Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Мамин-Сибиряк Д.Н. / Хлеб

Хлеб [13/27]

  Скачать полное произведение

    Как согласился на эту комедию доктор Кочетов, трудно сказать. Он попрежнему бывал у Прасковьи Ивановны) по вечерам, как и раньше, пил бубновскую мадеру и слушал разговоры о женитьбе. Сначала эти разговоры поразили его своею нелепостью, а потом начали развлекать. Надо же чем-нибудь развлекаться. Прасковья Ивановна с тактом опытной женщины не называла долго невесты по имени, поджигая любопытство подававшегося жениха. Доктор шутил, пил мадеру и чувствовал, что его охватывает еще неиспытанное волнение, а матримониальные разговоры создавали сближающую обстановку.
     Раз, когда доктор был особенно в ударе, Прасковья Ивановна поймала его на слове и повезла.
     -- Интересно, что это будет за комедия, -- посмеивался доктор.
     -- А вот увидите... Будьте смелее. Ведь девушка еще ничего не понимает, всего стесняется, -- понимаете?
     -- Хорошо, хорошо... Знаете русскую поговорку: свату первая палка.
     Доктор был неприятно удивлен, когда Прасковья Ивановна подвезла его к малыгинскому дому. Он хотел даже улизнуть с подъезда, но было уже поздно.
     -- Глупости! -- решительно заявляла Прасковья Ивановна, поддерживая доктора за руку. -- Для вас же хлопочу. Женитесь и человеком будете. Жена-то не даст мадеру пить зря.
     Малыгинский дом волновался. Харитон Артемьич даже не был пьян и принял гостей с озабоченною солидностью. Потом вышла сама Анфуса Гавриловна, тоже встревоженная и какая-то несчастная. Доктор понимал, как старушке тяжело было видеть в своем доме Прасковью Ивановну, и ему сделалось совестно. Последнее чувство еще усилилось, когда к гостям вышла Агния, сделавшаяся еще некрасивее от волнения. Она так неловко поклонилась и все время старалась не смотреть на жениха.
     -- А у меня все поясница к ненастью тоскует, -- завел было Харитон Артемьич политичный разговор, стараясь попасть в тон будущему зятю доктору. -- И с чего бы, кажется, ей болеть?
     Прасковья Ивановна шушукалась с невестой и несколько раз без всякой побудительной причины стремительно начинала ее целовать. Агния еще больше конфузилась, и это делало ее почти миловидной. Доктор, чтобы выдержать свою жениховскую роль до конца, подошел к ней и заговорил о каких-то пустяках. Но тут его поразили дрожавшие руки несчастной девушки. "Нет, уж это слишком", -- решил доктор и торопливо начал прощаться.
     -- Куда же это вы? -- каким-то упавшим голосом заговорил хозяин. -- Выпили бы мадерцы... Я от поясницы грешным делом мадерцой лечусь.
     -- Как-нибудь в другой раз, Харитон Артемьич, -- бормотал доктор.
     -- Что, понравилась вам невеста? -- спрашивала дорогой Прасковья Ивановна, еще охваченная свадебным волнением.
     -- Во-первых, вы не должны мне говорить "вы", будущая посаженая мать, -- ответил доктор, крепко притягивая к себе сваху за талию, -- они ехали в одних санях, -- а во-вторых, я хочу мадеры, чтобы вспрыснуть удачное начало.
     В передней, помогая раздеваться свахе, доктор обнял ее и поцеловал в затылок, где золотистыми завитками отделялись короткие прядки волос. Прасковья Ивановна кокетливо ударила его по руке и убежала в свою комнату с легкостью и грацией расшалившейся девочки.
     "А ведь посаженая маменька того..." -- думал доктор, расхаживая в ожидании мадеры по гостиной.
     Прасковья Ивановна заставила себя подождать и вышла по-домашнему, в шелковом пенюаре. Ставя на стол бутылку какой-то заветной мадеры, она с кокетливой строгостью проговорила:
     -- Вот что, посаженый сынок, от тебя-то я не ожидала, что ты такой повеса... Смотри, я строгая!
     -- Мамынька, я больше не буду.
     По возбужденному лицу Прасковьи Ивановны румянец разошелся горячими пятнами, и она старалась не смотреть на доктора, пока он залпом выпил две рюмки.
     -- Ну, так что же, как невеста? -- спросила она изменившимся голосом, вскидывая на доктора влажные глаза. -- Девушка славная.
     -- Мне главное -- сколько приданого... Будемте говорить серьезно, мамынька. Уговор на берегу.
     -- Вот ты какой, а?.. А раньше что говорил? Теперь, видно, за ум хватился. У Малыгиных для всех зятьев один порядок: после венца десять тысяч, а после смерти родителей по разделу с другими.
     -- А нельзя до смерти ухватить все, мамынька?
     Прасковья Ивановна лукаво посмотрела на дурачившегося доктора и тихо засмеялась.
     -- Ах, повеса, повеса! -- шептала она, оказывая слабое сопротивление, когда доктор обнял ее и начал целовать. -- Я сейчас закричу... Как вы смеете, нахал?.. Я... я...
    
    
     VIII
    
     Коммерческий Зауральский банк был открыт. Помещался он на главной Московской улице в большем двухэтажном доме, отделанном специально для этой цели. Великолепный подъезд, отделанная дубом передняя, широкая лестница, громадный зал с дубовыми конторками для служащих, кассирская с металлической сеткой, комната правления с зеленым столом и солидною мебелью, приемная, -- одним словом, все в солидно-деловом, банковском стиле. Когда Галактион вошел сюда в первый раз, его охватило какое-то особенное чувство почти детского страха. Да, здесь будут вершиться миллионные дела, решаться судьба громадного края и сосредоточиваться самые жгучие интересы всех прикосновенных к коммерции людей.
     Правление нового банка организовано было раньше. В него вошли членами Стабровский, Штофф, Драке, Галактион, Шахма и Мышников. По настоянию Стабровского, управляющим банка был избран Драке. Галактион отлично понимал политику умного поляка, не хотевшего выставлять себя в первую голову и выдвинувшего на ответственный пост безыменного и для всех безразличного немца. Это было сделано замечательно остроумно, как оказалось впоследствии, потому что все члены правления в затруднительных случаях ссылались на упрямого немца, с которым никак не сладишь. Мышников, кроме своего членства, еще получил звание юрисконсульта. Самый щекотливый вопрос был на первое время относительно членских взносов. Из всех членов только Стабровский и Шахма были людьми богатыми и не стеснялись средствами. Затем немцы где-то раздобылись, и Мышников тоже. Оставался один Галактион, у которого ничего не было.
     -- Это пустяки, -- успокаивал его Стабровский. -- Мы это дело устроим.
     Стабровский сам предложил Галактиону тридцать тысяч, обеспечив себя, конечно, расписками и домашними векселями.
     -- Ведь это мне решительно ничего не стоит, -- объяснял он смущавшемуся Галактиону. -- Деньги все равно будут лежать, как у меня в кармане, а года через три вы их выплатите мне.
     Получалось все-таки неловкое положение, и Галактион почувствовал те невидимые путы, которыми связывал его Стабровский. Ведь даром не оказывают такого широкого доверия и не дают таких денег. Но другого исхода не было, и Галактион вынужден был принять эту подачку. Кстати, эта комбинация оставила в его душе затаенное и тяжелое чувство по отношению к благодетелю. А тут еще Мышников, который почему-то невзлюбил Галактиона и позволял себе делать какие-то темные намеки относительно таинственного происхождения членского взноса Галактиона. Определенного никто ничего не знал, даже Штофф, но Галактион чувствовал себя первое время очень скверно, как человек, попавший не в свою компанию. Мышников только из страха перед Стабровским не смел высказывать про Галактиона всего, что думал о нем про себя. Новый юрисконсульт отлично понимал, что Стабровский "создает" Галактиона в каких-то своих личных интересах и целях. Это его злило, потому что Мышников завидовал всякому успеху, а тут еще являлось глухое соперничество по отношению к Харитине. Одним словом, с первого же раза Мышников и Галактион сделались настоящими врагами и взаимно ненавидели друг друга.
     -- А знаешь, что я тебе скажу, -- заметил однажды Штофф, следивший за накипавшею враждой Мышникова и Галактиона, -- ведь вы будете потом закадычными друзьями... да.
     -- Гусей по осени считают, Карл Карлыч.
     -- Будем посмотреть, Галактион Михеич.
     Кстати, Штофф был избран председателем правления, хотя это и не входило в планы Стабровского -- он предпочел бы Галактиона, но тот пока еще не "поспел". Стабровский вообще считал необходимым выдерживать прыткого немца и не давать ему излишнего хода. Он почему-то ему не доверял.
     В жизни нового банка на первых же порах возникало крупное недоразумение с Ечкиным, который остался в Петербурге, устраивая акции нового банка на бирже. Это было очень сложное и ответственное дело, которое мог устроить только один Ечкин. Но он чуть не бросил всего в самом начале, когда узнал, что не попал в члены банковского правления, чего, видимо, ожидал. Он даже прислал на имя нового правления формальный отказ, что обеспокоило всех. Но Стабровский только улыбнулся. Ечкин иногда позволял себе бунтовать, но все это была одна комедия, -- он был совершенно "в руках" у Стабровского. У них были какие-то многолетние сибирские счеты, которые в таких случаях являлись для Ечкина холодною водой, отрезвлявшею его самое законное негодование, как было и в данном случае. Стабровский ни за что не хотел участия Ечкина в администрации банка.
     -- Он и без этого получил больше всех нас, -- спокойно объяснял Стабровский в правлении банка. -- Вы только представьте себе, какая благодарная роль у него сейчас... О, он не будет напрасно терять дорогого времени! Вот посмотрите, что он устроит.
     Политика Стабровского по отношению к Галактиону скоро разъяснилась. Он пригласил его к себе вечером и предупредил с обычною своею улыбкой:
     -- Мы сегодня серьезно займемся, Галактион Михеич, одним делом... да.
     Можно было предположить, что Стабровский собирается путешествовать, потому что он подвел гостя к отдельному столику, на котором была разложена большая карта.
     -- Вы не учились географии? -- спросил он.
     -- Нет.
     -- Ну, ничего, выучимся... Это карта Урала и прилегающих к нему губерний, с которыми нам и придется иметь дело. У нас своя география. Какие все чудные места!.. Истинно страна, текущая млеком и медом. Здесь могло бы благоденствовать население в пять раз большее... Так, вероятно, и будет когда-нибудь, когда нас не будет на свете.
     После этих чувствительных рассуждений Стабровский перешел к делу. Он обозначил булавками все пункты, где были винокуренные заводы, их производительность и район действия.
     -- Нам приходится серьезно считаться с этими господами, Галактион Михеич. Они очень уж просто привыкли забирать барыши совсем даром. Например, Прохоров и К®. Вы слыхали о нем?
     -- О да!.. Только вам нечего бояться конкуренции с ним, Болеслав Брониславич. Конечно, у них дело старинное, установившееся, а у вас есть свои преимущества в рынке и в перевозке.
     -- Да? Тем лучше, что мне не нужно вам объяснять. Мы отлично понимаем друг друга.
     Сообразительность Галактиона очень понравилась Стабровскому. Он так ценил людей, умеющих понимать с полуслова, как было в данном случае. Все эти разговоры имели только подготовительное значение, а к главному Стабровский приступил потом.
     -- Дело вот в чем, Галактион Михеич... Гм... Видите ли, нам приходится бороться главным образом с Прохоровым... да. И мне хотелось бы, чтобы вы отправились к нему и повели необходимые переговоры. Понимаете, мне самому это сделать неудобно, а вы посторонний человек. Необходимые инструкции я вам дам, и остается только выдержать характер. Все дело в характере.
     Это предложение немного смутило Галактиона, и он откровенно проговорил:
     -- Отчего вы не поручите этого Штоффу? Он опытнее меня.
     -- Хотите, чтобы я сказал вам все откровенно? Штофф именно для такого дела не годится... Он слишком юрок и не умеет внушать к себе доверия, а затем тут все дело в такте. Наконец, мешает просто его немецкая фамилия... Вы понимаете меня? Для вас это будет хорошим опытом.
     Не теряя времени, Стабровский сейчас же разъяснил сущность дела, причем Галактион пришел в ужас. Этот богатый пан знал, кажется, решительно все и вперед сосчитал каждое зерно у мужика и каждую копейку выгоды, какую можно было получить. Говоря о конкуренции с сильной фирмой Прохоров и К®, он вперед определил сумму возможных убытков и все комбинации, при которых могли получиться такие убытки. Это уж совсем не походило на тот авось, с каким русские купцы вели свои дела. Тут все было на счету, и Стабровский мог рассказать чужие дела, как свои.
     "Что же это такое? -- спрашивал Галактион самого себя, когда возвращался от Стабровского домой. -- Как же другие-то будут жить?"
     Он понимал, что Стабровский готовился к настоящей и неумолимой войне с другими винокурами и что в конце концов он должен был выиграть благодаря знанию, предусмотрительности и смелости, не останавливающейся ни перед чем. Ничего подобного раньше не бывало, и купеческие дела велись ощупью, по старинке. Галактион понимал также и то, что винное дело -- только ничтожная часть других финансовых операций и что новый банк является здесь страшною силой, как хорошая паровая машина.
     Он шел домой пешком, чтоб освежиться. Падал первый снежок. В окнах мелькали желтые огоньки. Где-то звонили ко всенощной. Дневная сутолока кончалась, и только освещены были лавки и магазины. Галактиону вдруг сделалось жаль этого маленького городка, жившего до сих пор тихо и мирно. Что с ним будет через несколько лет? Надвигалась какая-то страшная сила, которая ломала на своем пути все, как прорвавшая плотину вода. И он явился покорным слугой этой силы с первого раза. Для него оставалось много непонятного, начиная с собственного положения. Как это все легко делается: недавно еще у него ничего не было, а сейчас уже он зарабатывал столько, что не мог даже мечтать раньше о подобном благополучии. И притом он являлся нужным человеком, у него было уже свое определенное место. Впереди рисовались радужные картины, и нехорошо было только то, что все это будущее неразрывно было связано со Стабровским и его компанией. Галактиону казалось, что он чему-то изменяет, изменяет такому хорошему и заветному.
     С другой стороны, с каждым днем его все сильнее и сильнее охватывала жажда широкой деятельности и больших дел. Он уже понимал, что личное обогащение еще не дает ничего, а запольские коммерсанты дальше этого никуда не шли, потому что дальше своего носа ничего не видели и не желали видеть. Галактиону стоило только подумать о Стабровском или Ечкине, которые ворочали миллионными делами, как он сейчас же видел самого себя таким маленьким и ничтожным. Да, это были настоящие, большие люди, и только они умели жить по-настоящему, по-большому.
     Под этим настроением Галактион вернулся домой. В последнее время ему так тяжело было оставаться подолгу дома, хотя, с другой стороны, и деваться было некуда. Сейчас у Галактиона мелькнула было мысль о том, чтобы зайти к Харитине, но он удержался. Что ему там делать? Да и нехорошо... Муж в остроге, а он будет за женой ухаживать.
     Подходя к дому, Галактион удивился, что все комнаты освещены. Гости у них почти не бывали. Кто бы такой мог быть? Оказалось, что приехал суслонский писарь Замараев.
     -- Ты уж меня извини, что по-деревенски ввалился без спросу, -- оправдывался Замараев. -- Я было заехал к тестю, да он меня так повернул... Ну, бог с ним. Я и поехал к тебе.
     -- Что ж, я очень рад... А что касается Харитона Артемьича, так не каждое лыко в строку. Как на него взглянет.
     -- Обидно оно, Галактион Михеич. Ведь не чужой человек приехал. Анфуса-то Гавриловна была рада, а он чуть в шею не вытолкал. Конечно, я -- деревенский человек, а все-таки...
     -- Пустяки... Потом помиритесь.
     Галактион искренне был рад гостю, потому что не так тошно дома. За чаем он наблюдал жену, которая все время молчала, как зарезанная. Тут было все: и ненависть к нему и презрение к деревенской родне.
     -- А вы тут засудили Илью Фирсыча? -- болтал писарь, счастливый, что может поговорить. -- Слышали мы еще в Суслоне... да. Жаль, хороший был человек. Тоже вот и про банк ваш наслышались. Что же, в добрый час... По другим городам везде банки заведены. Нельзя отставать от других-то, не те времена.
     -- Да... -- неопределенно отвечал Галактион, не зная, что ему отвечать.
     -- И Бубнова похоронили, -- не унимался Замараев. -- Знавал я его в прежние времена... Жаль. А слушали новость: Прасковья Ивановна замуж выходит.
     -- Как выходит? -- спросили в голос муж и жена.
     -- Выходит, как другие прочие вдовы выходят.
     -- За кого?
     -- А за доктора... Значит, сама нашла свою судьбу. И то сказать, баба пробойная, -- некогда ей горевать. А я тут встретил ее брата, Голяшкина. Мы с ним дружки прежде бывали. Ну, он мне все и обсказал. Свадьба после святок... Что же, доктор маху не дал. У Прасковьи Ивановны свой капитал.
     Потом, оказалось, что Замараев успел побывать и в остроге, у Ильи Фирсыча, -- одним словом, обежал целый город.
    
    
     IX
    
     Замараев поселился у Галактиона, и последний был рад живому человеку. По вечерам они часто и подолгу беседовали между собой, и Галактион мог только удивляться той особенной деревенской жадности, какою был преисполнен суслонский писарь, -- это не была даже жажда наживы в собственном смысле, а именно слепая и какая-то неистовая жадность.
     -- Нет, брат, шабаш, старинка-то приказала долго жить, -- повторял Замараев, делая вызывающий жест. -- По нонешним временам вон какие народы проявились. Они, брат, выучат жить. Темноту-то как рукой снимут... да. На што бабы, и те вполне это самое чувствуют. Вон Серафима Харитоновна как на меня поглядывает, даром что хлеб-соль еще недавно водили.
     -- Не от ума она, Флегонт Васильич.
     -- А вот и нет! И я даже весьма понимаю, потому что мы, деревенские, прямые дураки выходим. Серафима-то Харитоновна и выходит права, потому как темнота-с... А только по женской своей части она, конечно, не понимает, что и темнота тоже проснулась и начала копошиться. Все ищутся, Галактион Михеич... Вы вот тут банки открываете и разные прочие огромадные дела затеваете, а от вас и к нам щепки летят... да-с. Теперь взять Ключевую, -- она вся зашевелилась. Мельники-то, которые жили всю жизнь по старинке, и те очухались. Недалеко ходить, взять хоть вашего тятеньку, Михея Зотыча, -- зараз две новых мельницы строит. Ведь старичок, а как хлопочет. Ну, и другие народы поднялись на дыбы... Кто во что горазд. И у всех уж на уме: не хватит своего капитала, в банке прихвачу и оборочусь. Вот какое дело... Уж все пронюхали, где жареным пахнет.
     На поверку оказалось, что Замараев действительно знал почти все, что делалось в Заполье, и мучился, что "новые народы" оберут всех и вся, -- мучился не из сожаления к тем, которых оберут, а только потому, что сам не мог принять деятельного участия в этом обирании. Он знал даже подробности готовившегося похода Стабровского против других винокуров и по-своему одобрял.
     -- Так и надо... Валяй их! Не те времена, чтобы, например, лежа на боку... Шабаш! У волка в зубе -- Егорий дал. Учить нас надо, а за битого двух небитых дают.
     -- Ну, а как твоя ссудная касса?
     -- Большим кораблям большое плавание, а мы около бережку будем ползать... Перед отъездом мы с попом Макаром молебствие отслужили угодникам бессребренникам. Как же, все по порядку. Тоже и мы понимаем, как и што следует: воздадите кесарево кесарю... да. Главная причина, Галактион Михеич, что жаль мелкие народы. Сейчас-то они вон сто процентов платят, а у меня будут платить всего тридцать шесть... Да там еще кланялись сколько, да еще отрабатывали благодарность, а тут на, получай, и только всего.
     Эта теория благодеяния бедным рассмешила Галактиона своею наивностью, хотя в основе и была известная доля правды.
     -- Так благодетелем хочешь быть? -- смеялся он, хлопая Замараева по плечу. -- С зубов кожу будете драть, из блохи голенища кроить?
     -- А вы? У вас, Галактион Михеич, учимся... Даже вот как учимся. Вам-то вот смешно, а нам слезы.
     -- Перестань ты дурака валять, Флегонт Васильич. Сами вы кого угодно проведете и надуете.
     Замараев, живя в Заполье, обнаружил необыкновенную пронырливость, и, кажется, не было угла, где бы он не побывал, и такой щели, которую бы он не обнюхал с опытностью настоящего сыщика. Эта энергия удивляла Галактиона, и он раз, незадолго до отъезда в резиденцию Прохорова и К®, спросил:
     -- А ты не был у Харитины, Флегонт Васильич?
     -- Нет, не довелось.
     -- Почему?
     -- Все собираюсь, да как-то не могу дойти. А надо бы повидать. Прежде-то не посмел бы, когда Илья Фирсыч царствовали, а теперь-то даже очень просто.
     -- Вот что, Флегонт Васильич... -- замялся немного Галактион. -- А если я тебя попрошу зайти к ней? Понимаешь, ты как будто от себя...
     -- Могу.
     -- Пожалуйста, не проболтайся.
     -- Сделай милость. Тоже не левою йогой сморкаемся.
     -- Видишь ли, в чем дело... да... Она после мужа осталась без гроша. Имущество все описано. Чем она жить будет? Самому мне говорить об этом как-то неудобно. Гордая она, а тут еще... Одним словом, женская глупость. Моя Серафима вздумала ревновать. Понимаешь?
     -- В лучшем виде. Известно, бабы.
     -- Так вот я с удовольствием помог бы ей... на первое время, конечно. К отцу она тоже не пойдет.
     -- Вот это даже совсем напрасно. Одно малодушие.
     -- Я знаю ее характер: не пойдет... А поголодает, посидит у хлеба без воды и выкинет какую-нибудь глупость. Есть тут один адвокат, Мышников, так он давно за ней ухаживает. Одним словом, долго ли до греха? Так вот я и хотел предложить с своей стороны... Но от меня-то она не примет. Ни-ни! А ты можешь так сказать, что много был обязан Илье Фирсычу по службе и что мажешь по-родственному ссудить. Только требуй с нее вексель, a то догадается.
     -- Весьма понимаю. Горденька Харитина Харитоновна.
     -- Да, да. Так сделай это для меня. Как-нибудь сочтемся. Рука руку моет, Флегонт Васильич.
     -- Уж будь спокоен. Так подведем, что и сама не услышит. Тоже и мы не в угол рожей, хоша и деревенские.
     -- Пожалуйста. Меня она очень беспокоит.
     Суслонский писарь отправился к Харитине "на той же ноге" и застал ее дома, почти в совершенно пустой квартире. Она лежала у себя в спальне, на своей роскошной постели, и курила папиросу. Замараева больше всего смутила именно эта папироса, так что он не знал, с чего начать.
     -- Завернул к вам, Харитина Харитоновна... Жена Анна наказывала. Непременно, грит, проведай любезную сестрицу Харитину и непременно, грит, зови ее к нам в Суслон погостить.
     -- Это в деревню-то? -- удивилась Харитина. -- Да вы там с женой оба с ума спятили!
     -- А вы не сердитесь на нашу деревенскую простоту, Харитина Харитоновна, потому как у нас все по душам... А я-то так кругом обязан Ильей Фирсычем, по гроб жизни. Да и так люди не чужие... Ежели, напримерно, вам насчет денежных средств, так с нашим удовольствием. Конешно, расписочку там на всякий случай выдадите, -- это так, для порядку, а только несумлевайтесь. Весь перед вами, в там роде, как свеча горю.
     Против ожидания, Харитина отнеслась к этому предложению с деловым спокойствием и не без гордости ответила:
     -- Сейчас мне не хочется занимать денег у отца, но я отдам в самом скором времени... У меня будут деньги.
     -- Само собою разумеется, как же без денег жить? Ведь я хоша и говорю вам о документе, а даю деньги все одно, как кладу к себе в карман. По-родственному, Харитина Харитоновна. Чужим-то все равно, а свое болит... да. Заходил я к Илье Фирсычу. В большое малодушие впадает.
     -- Не говорите мне про него!
     -- Я так, к слову.
     -- Вот вы о родственниках заговорили... Хороши бывают родственнички! Ну, да не стоит об этом говорить!
     Харитина разошлась до того, что предложила чаю. Она продолжала лежать на постели совсем одетая и курила одну папиросу за другой.
     -- Извините меня, Харитина Харитоновна, -- насмелился Замараев. -- Конечно, я деревенский мужик и настоящего городского обращения не могу вполне понимать, а все-таки дамскому полу как будто и не того, не подобает цыгарки курить. Уж вы меня извините, а это самое плохое занятие для настоящей дамы.
     -- Пустяки, это от скуки, -- коротко объяснила Харитина улыбаясь. -- Что мне больше-то делать? А тут мысли разгоняет.
     -- Это, конечно-с. А когда прикажете доставить вам деньги? Впрочем, я и сейчас могу-с, а вы только на бумажке-с черкните.
     -- А сколько вы можете мне дать сейчас? Тысячу?
     -- Многонько-с. Сотенный билет могу, а когда издержите -- другой. Тысячу-то и потерять можно по женскому делу.
     Харитина взяла деньги, небрежно сунула их под подушку, и оттуда вынула два мужских портрета.
     -- Который больше нравится? -- спрашивала она улыбаясь.
     -- Одного-то я знаю... господин Мышников-с?
     -- А другой -- еврей Ечкин.
     -- Так-с, слышали.
     -- Вот я и гадаю: на которого счастье выпадет.
     Замараев поднялся с видом оскорбленного достоинства и проговорил:
     -- Непригоже вам, Харитина Харитоновна, отецкой дочери, такие слова выговаривать, а мне непригоже их слушать. И для ради шутки даже не годится.
     -- Ну, так проваливай! -- грубо ответила Харитина. -- Тоже сахар нашелся!.. А впрочем, мне все равно. Ты где остановился-то?
     -- Я-то? Значит, сперва к тятеньке размахнулся, ну, а как они меня обзатылили, так я к Галактиону Михеичу... у них-с.
     -- А! Скажи Галактиону поклончик.
     Вторая половина разговора шла уже на "ты", и Замараев только качал головой, уходя от разжалованной исправницы.
     Вернувшись домой, писарь ничего не сказал Галактиону о портретах, а только встряхивал годовой и бормотал что-то себе под нос.
     -- Нда-с, дама-с... можно сказать... и притом огненный карахтер.
     -- А что? -- спрашивал Галактион.
     -- Да так, вообще... Однако деньги соблаговолили принять и расписку обещали прислать. Значит, своя женская гордость особо, а денежки особо. Нда-с, дама-с!
     Галактион только молча пожал руку своему сообщнику и сейчас же уплатил выданные Харитине деньги.
     -- Не в коня корм, -- заметил наставительно писарь. -- Конечно, у денег глаз нет, а все-таки, когда есть, напримерно, свои дети...
     -- Ну, об этом не беспокойся. Деньги будут, сколько угодно. Не в деньгах счастье.
     Замараев только угнетенно вздохнул. Очень уж легко нынче в Заполье о деньгах разговаривают. Взять хотя того же Галактиона. Давно ли по красному билету занимал, а тут и сотенной не жаль. Совсем малодушный человек.
     По вечерам писарь оставался обыкновенно дома, сохраняя деревенскую привычку, а Галактион уходил в свой банк или к Стабровскому. Писарю делалось иногда скучно, особенно когда дети укладывались спать. Он бесцельно шагал по кабинету, что-то высчитывая и прикладывая в уме, напевал что-нибудь из духовного и терпеливо ждал хозяина, без которого не мог ложиться спать. Это сиденье поневоле сблизило его с хозяйкой, относившейся к нему сначала с холодным пренебрежением. Притом писарь заметил, что вечером Серафима делалась как-то добрее и даже сама вступала в разговор. Расспрашивала его о Суслоне, как живет Емельян с тайною женой, что поделывает Михей Зотыч и т.д. Замараев каждый раз думал, что Серафима утишилась и признала его за равноправного родственника, но каждое утро его разочаровывало в этом, -- утром к Серафиме не было приступа, и она не отвечала ему и даже не смотрела на него. Он объяснял это тем, что она не хотела уронить своего достоинства при муже. Но в конце концов он понял истинную причину.
     Раз за вечерним чаем Серафима была особенно оживлена и проговорила:
     -- Скучно вам у нас, Флегонт Васильич?
     -- Зачем скучать? Нет, ничего.
     -- Ведь я вижу... И мне тоже скучно. Вот что, давайте играть в дурачки.
     -- Что же, с удовольствием, Серафима Харитоновна. Мы иногда с нашею попадьей Луковной до зла-горя играем... Даже ссоримся.
     Они устроились тут же, за чайным столиком. Серафима подсела совсем близко, и Замараев, сдавая карты, должен был наклоняться. Когда он остался в дураках и Серафима расхохоталась, на него вдруг пахнуло вином. Игра повторилась в другой раз, и Замараев заметил то же самое. Серафима выходила по нескольку раз из-за стола и возвращалась из своей комнаты еще веселее. Больше не оставалось сомнения, что она тайком напивалась каждый вечер тою самою мадерой, которую нещадно пило все Заполье. Раз Серафима "перепаратила" настолько, что даже чуть не упала.
     Что было делать Замараеву? Предупредить мужа, поговорить откровенно с самой, объяснить все Анфусе Гавриловне, -- ни то, ни другое, ни третье не входило в его планы. С какой он стати будет вмешиваться в чужие дела? Да и доказать это трудно, а он может остаться в дураках.
     "Э, моя хата с краю! -- решил писарь и махнул рукой. -- Сказанное слово -- серебряное, а несказанное -- золотое".
     В доме Галактиона пахло уже мертвым.
    
    
     X
    
     Перед самым отъездом Галактиона была получена новая корреспонденция, взволновавшая все Заполье. Неизвестный корреспондент разделывал новых дельцов, начинавших с организации банка. Досталось тут и Галактиону, как перебежчику от своей купеческой партии. Писал, видимо, человек свой, знавший в тонкости все запольские дела и всех запольских воротил. К разысканию таинственного писаки приняты были все меры, которые ни к чему решительно не привели. Обозленные банковцы дошли до невероятных предположений. Особенно волновался Штофф.
     -- Это писала протопопская дочь, -- уверял он в отчаянии. -- Она кончила гимназию, -- ну, и написала.
     В розыске принял участие даже Замараев, который под величайшим секретом сообщил Галактиону:
     -- Некому больше, как вашему адвокату Мышникову. У тебя с ним контры, вот он и написал. Небойсь о себе-то ничего не пишет. Некому другому, кроме него.
     Как это иногда случается, от излишнего усердия даже неглупые люди начинали говорить глупости.
     На Галактиона корреспонденция произвела сильное впечатление, потому что в ней было много горькой правды. Его поразило больше всего то, что так просто раскрывались самые тайные дела и мысли, о которых, кажется, знали только четыре стены. Этак, пожалуй, и шевельнуться нельзя, -- сейчас накроют. Газета в его глазах получила значение какой-то карающей судьбы, которая всякого найдет и всякому воздаст по его заслугам. Это была не та мистическая правда, которой жили старинные люди, а правда новая, называющая всенародно вещи их именами.
     Из Заполья Галактион уехал под впечатлением этой корреспонденции. Ведь если разобрать, так в газете сущую правду пропечатали. Дорогой как-то лучше думается, да и впечатления другие. Заводы Прохорова и К® были уже в степи, и ехать до них приходилось целых полтора суток. Кругом расстилались поля. Теперь они были занесены снегом. Изредка попадались степные деревушки. Здесь уже была другая стройка, чем на Ключевой: избенки маленькие, крыши соломенные, надворные постройки налажены кое-как из плетня, глины и соломы. Но народ жил справно благодаря большим наделам, степному чернозему и близости орды, с которой шла мена на хлеб. Много было всякого крестьянского добра, а корреспондент уже пишет о разорении края и о будущем обеднении. Галактиону вдруг сделалось совестно, когда он припомнил слова отца. Вот и сейчас он едет в сущности по нечистому делу, чтобы Стабровский за здорово живешь получал отступное в сорок тысяч.


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ] [ 17 ] [ 18 ] [ 19 ] [ 20 ] [ 21 ] [ 22 ] [ 23 ] [ 24 ] [ 25 ] [ 26 ] [ 27 ]

/ Полные произведения / Мамин-Сибиряк Д.Н. / Хлеб


2003-2024 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis