрке Петуховой, дочке нелядащего Сеньки, по-уличному - Квас, не приходилось выбирать. Из себя вроде ничего - лицо приятное, в черных глазах какая-то птичья робость, парни бы не прочь побаловать, но кому охота идти в зятья к деревенскому скомороху Сеньке Квасу.
     Этот Квас, морщинистое лицо, мышиные глазки, все богатство - зипун из заплат, штиблеты с "березовым скрипом", потребовал:
     - Свадьбу гони хочь хрестьянскую, хочь пролетарскую - была бы выпивка.
     А на свадьбе, после первого стакана, словно обухом по башке:
     - Ты мной не брезгуй, я сам тобой брезгую.
     - С чего ты?
     -- Неверный человек - родню за пятак продашь. Всей деревне удовольствие, когда веселый тесть ходил по улице и пел:
     Протекала речка эдак,
     Протекала речка так.
     Не задешево торгую -
     С головы всего пятак.
     Сельсоветское начальство метило бывшего батрака Трофима Русанова в колхозное руководство. А Сенька Квас выплясывал:
     Антиресная заботушка
     Мне голову кружит:
     Кабы с зятюшкой колхозушко
     Напару поделить.
     И ничем его не возьмешь - ни добрым словом, ни острасткой. Побьешь, а он, как шелудивая дворняга, отряхнется, злей станет лаять.
     Трофим пошел в район с жалобой - житья нет. Там рассудили - вражеская агитация. Исчез непутевый деревенский скоморох.
     Жена Трофима не называла раньше отца иначе - "шут гороховый", а тут перестала глядеть в глаза. Нутром чуял - живет через силу, ушла бы, да куда: брюхата на четвертом месяце, с таким прикладом никто не подберет. Пробовал ей доказать, что он-де правильный человек, за правильность-то его и не любят, а у нее в ответ одна унылая песня:
     - Уедем скорей отсюда.
     И где бы он ни жил, кем бы ни работал - всюду испытывал вражду к себе. Вражда стала привычной, она не замечалась. Ежели приглашали к столу или говорили доброе слово - настораживался: боятся, сукины дети, или целятся окрутить вокруг пальца. Дерьмо люди, нельзя верить.
     Быть может, впервые ему доверился человек.
     Человек?.. Еще не человек, но доверие-то человеческое. Вот я - можешь отмахнуться, тебе ничего не будет, никто не узнает, люди не догадываются о моем появлении на свет. Отмахнись - это так просто сделать! - будешь свободен, быстрей вырвешься из леса, домой, в тепло, в уют, к отдыху. Отмахнись, правильный человек!..
     Трофим не привык раздумывать, и сейчас он не думал, а просто чувствовал беззащитное доверие. И ему, жившему во вражде, оно было ново, необычно, вызывало щемящую благодарность. Разворачивая одеяльце, он видел разъеденное нечистотами, обваренно-красное тельце и сам испытывал страдание. Он совал тряпичную соску и снова страдал оттого, что не материнское молоко, а грубая жвачка - опасная пища, можно своей рукой отравить младенца. Лежа между двумя полыхающими кострами, он прижимался тесней к ребенку, старался укрыть его собой от холода, от жара трещащих дров, от нездоровой ночной сырости. Его собственная жизнь в эти минуты сразу стала как-то сложнее и ярче. Только б донести до людей, там-то уж спасут.
     Нескончаема ночь поздней осени. Порой не верится, что настанет утро. Кажется, так и завязнет темнота навсегда, час к часу не сложатся в сутки, спутается время...
     Трофим подымался, подкидывал дрова в огонь, торопливо ложился, прижимал к себе нагретый сверток, забывался чутким, собачьим сном. 7 Выбрался на болотце, подступающее к знакомой лесной речке. За ней дыбится на косогоре сосновый лес. Там ноги не будут увязать в болотной жиже, километров пять
     пробежишь и не заметишь. К вечеру наверняка доберется до Анисима: "Шевелись, старый сверчок!"
     Теперь у Трофима воспоминание об Анисиме уже не вызывало злобы. Не откажется лесник, как-никак вместе с женой станет ухаживать за девчонкой, спасать ее. За помощью идешь к нему, а от кого ждешь помощи, того за врага не считаешь.
     Падал ленивый лохмато-крупный снег и таял сразу на мокрой земле. Небо налилось устрашающей густотой, воздух сумеречно сер, хотя до вечера еще далеко.
     Трофим, прижимая к себе ребенка, рассчитывая каждый шаг, боясь провалиться в студенистую трясину у берега, пробрался к самой воде и застыл пришибленный. Он отлично помнил это место: здесь лежали два бревна - их нет. Подмыло ли берега и концы бревен обрушились, просто ли после стаявшего снега поднялась вода, так или иначе - перехода нет.
     Вода настолько черна, что кажется, сунь руку - и она увязнет, как в смоле. На эту черную воду ласково, то там, то тут, спускались невесомые хлопья снега, едва коснувшись, исчезали. Вода спокойна, течения нет. От берега до берега каких-нибудь шагов восемь-десять.
     А на противоположном берегу, подпирая сумрачное небо, натянуто стоят стволы сосен. Не перепрыгнешь к ним...
     Восемь шагов... Такие стоячие лесные речки "нутристы", берега их обрывисты; на дне, затянутые илом, лежат давно затонувшие стволы деревьев, между ними ямы и провалы - сорвись, и скроет с головой. Вброд, да еще с ребенком на руках,- нет, опасно.
     И все-таки Трофим решил прощупать. Наломал лапника, пристроил на нем ребенка, подобрал вывалившуюся березку - попрямей и потоньше,- двинулся вдоль берега, промеряя через каждые пять шагов глубину...
     По грудь у самого берега - значит, на середине может скрыть с головой, по пояс, снова по грудь... Но вот конец березового кола сразу уперся в дно - по колено, даже мельче, а у того берега кто знает... Ежели и решаться, то тут. Прежде чем соваться с ребенком, надо проверить. Скидывай одежду - не дай бог намочить ватные штаны и телогрейку, за сутки не просушишь у костра; нагишом полезай в ледяную воду, а сверху тебя будет посыпать снежком...
     И Трофим сплюнул:
     - Да что я, на смерть присужденный!
     Он решительно отбросил кол, пошел обратно. Нечего рассчитывать на брод, придется двинуться вверх по реке, пока не наткнешься на какую-нибудь оказию. Случается же, что упадет старое дерево поперек реки - вот тебе и мост, шагай посуху.
     Перед тем как двинуться в путь, присел на лапнике, взял младенца на колени. Девочка не брала соску. Можно прошагать не один день, но так и не перебраться через эту дикую, сонную речушку. Сколько еще протянет девчонка? Сегодня-то они до Анисима не доберутся... Трофим поднялся.
     По болотистой долинке кружит лениво черная река, брось щепку в ее воду - не тронется с места. Кружит река, кое-где она разливается в просторные бочаги, кое-где ее берега сближаются настолько близко, что нетрудно перескочить с разгону. Но с ребенком не перескочишь, да и сами берега рыхлые, топкие - не разбежишься, не оттолкнешься.
     Кружит река, вместе с ней кружит и Трофим - щетинистый, грязный человек, с ружьем, с мешком, с младенцем и ватном одеяльце на руках. Кружит река, уводит Трофима в глубь леса. И начинает уже смеркаться, пора думать о ночлеге.
     Утром следующего дня он наткнулся на завал. Не одно, а пять громадных деревьев обрушились в реку, перегородили ее. Пять сухих стволов друг на друге, крест-накрест, и целая роща костистых ветвей, крепко сцепленных, туго переплетенных, закрывающих путь через реку.
     Трофим снял ружье с плеча - оно больше всего цепляется, взял за ствол, размахнувшись, перебросил его через воду. Ружье мягко шлепнулось в мшистый берег. Мешок перебрасывать побоялся - не долетит, упадет в воду. Держа одной рукой неуклюжий сверток из ватного одеяла, другой хватаясь за сучья, полез по завалу...
     Если б обе руки были свободны, одна минута - и он на том берегу. Сейчас, обламывая тонкие ветви, цепляясь за толстые, рискованно повисая над водой, продирался вершок за вершком. На самой середине зацепился мешок. Трофим дернул, припомнил бога и мать, но делать нечего - пошевеливая плечами, стал освобождаться от лямок, осторожно, медлительно, боясь потерять равновесие, уронить ребенка. Он удержался сам, удержал и младенца, а мешок подхватить не сумел. Тот шлепнулся в воду и поплыл.
     Трофим поглядел на мешок злыми глазами, полез дальше. Наконец, ломая сучья, свалился на землю, долго сидел, прижимая ребенка, слушая стук своего сердца.
     Когда поднялся, ни на черной воде, ни под запущенными в воду толстыми сучьями мешка не было - он затонул...
     Мешок затонул, а ружье осталось. Ненужное ружье, мешавшее ему всю дорогу. Он не поднял его с земли.
     Он устал за эти дни. Он уставал днем и не отдыхал ночами, так как постоянно вскакивал, чтобы подправить прогоревшие костры. А они прогорали быстро - не было топора, чтобы заготовить толстые дрова, приходилось пользоваться только валежником. Он устал до того, что его уже не волновала пропажа мешка, где лежала вся еда, кроме небольшого куска хлеба, который он спрятал за пазуху- "на соски"; он не нагнулся за ружьем, двустволкой бескурковой, которой он гордился, за которую в свое время заплатил пять сотен; он уже равнодушно думал о том, что девчонка все равно умрет; он не испытывaл страха и перед своей смертью.
     Идти обратно вдоль реки, чтоб наткнуться на знакомую тропу, которая ведет в сосновый бор,- значит потерять день. Оставить реку, двинуться наискосок через лес - не мудрено заблудиться. Но он хотел только одного - быстрей выбраться из лесу; по его прикидке, где-то недалеко должна проходить дорога, ведущая на один из лесопунктов. Хотя сейчас по ней не ходят лесовозные машины, но все-таки дорога - возле нее легче ждать помощи.
     И он решился - обнимая ребенка, побрел в сторону от опыстылевшей реки. 8 До сих пор его вели вперед - сначала тропа под ногами, потом река. Теперь, куда ни взгляни, во все стороны одинаковый лес. Впереди - перекрученные березки и елочки, справа - перекрученные березки, слева, сзади. Мир сразу же потерял всякий смысл.
     А день сумрачно-серый, нет надежды - не проглянет солнце и ночью не вызвездит. Где север, где юг, вперед ли ты сделал шаг или назад - над всем равнодушная тайна.
     Первые часы Трофима не покидала уверенность, что идет правильно, рано или поздно он наткнется на дорогу. Наткнулся на непроходимую чащу - ели ствол к стволу, торчат во все стороны высохшие острые сучья, у корней слежавшийся ночной сумрак. Побрел в обход, прижимая к груди ребенка.
     Лес был высокий, крепкий, сюда еще не добрались лесозаготовительные организации, не проложили здесь "усы" узкоколеек, не пробили дорог. Тонкие, гибкие березы протискивались к небу сквозь плоты хвои. Ели развешивали над головой замшелые, полуоблезшие лапы. Лес давил дикостью, дальше чем на три шага ничего не видно.
     Он шел и глядел в небо, на верхушки деревьев, ждал, что вдруг покажется заманчивый просвет. Вдруг да вырубка, а от нее непременно дороги к человеческому жилью, пусть полузабытые, полузаросшие, но все-таки дороги.
     Несколько раз ошибался. Ему казалось, что лес впереди раздвигается. Тогда он прибавлял шагу, ломился напрямик через чащу и... выходил в мелколесье. А за мелколесьем - снова рослый лес.
     Опять просвет... С каждым шагом он ширится, с каждым шагом становится чуть светлей. И лес оборвался...
     Перед Трофимом выросло лохматое, как поднявшийся на дыбы неопрятный медведь, вывороченное корневище - пласт земли, поставленный на попа. Шагнул в сторону, чтоб обойти, и в упор - расщепленный ствол, страшный излом, словно разверстая пасть в диком крике. Стволы навалом, один на одном, толстые, тяжелые, забуревшие от времени, и вскинутые вверх в судорогах костлявые ветви...
     Ждал вырубку, ждал лесную пожню с пригорюнившимся в одиночестве стожком сена, думал найти дорогу. Где там... Когда-то здесь прошел буран, столетние деревья сорвались с насиженных мест, остервенело набросились друг на друга, вцепились сучьями, упали в обнимку, на них попадали новые. Лесное побоище на километры, лесное побоище, прикрывшее заболоченную землю, дикие звери и те обходят стороной проклятое место. Дорога, где уж...
     А с мутного неба - мутный, как жидкое коровье пойло, свет. И тишина, тишина, нарушаемая лишь равнодушным шумом хвойного моря. Морю нет конца. Как далеки люди! Как дороги они все!..
     Только теперь Трофим поверил, что он заблудился.
     А день увядал, мгла затягивала побоище.
    9
    Утром он не мог согреть кипятка, ничего не поел: котелок, хлеб, сала еще добрый кусок - все осталось на дне той проклятой реки. Он только, исходя слюной, нажевал соску. Но девочка опять ее не взяла.
     Она скоро умрет. Его и самого лихорадило.
     За ночь опять выпал снег, мокрый, липкий, которому суждено снова сойти.
     Влез в болото. Из припорошенных снегом моховых кочек под сапогами брызгала рыжая вода. Провалился ногой до паха в трясину. Вырвал отяжелевший от грязи сапог, прополз на коленях шагов двадцать и не смог подняться - обессилел от страха. Сидел, чувствуя, как немеет от холода промоченная нога. И тут девочка заплакала слабеньким кашляющим плачем. Она давно уже не подавала голоса. И это помогло ему подняться...
     Неожиданно напал на свежий человеческий след. Бросился по нему. След пьяно блуждал средь кочек. И он понял - наткнулся на свой собственный след.
     За пазухой еще лежал обломанный со всех сторон кусок хлеба. Он шел и думал об этом куске.
     С этими мыслями в темноте он добрел до пологого овражка, заросшего ольховником. Началась четвертая ночь, под открытым небом. Он еле нашел сил набрать валежнику. Всю ночь не спал, всю ночь старался, чтоб костры горели жарче, и все-таки мерз.
     "Крышка тебе, Трофим. Вот так просто - не встанешь утром и... крышка".
     Привычно посерело небо, привычно расползлась грязная мгла, забилась в глубь кустов, на дно овражка. А снег падал и падал, сырой, тяжелый, обильный. От него воздух вокруг тлеющих костров становился каким-то прелым, нездоровым.
     Трофим с натугой поднялся, перемотал непросохшие портянки. Все тело ломило.
     С равнодушием заглянул внутрь одеяла. Лицо девочки было странным - с синевой, какое-то замороженное. Умерла или нет?.. Тронул пальцем щечку, но грубый, жесткий палец ничего не почувствовал. С трудом сгибаясь, притронулся губами, но губы его были горячи и сухи, ощутили холод - никак не мог понять: умерла или нет?
     Так бы и лег рядом с девочкой да не вставал больше.
     Вспомнил про хлеб, достал захватанный, помятый крохотный кусочек, взвесил на руке, выругался слабо:
     - А чтоб тебя! Померла иль нет?
     Откусил хлеб. Глядя на девочку, съел весь кусок, не чувствуя вкуса хлеба, не наслаждаясь, что ест. А когда съел, стало стыдно: вдруг да жива, вдруг да подаст голос...
     Из-за стыда неожиданно озлобился:
     - Да что я, зарок кому давал!.. Что мне, сдыхать вместе с ней!
     Это ли озлобление - как-никак живое человеческое чувство,- страх ли перед смертью совсем расшевелили Трофима.
     Забрал подкидыша, тащил на себе, умилялся, красовался перед собой, забрел черт те куда, болен, голоден, сдыхает - ради чего? Проснись, Трофим, да мотай быстрей. Один-то как-нибудь выпутаешься.
     Трофим встал, запахнул плащ, натянул потуже шапку, скользнул взглядом по ватному одеяльцу, волоча ноги, направился к лесу.
     Без ноши в руках было непривычно легко и неловко. Такое чувство, словно раздет, вот-вот прохватит морозом.
     "Матери она не нужна, так кому нужна? Ну, спасу, а куда девать, кто обрадуется? Может, лишний груз себе на шею повесить, выкормить, вырастить, замуж отдать? И спасибо не услышишь... Много ли ты от своего сына родного спасибо слышал?.."
     Но как ни разжигал себя Трофим, а вспыхнувшая злость остывала, по-прежнему оставалась только связывающая неловкость - не хватает чего-то, забыто. И стучится в голову страшная мысль: "А вдруг да жива! Живую бросил!"
     На кустах, на ветках деревьев лежал неопрятный клочковатый снег. Несмотря на белизну, лес был сумрачен, небо густое с грозовой просинью. И на Трофима мало-помалу нашло безразличие ко всему. Выпутается ли он из этого проклятого леса, останется ли здесь - не все ли равно? О доме, как о рае небесном, мечтает, а что дома?... Будет все то же, что было на прошлой неделе, год назад, нового ждать нечего. Наверно, только станет вспоминать, как валялся у костра, как прижимал к себе завернутого в одеяльце младенца, как прислушивался - шевелится ли? Пожалуй, ничего другого в жизни не вспомнишь.
     "А вдруг да жива! Живую бросил!"
     Наискось узкую полянку перерезал след. Прямой, как по линейке. Похоже, по заснеженному лесу проскакала палка, протыкая в мокрой пороше дырки. Это был первый след, кроме своего, который увидел Трофим в лесу. Пробежала лиса, оставила строчку.
     И Трофима передернуло от этого следа. Он представил, как лиса боязливо обнюхивает брошенный им сверток, как засовывает острую, хищную морду в одеяло. Он-то знает, как лисицы обгрызают попавших в петли зайцев...
     "А вдруг да жива!.."
     И он, прихрамывая, держась за грудь обеими руками, поковылял обратно.
     Лапник и одеяло в цветочках покрыл снежок. Только пепелища от двух костров были углисто-черны. Трофим поднял девочку...
     И сразу все стало на свои места, все приобрело смысл. Надо идти, надо выбираться из лесу. 10 Вечером того же дня до него донесся горчащий запах дыма. Он проходил шагов десять, останавливался, вытягивал шею, с заросшим, прокопченным, страшным лицом, стоял, раздувая ноздри, принюхивался, как дикий зверь, и снова шел сквозь кусты, сквозь чащу... Лес расступился. В оловянную гладь озера белым клином врезалась заснеженная крыша. Черная труба на этой крыше не дымилась. Дым тянулся от придавленной к земле баньки.
     Место сначала показалось незнакомым Трофиму. Дом у озера?.. И какое это озеро?.. К Анисиму он же не мог выйти...
     Но подойдя вплотную, он увидел покрытый снежком стожок сена, обнесенный крепкой изгородью от лосей, узнал баньку, понял: все-таки вышел к Анисиму, но только с другой стороны. Значит, где-то пересек дорогу и не заметил ее.
     Обогнул стожок, по тропинке добрался до крыльца. С ходу подняться не смог, присел на ступеньку. Сидел, прижимая к себе туго свернутое одеяло, глядел на синие сумерки.
     Из окна на синий снег упал теплый невесомый пласт света. И Трофим, чувствуя каждый неподатливый сустав в теле, встал. Занесенная нога не попала на ступеньку, и он сорвался лицом вниз, успел подумать: "Беда, ее придавлю..."
     На лавке уже лежало приготовленное чистое исподнее. Анисим ждал - жена истопит баню, позовет его, а пока вздул лампу, стал пристраиваться с книгой.
     В зимние бесконечные вечера на лесном кордоне очумеешь от тишины и скуки - до ближайшего соседа три километра, до Пахомовской избы-читальни, куда наезжала кинопередвижка,- пять. Книги стали стариковской страстишкой лесника. Любил читать про все, что не похоже на знакомую жизнь,- про мушкетеров, про моря, про корабли, про страны с пальмами.
     Анисим услышал, как что-то упало на крыльце, подумал на жену: "Непутная. Оставила бадейку на пороге, сама же и наткнулась". Но долгая тишина после этого насторожила: "Чтой-то с ней? Не зашиблась ли?" Поднялся из-за стола.
     В голубеющих снежных сумерках, растянувшись через все ступеньки, лежал на крыльце рослый человек.
     - Эй! Кто ты?
     Анисим перевернул гостя, увидел заросшее густой щетиной лицо, черные провалы глазниц и не узнал.
     - Кого занесла нечистая сила?.. Без памяти... Ну-кось.
     Подхватил под мышки, потащил в дом. И уж в избе, при свете, не по лицу, разбойно заросшему, а по плащу признал Трофима.
     Вошла жена, неся в охапке какой-то узел:
     - Глянь, что на крыльце...
     И осеклась, увидев на полу, в распахнутом мокром плаще, задравшего каторжный подбородок человека.
     - Трофим с пути сбился,- сообщил Анисим.- Образ людской совсем потерял.
     И тогда она заглянула внутрь одеяла и ахнула:
     - Ребеночек!.. Он принес... Мертвенький, кажись!..
     Через три дня рыбаки, умыкнувшие лодку Анисима, перевозили Трофима через озеро.
     Он сидел у самой кормы, на его отощавшей, порезанной во время бритья физиономии, в глубоких складках таилось что-то особое, каменное, пугающее всех.
     Трофим сумрачно молчал, а рыбаки с удивлением и робостью косились на него. ЧАСТЬ ВТОРАЯ 1 Вот он и дома...
     Почему-то вспоминается Трофиму Мирон Крохалев, мужик из их деревни...
     Два брата Крохалевы, Матвей и Мирон, после смерти отца стали жить каждый своим домом. Поделили, как люди: тебе кобыла - мне корова, тебе телка - мне жеребчик, вплоть до горшков и ухватов, иконы с божницы пополам. У поделенной по-братски земли лежала пустошь, просто болотце с жидким осинничком. Его-то не делили - в голову не пришло.
     Но вот однажды весной, когда березовый лист "вымахал с копейку", старший, Матвей, обрядив все свое семейство в опорки, вышел на пустошь жечь новину - валили осины, складывали в костры.
     И тут наскочил Мирон:
     - Куд-ды, так твою перетак!
     - А чего? Земля-то небось не твоя.
     - Это уж не твоя ли?
     И схватились за колья, и лег Мирон отлеживаться под осинку.
     И нанятые грамотеи принялись строчить бумаги, и обиженный Мирон кричал:
     - Ужо запляшет Матвейка!
     Он свел на базар корову, распродал овец, забыл дом, пропадал в городе; не зная грамоты, выучил назубок все законы: "Ужо запляшет Матвейка!"
     Шел год, другой, третий, и каждый кончался надеждой: "Ужо запляшет..." Долго не выплясывалось, но так-таки осилил.
     Рассказывали: Мирон вышел к пустоши, поглядел на квелые осинки, которые теперь были его, а не Матвейки-вражины, и вдруг спросил недоуменно и жалобно:
     - Это что же? Конец, значится?
     И напился после этого. И стал пить без просыпу. И еще долго жил.
     Трофим в детстве видел его: мутные глаза с кровянистыми жеребячьими белками, в рыжей бороде запуталась солома, истекает тягучей слюной, сипит.
     - Для чего живу? А?.. Живу и звезды не вижу. Горшок порожний моя жизнь. А бывалоча, сам мировой судья Кузьма Прохорыч Певунов мне ручку с перстеньком тянул... Для чего живу? А?..


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ]

/ Полные произведения / Тендряков В. / Находка


2003-2020 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis