Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Шукшин В.М. / Ваш сын и брат

Ваш сын и брат [1/3]

  Скачать полное произведение

    ...И вот пришла весна. Обычная - добрая и бестолковая, как недозрелая девка.
     В переулках на селе - грязь в колено. Люди ходят вдоль плетней, держась руками за колья. И если ухватится за кол какой-нибудь дядя из Заготскота, то и останется он у него в руках, ибо дяди из Заготскота все почему-то как налитые, с лицами красного шершавого сукна. Хозяева огородов мате­рятся на чем свет стоит.
     - Тебе, паразит, жалко сапоги измарать, а я должен каж­дую весну плетень починять?!
     - Взял бы да накидал камней, если плетень жалко.
     - А у тебя что, руки отсохли? Возьми да накидай...
     - А, тогда не лайся, если такой умный.
     А ночами в полях с тоскливым вздохом оседают подо­превшие серые снега.
     А в тополях, у речки, что-то звонко лопается с тихим ли­кующим звуком: "Пи-у".
     Лед прошел по реке. Но еще отдельные льдины, блестя на солнце, скребут скользкими животами каменистую дресву; а на изгибах речных льдины вылезают ноздреватыми си­ними мордами на берег, разгребают гальку; разворачиваются и плывут дальше - умирать.
     Малый сырой ветерок кружится и кружит голову... Остро пахнет навозом, гнилым мокрым деревом и талой землей.
     Вечерами, перед сном грядущим, люди добреют.
     Во дворах на таганках потеют семейные чугуны с варе­вом. Пляшут веселые огоньки, потрескивает волглый хво­рост. Задумчиво в теплом воздухе... Прожит еще один день. Вполсилы ведутся неторопливые необязательные разгово­ры - завтра будет еще день и опять будут разные дела. А пока можно отдохнуть, покурить всласть, поворчать на судьбу, за­думаться Бог знает о чем - что, может, жизнь - судьба эта са­мая - могла бы быть какой-нибудь иной - малость лучше?.. А в общем-то, и так ничего - хорошо. Особенно весной.
     Степан
     В такой-то задумчивый хороший вечер, минуя большак, пришел к родному селу Воеводин Степан.
     Пришел он с той стороны, где меньше дворов, сел на ко­согор, нагретый за день солнышком, и вздохнул. И стал смотреть на деревню. Он, видно, много отшагал за день и крепко устал.
     Он долго сидел так и смотрел.
     Потом встал и пошел в деревню.
     Ермолай Воеводин копался еще в своей завозне - тесал дышло для брички. В завозне пахло сосновой стружкой, мах­рой и остывшими тесовыми стенами. Свету в завозне было уже мало. Ермолай щурился и, попадая рубанком на сучки, по привычке ласково матерился.
     ...И тут на пороге, в дверях, вырос сын его - Степан.
     - Здорово, тять.
     Ермолай поднял голову, долго смотрел на сына... Потом высморкался из одной ноздри, вытер нос подолом сатиновой рубахи, как делают бабы, и опять внимательно посмотрел на сына.
     - Степка, что ли?
     - Но... Не узнал?
     - Хот!.. Язви тя... Я уж думал - почудилось.
     Степан опустил худой вещмешок на порожек, подошел к отцу. Обнялись, чмокнулись пару раз.
     - Пришел?
     - Ага.
     - Что-то раньше? Мы осенью ждали.
     - Отработал... отпустили.
     - Хот... язви тя! - Отец был рад сыну, рад был видеть его.
     Только не знал, что делать.
     - А Борзя-то живой ишо, - сказал он.
     - Но? - удивился Степан. Он тоже не знал, что делать. Он тоже рад был видеть отца. - А где он?
     - А шалается где-нибудь. Этта, в субботу вывесили бабы бельишко сушить - все изодрал. Разыгрался, сукин сын, и давай трепать...
     - Шалавый дурак.
     - Хотел уж пристрелить его, да подумал: придешь - обидишься...
     Присели на верстак, закурили.
     - Наши здоровы? - спросил Степан. - Пишут ребята?
     - Ничо, здоровы. Как сиделось-то?
     - А ничо, хорошо. Работали. Ребята-то как?..
     - Да редко пишут. Ничо вроде... Игнат хвалится. А Мак­сим - на стройке. Ты-то в шахтах, наверно, робил?
     - Нет, зачем: лес валили.
     - Ну да. - Ермолай понимающе кивнул головой. - Дурь-то вся вышла?
     - Та-а... - Степан поморщился. - Не в этом дело.
     - Ты вот, Степка... - Ермолай погрозил согнутым про­куренным пальцем. - Ты теперь понял: не лезь с кулаками куда не надо. Нашли, черти полосатые, время драться.
     - Не в этом дело, - опять сказал Степан.
     В завозне быстро темнело. И все так же волнующе пахло стружкой и махрой...
     Степан встал с верстака, затоптал окурок... Поднял свой хилый вещмешок.
     - Пошли в дом, покажемся.
     - Немая-то наша, - заговорил отец, поднимаясь, - чуть замуж не вышла. - Ему все хотелось сказать какую-нибудь важную новость, и ничего как-то не приходило в голову.
     - Но! - удивился Степан.
     - Смех и грех...
     Пока шли от завозни, отец рассказывал:
     - Приходит один раз из клуба и мычит мне: мол, жениха приведу. Я, говорю, те счас такого жениха приведу, что ты неделю сидеть не сможешь.
     - Может, зря?
     - Что "зря"? "Зря"... Обмануть надумал какой-то - по­легче выбрал. Кому она, к черту, нужна такая. Я, говорю, та­кого те жениха приведу...
     - Посмотреть надо было жениха-то. Может, правда...
     А в это время на крыльцо вышла и сама "невеста" - крупная девка лет двадцати трех. Увидела брата, всплеснула руками, замычала радостно. Глаза у нее синие, как цветочки, и смотрит она до слез доверчиво.
     - Ма-ам, мм, - мычала она и ждала, когда брат подой­дет к ней, и смотрела на него сверху, с крыльца... И до того она в эту минуту была счастлива, что у мужиков навернулись слезы.
     - А от те "ме", - сердито сказал отец и шаркнул ладо­нью по глазам. - Ждала все, крестики на стене ставила - сколько дней осталось, - пояснил он Степану. - Любит всех, как дура.
     Степан нахмурился, чтоб скрыть волнение, поднялся по ступенькам, неловко приобнял сестру, похлопал ее по спине... А она вцепилась в него, мычала и целовала в щеки, в лоб, в губы.
     - Ладно тебе, - сопротивлялся Степан и хотел освобо­диться от крепких объятий. И неловко было ему, что его так нацеловывают, и рад был тоже, и не мог оттолкнуть счастли­вую сестру.
     - Ты гляди, - смущенно бормотал он. - Ну, хватит, хватит... Ну, все...
     - Да пусть уж, - сказал отец и опять вытер глаза. - Вишь, соскучилась.
     Степан высвободился наконец из объятий сестры, весело оглядел ее.
     - Ну, как живешь-то? - спросил. Сестра показала руками - "хорошо".
     - У ей всегда хорошо, - сказал отец, поднимаясь на крыльцо. - Пошли, мать обрадуем.
     Мать заплакала, запричитала.
     - Господи-батюшки, отец небесный, услыхал ты мои молитвы, долетели они до тебя...
     Всем стало как-то не по себе и от ее причета.
     - Ты, мать, и радуисся, и горюешь - все одинаково, - строго заметил Ермолай. - Чо захлюпала-то? Ну, пришел, теперь радоваться надо.
     - Дак я и радуюсь, не радуюсь, что ли...
     - Ну и не реви.
     - Было бы у меня их двадцать, я бы не ревела. А то их всего-то трое, и те разлетелись по белу свету... Каменная я, что ли?
     - Дак и мне жалко! Ну и давай будем реветь по целым дням. Только и делов...
     - Здоровый ли, сынок? - спросила мать. - Может, по хвори по какой раньше-то отпустили?
     - Нет, все нормально. Отработал свое - отпустили.
     Стали приходить соседи, родные.
     Первой прибежала Нюра Агапова, соседка, молодая, гладкая баба с круглым добрым лицом. Еще в сенях загово­рила излишне радостно и заполошно:
     - А я гляну из окошка-то: осподи-батюшка, да ить эт Степан пришел?! И правда - Степан...
     Степан заулыбался.
     - Здорово, Нюра.
     Нюра обвила горячими руками соседа, трижды прильну­ла наголодавшимися вдовьими губами к его потрескавшим­ся, пропахшим табаком и степным ветром губам...
     - От тебя как от печи пышет, - сказал Степан. - Замуж-то не вышла?
     - Я, может, тебя ждала. - Нюра засмеялась.
     - Пошла к дьяволу, Нюрка! - возревновала мать. - Не крутись тут - дай другим поговорить. Шибко тяжело было, сынок?
     - Да нет, - с удовольствием стал рассказывать Сте­пан. - Там хорошо. Я, например, здесь раз в месяц кино смотрю, так? А там - в неделю два раза. А хошь, иди в Крас­ный уголок - там тебе лекцию прочитают: "О чести и совес­ти советского человека" или "О положении рабочего класса в странах капитала"...
     - Что же, вас туда собрали кино смотреть? - спросила Нюра весело.
     - Почему?.. Не только, конечно, кино...
     - Воспитывают, - встрял в разговор отец. - Дуракам вправляют.
     - Людей интересных много, - продолжал Степан. - Есть такие орлы!.. А есть образованные. У нас в бригаде два инженера было...
     - А эти за что?
     - Один - за какую-то аварию на фабрике, другой - за драку. Дал тоже кому-то бутылкой по голове...
     - Может, врет, что инженер? - усомнился отец.
     - Там не соврешь. Там все про всех знают.
     - А кормили-то ничего? - спросила мать.
     - Хорошо, всегда почти хватало.
     Еще подошли люди. Пришли товарищи Степана. Стало колготно в небольшой избенке Воеводиных. Степан снова и снова принимался рассказывать:
     - Да нет, в общем-то, хорошо! Вы здесь кино часто смот­рите? А мы - в неделю два раза. К вам артисты приезжают? А к нам туда без конца ездили. Жрать тоже хватало... А один раз фокусник приезжал. Вот так берет стакан с водой...
     Степана слушали с интересом, немножко удивлялись, го­ворили "хм", "ты гляди!", пытались сами тоже что-то расска­зать, но другие задавали новые вопросы, и Степан снова рассказывал. Он слегка охмелел от долгожданной этой встречи, от расспросов, от собственных рассказов. Он незаметно стал даже кое-что прибавлять к ним.
     - А насчет охраны - строго?
     - Ерунда! Нас последнее время в совхоз возили работать, так мы там совсем почти одни оставались.
     - А бегут?
     - Мало. Смысла нет.
     - А вот говорят, если провинился человек, то его сажают в каменный мешок...
     - В карцер. Это редко, это если сильно проштрафился... И то уркаганов, а нас редко.
     - Вот жуликов-то, наверно, где! - воскликнул один про­стодушный парень. - Друг у друга воруют, наверно?..
     Степан засмеялся. И все посмеялись, но с любопытством посмотрели на Степана.
     - Там у нас строго за это, - пояснил Степан. - Там, если кого заметют, враз решку наведут...
     Мать и немая тем временем протопили баню на скорую руку, отец сбегал в лавочку... Кто принес сальца в тряпочке, кто пирожков, оставшихся со дня, кто пивца-медовухи в ту­еске - праздник случился нечаянно, хозяева не успели под­готовиться. Сели к столу затемно. И потихоньку стало разго­раться неяркое веселье. Говорили все сразу, перебивали друг друга, смеялись... Степан сидел во главе стола, поворачивал­ся направо и налево, хотел еще рассказывать, но его уже пло­хо слушали. Он, впрочем, и не шибко старался. Он рад был, что людям сейчас хорошо, что он им удовольствие доставил, позволил им собраться вместе, поговорить, посмеяться. И, что­бы им было совсем хорошо, он запел трогательную песню тех мест, откуда прибыл.
     Прости мне, ма-ать,
     За все мои поступки --
     Что я порой не слушалась тебя-я!..
     На минуту притихли было: Степана целиком захватило сильное чувство содеянного добра и любви к людям. Он за­метно хмелел.
     А я думала-а, что тюрьма д это шутка.
     И этой шуткой сгубила д я себя-я! --
     пел Степан.
     Песня не понравилась - не оценили полноты чувства раскаявшейся грешницы, не тронуло оно их... И саму греш­ницу как-то трудно было представлять.
     - Блатная! - с восторгом пояснил тот самый просто­душный парень, который считал, что в лагерях - сплошное жулье. - Тихо, вы!
     - Чо же сынок, баб-то много сидят? - спросила мать с другого конца стола.
     - Хватает. Целые лагеря есть.
     И возник оживленный разговор о том, что, наверно, ба­бам-то там не сладко.
     - И вить, дети небось пооставались!
     - Детей - в приюты...
     - А я бы баб не сажал! - сурово сказал один изрядно подвыпивший мужичок. - Я бы им подолы на голову - и ремнем!..
     - Не поможет, - заспорил с ним Ермолай. - Если ты ее выпорол - так? - она только злей станет. Я свою смолоду поучил раза два вожжами - она мне со зла немую девку при­несла.
     Кто-то поднял песню. Свою. Родную.
     Оте-ец мой был природный пахарь,
     А я работал вместе с им...
     Песню подхватили. Заголосили вразнобой, а потом стали помаленьку выравниваться.
     Три дня, три ноченьки старался --
     Сестру из плена выруча-ал...
     Увлеклись песней - пели с чувством, нахмурившись, глядя в стол перед собой.
     Злодей пустил злодейку пулю
     Уби-ил красавицу сестру-у.
     Взошел я на гору крутую,
     Село-о родное посмотреть:
     Гори-ит, горит село родное,
     Гори-ит вся родина-а моя-я!..
     Степан крепко припечатал кулак в столешницу, заматерился с удовольствием.
     - Ты меня не любишь, не жалеешь! - сказал он громко. - Я вас всех уважаю, черти драные! Я сильно без вас со­скучился.
     У порога, в табачном дыму, всхлипнула гармонь - кто-то предусмотрительный смотал за гармонистом. Взревели... Пес­ня погибла. Вылезли из-за стола и норовили сразу попасть в ритм "подгорной". Старались покрепче дать ногой в поло­вицу.
     Бабы образовали круг и пошли, и пошли с припевом. И немая пошла и помахивала над головой платочком. На нее показывали пальцем, смеялись... И она тоже смеялась - она была счастлива.
     - Верка! Ве-ерк! - кричал изрядно подпивший мужи­чок. - Ты уж тогда спой, ты спой, что же так-то ходить! - Никто его не слышал, и он сам смеялся своей шутке - про­сто закатывался.
     Мать Степана рассказывала какой-то пожилой бабе:
     - Ка-ак она на меня навалится, матушка, у меня аж в грудях сперло. Я насилу вот так голову-то приподняла да спрашиваю: "К худу или к добру?" А она мне в самое ухо ду­нула:
     "К добру!"
     Пожилая баба покачала головой.
     - К добру?
     - К добру, к добру. Ясно так сказала: к добру, говорит.
     - Упредила.
     - Упредила, упредила. А я ишо подумай вечером-то: "К какому же добру, думаю, мне суседка-то предсказала?" Только так подумала, а дверь-то открывается - он вот он, на пороге.
     - Господи, Господи, - прошептала пожилая баба и вы­терла концом платка повлажневшие глаза. - Надо же!
     Бабы, плясавшие кругом, вытащили на круг Ермолая. Ермолай недолго думал, пошел выколачивать одной ногой, а второй только каблуком пристукивал... И приговаривал:
     "Оп-па, ат-та, оп-па, ат-та..." И вколачивал, и вколачивал ногой так, что посуда в шкафу вздрагивала.
     - Давай, Ермил! - кричали Ермолаю. - У тя седня ра­дость большая - шевелись!
     - Ат-та, оп-па, - приговаривал Ермолай, а рабочая спи­на его, ссутулившаяся за сорок лет работы у верстака, так и не распрямилась, и так он плясал - слегка сгорбатившись, и большие узловатые руки его тяжело висели вдоль тела. Но рад был Ермолай и забыл все свои горести - долго ждал это­го дня, без малого три года.
     В круг к нему протиснулся Степан, сыпанул тяжкую, не­четкую дробь...
     - Давай, тять...
     - Давай - батька с сыном! Шевелитесь!
     - А Степка-то не изработался - взбрыкивает!
     - Он же говорит - им там хорошо было. Жрать давали...
     - Там дадут - догонют да еще дадут.
     - Ат-та, оп-па!.. - приговаривал Ермолай, приноравли­ваясь к сыну...
     Люблю сани с подрезами,
     Воронка - за высоту,
     Люблю милку за походку.
     А еще - за красоту! --
     вспоминал Ермолай из далекой молодости.
     И Степан тоже спел:
     Это чей же паренек
     Выделывает колена;
     Ох, не попало бы ему
     Березовым поленом.
     Плясать оба не умели, но работали ладно - старались. Людям это нравится; смотрели на них с удовольствием.
     Так гуляли.
     Никто потом не помнил, как появился в избе участковый милиционер. Видели только, что он подошел к Степану и что-то сказал ему. Степан вышел с ним на улицу. А в избе продолжали гулять: решили, что так надо, надо, наверное, явиться Степану в сельсовет - оформлять всякие бумаги. Только немая что-то забеспокоилась, замычала тревожно, начала тормошить отца. Тот спьяну отмахнулся.
     - Отстань, ну тя! Пляши вон.
     Участковый вышел со Степаном за ворота, остановился.
     - Ты что, одурел, парень? - спросил он, вглядываясь в лицо Степана.
     Степан прислонился спиной к воротному столбу, усмех­нулся.
     - Чудно?.. Ничего...
     - Тебе же три месяца сидеть осталось!
     - Знаю не хуже тебя... Дай закурить.
     Участковый дал ему папироску, закурил сам.
     - Пошли.
     - Пошли.
     - Может, скажешь дома-то? А то хватятся...
     - Сегодня не надо - пусть погуляют. Завтра скажешь.
     - Три месяца не досидеть и сбежать!.. - опять изумился милиционер. - Прости меня, но я таких дураков еще не встре­чал, хотя много повидал всяких. Зачем ты это сделал?
     Степан шагал, засунув руки в карманы брюк, узнавал в сумраке знакомые избы, ворота, прясла... Вдыхал знакомый с детства терпкий весенний холодок, задумчиво улыбался.
     - А?
     - Чего?
     - Зачем ты это сделал-то?
     - Сбежал-то? А вот - пройтись разок... Соскучился.
     - Так ведь три месяца осталось! - почти закричал участ­ковый. - А теперь еще пару лет накинут.
     - Ничего... Я теперь подкрепился. Теперь можно сидеть. А то меня сны замучили- каждую ночь деревня снится... Хорошо у нас весной, верно?
     - Нда... - раздумчиво сказал участковый.
     Долго они шли молча, почти до самого сельсовета.
     - И ведь удалось сбежать!.. Один бежал?
     - Трое.
     - А те где?
     - Не знаю. Мы сразу по одному разошлись.
     - И сколько же ты добирался?
     - Неделю.
     - Тьфу... Ну, черт с тобой - сиди.
     В сельсовете участковый сел писать протокол. Степан си­дел у стола, напротив, задумчиво смотрел в темное окно. Хмель покинула его голову.
     - Оружия никакого нет? - спросил участковый, отвле­каясь от протокола.
     - Сроду никакой гадости не таскал с собой.
     - Чем же ты питался в дороге?
     - Они запаслись... те двое-то...
     - А им по сколько оставалось?
     - По много...
     - Но им хоть был смысл бежать, а тебя-то куда черт дер­нул? - в последний раз поинтересовался милиционер.
     - Ладно, надоело! - обозлился Степан. - Делай свое дело, я тебе не мешаю.
     Участковый качнул головой, склонился опять к бумаге. Еще сказал:
     - Я думал, ошибка какая-нибудь - не может быть, чтоб на свете были такие придурки. Оказывается, правда.
     Степан смотрел в окно, спокойно о чем-то думал.
     - Небось смеялись над тобой те двое-то? - не вытерпел и еще спросил словоохотливый милиционер.
     Степан не слышал его.
     Милиционер долго с любопытством смотрел на него. Сказал:
     - А по лицу не скажешь, что дурак. - И ушел оконча­тельно в протокол.
     В это время в сельсовет вошла немая. Остановилась на пороге, посмотрела испуганными глазами на милиционера, на брата...
     - Мэ-мм? - спросила она брата.
     Степан растерялся.
     - Ты зачем сюда?
     - Мэ-мм? - замычала сестра, показывая на милиционера.
     - Это сестра, что ли? - спросил тот.
     - Но...
     Немая подошла к столу; тронула участкового за плечо и, показывая на брата, руками стала пояснять свой вопрос: "Ты зачем увел его?"
     Участковый понял.
     - Он... Он! - показал на Степана. - Сбежал из тюрьмы! Сбежал! Вот так!.. - Участковый показал на окно и "пока­зал", как сбегают. - Нормальные люди в дверь выходят, в дверь! А он в окно - раз и ушел. И теперь ему будет... - Ми­лиционер сложил пальцы в решетку и показал немой на Сте­пана. - Теперь ему опять вот эта штука будет! Два, - растопырил два пальца и торжествующе потряс ими. - Два года еще!
     Немая стала понимать. И когда она совсем все поняла, глаза ее, синие, испуганные, загорелись таким нечеловечес­ким страданием, такая в них отразилась боль, что милицио­нер осекся. Немая смотрела на брата. Тот побледнел и за­мер - тоже смотрел на сестру.
     - Вот теперь скажи ему, что он дурак, что так не делают нормальные люди... Братья ваши небось не сделали бы так.
     Немая вскрикнула гортанно, бросилась к Степану, по­висла у него на шее.
     - Убери ее, - хрипло попросил Степан. - Убери!
     - Как я ее уберу?..
     - Убери, гад! - заорал Степан не своим голосом. - Уве­ди ее, а то я тебе расколю голову табуреткой!
     Милиционер вскочил, оттащил немую от брата... А она рванулась к нему и мычала. И трясла головой.
     - Скажи, что ты обманул ее, пошутил... Убери ее!
     - Черт вас!.. Возись туг с вами... - ругался милиционер, оттаскивая немую к двери. - Он придет сейчас, я ему дам проститься с вами! - пытался он втолковать ей. - Счас он придет! - Ему удалось наконец подтащить ее к двери и вы­толкнуть. - Ну, здорова! - Он закрыл дверь на крючок. - Фу-у... Вот каких делов ты натворил - любуйся теперь.
     Степан сидел, стиснув руками голову, смотрел в одну точку - в пол.
     Участковый спрятал недописанный протокол в полевую сумку, подошел к телефону.
     - Вызываю машину - поедем в район, ну вас к черту... Ненормальные какие-то.
     А по деревне, серединой улицы, шла, спотыкаясь, немая и горько мычала - плакала.
     Летит степью паровоз. Ревет.
     Деревеньки мелькают, озера, перелески... Велика Русь.
     Максим
     Максиму Воеводину пришло в общежитие письмо. От матери.
     Через поля, через леса, через реки широкие долетел род­ной голос, нашел в громадном городе.
     - Максим! Письмо...
     Максим присел на кровати, разорвал конверт и стал чи­тать.
     В шуме и гаме большой людной комнаты рабочего обще­жития зазвучал голос матери:
     - Здорово, сынок Максим!
     Во первых строках нашего письма сообщаем, что мы жи­вы-здоровы, чего и тебе желаем. Стретили на днях Степана. Ничо пришел, справный. Ну, выпили маленько. Верка тоже ничо - здоровая. А отец прихварывает, перемогается. А я, сынок, шибко хвораю. Разломило всю спинушку, и ногу к затылку подводит - радикулит, гад такой. Посоветовали мне тут змеиным ядом, а у нас его нету. Походи, сынок, по апте­кам, поспрашивай, можа, у вас есть там. Криком кричу - больно. Походи, сынок, не поленись... Игнату тоже написать хотела, а он прислал письмо, что уедет куда-то. А жене его не хочу писать - скажет: пристают. Он чо-то обижается на те­бя, сынок. Не слушается, говорит. Вы уж там поспокойней живите-то, не смешите людей - не чужие небось... Походи, сынок, милый, поспрашивай яду-то. Может, поправилась бы я...
     Максим склонился головой на руки, задумался. Заболело сердце - жалко стало мать. Он подумал, что зря он так редко писал матери, вообще почувствовал гнетущую свою вину пе­ред ней. Все реже и реже думалось о матери последнее время, она перестала сниться ночами... И вот оттуда, где была мать, замаячила черная беда.
     Было воскресенье. Максим надел выходной костюм и пошел в ближайшую аптеку.
     В аптеке было мало народа. Максим выбрал за прилав­ком молодую хорошенькую девушку, подошел к ней.
     - У вас змеиный яд есть?
     Девушка считала какие-то порошки. Приостановилась на секунду, еще раз шепотом повторила последнее число, чтобы не сбиться, мельком глянула на Максима, сказала "нет" и снова принялась считать. Максим постоял немного, хотел спросить, как называется змеиный яд по-научному, но не спросил - девушка была очень занята.
     В следующей аптеке произошел такой разговор:
     - У вас есть змеиный яд?
     - Нет.
     - А бывает?
     - Бывает, но редко.
     - А может, вы знаете, где его можно достать?
     - Нет, я не знаю, где его можно достать.
     Отвечала сухопарая женщина лет сорока, с острым но­сом, с низеньким лбом. Кожа на лбу была до того тонкая и белая, что, кажется, сквозь нее просвечивала кость. Максиму показалось, что женщине доставляет удовольствие отвечать "нет" и "не знаю". Он уставился на нее.
     - Что? - спросила она.
     - А где же он бывает-то? Неужели в целом городе нет?!
     - Не знаю, - опять с каким-то странным удовольствием сказала женщина.
     Максимом стала овладевать злость. Он не двигался с места.
     - Еще что? - спросила женщина. Они были в стороне от других, разговор их никто не слышал.
     - А отчего вы такая худая? - спросил Максим. Он сам не знал, что так спросит, и не знал, зачем спросил, - вылете­ло. Очень уж недобрая была женщина.
     Женщина от неожиданности заморгала глазами.
     Максим повернулся и пошел из аптеки.
     "Что же делать?" - думал он.
     Аптека следовала за аптекой, разные люди отвечали оди­наково: "Нет", "Нету".
     В одной аптеке Максим увидел за стеклянным прилав­ком парня.
     - Нет, - сказал парень.
     - Слушай, а как он называется по-научному? - спросил Максим.
     Парень решил почему-то, что и ему пришла пора пока­зать себя "шибко умным", - застоялся, наверное, на одном месте.
     - По научному-то? - переспросил он, улыбаясь. - А как в рецепте написано? Как написано, так и называется.
     - У меня нет рецепта.
     - А что же вы тогда спрашиваете? Так ведь и живую воду можно спрашивать.
     - А что, не дадут без рецепта? - негромко спросил Мак­сим, чувствуя, что его начинает слегка трясти.
     - Нет, молодой человек, не дадут.
     Это снисходительное "молодой человек" доконало Мак­сима.
     - До чего же ты умница! - тихо воскликнул он. - Это же надо такому уродиться!.. - Максим, должно быть, изме­нился в лице, ибо парень перестал улыбаться.
     - Что вы хотите? - серьезно спросил он.
     - Хочу тебе клизму поставить, молодой человек.
     - Что вам надо?! - опять очень громко спросил парень, явно желая привлечь внимание других людей в аптеке.
     Максим вышел на улицу, закурил. В душу вкралось от­чаяние.
     В одной очень большой аптеке Максим решительно на­правился к пышной, красивой женщине. Она выглядела при­ветливее других.
     - Мне нужен змеиный яд, - сказал он.
     - Нету, - ответствовала женщина.
     - Тогда позовите вашего начальника.
     Женщина удивленно посмотрела на него.
     - Зачем?
     - Я с ним потолкую.
     - Не буду я его звать - незачем. Он вам не сможет по­мочь. Нет у нас такого лекарства.
     Максим засмотрелся в ее ясные глаза. Ему захотелось вдруг обидеть женщину, сказать в ее лицо какую-нибудь тяж­кую грубость, чтобы ясные глаза ее помутились от ужаса. И не то вконец обозлило Максима, что яда опять нет, а то, с какой легкостью, отвратительно просто все они отвечают это свое "нет".
     - Позовите начальника! - потребовал Максим.
     И тут, вместо того, чтобы грубо оскорбить женщину, Максим жалобным голосом вдруг сказал:
     - У меня мать болеет.
     Женщина оставила официальный тон.
     - Ну нет у нас сейчас змеиного яда, я серьезно говорю. Я могу дать вам пчелиный. У нее что, радикулит?
     - Ага.
     - Возьмите пчелиный. Змеиный не всегда и нужен.
     - Давайте. - Максиму было стыдно за свой жалобный тон. - Он тоже помогает?
     - У вас рецепт есть?
     - Нету.
     - А как же?...
     - Что?
     - Без рецепта нельзя, не могу.
     У Максима упало сердце.
     - Это такой ма-аленький рецептик, да? Бумажечка такая...
     Женщина невольно улыбнулась.
     - Да, да. Рецепт выписывает врач, а мы...
     - Дайте мне так, а... А я завтра принесу вам рецепт. Дай­те, а?
     - Не могу, молодой человек, не могу.
     На улице Максим долго соображал, что делать. Даже если он и наткнется где-нибудь на змеиный яд, то без рецепта все равно не дадут. Это ясно. Надо сперва добыть рецепт.
     По дороге домой зашел на почту и дал матери телеграмму:
     "А пчелиный яд надо? Максим".
     Долго в ту ночь не мог заснуть Максим - думал о матери. Представил вдруг ее мертвой, да так ясно - гроб на столе, белая простыня, руки белые на груди... Он вскочил и сидя выкурил подряд две сигареты. Кое-как отвязался от страш­ного наваждения.
     Занималось утро. Спокойно, все шире и вольнее расте­кался над городом свет, и как-то ближе и роднее стали ка­заться люди, которых очень много в этих каменных домах... И все-таки никому нет никакого дела, что у Максима болеет мать.
     Он оделся и пошел на вокзал - к людям.
     На вокзале выбрал себе местечко на диване, сел и стал наблюдать за пассажирами. И самому тоже захотелось вдруг ехать. И показалось, что он едет. За окном - поля, леса, деревеньки, все мелькает. А в деревнях - тоже люди. И так хо­рошо сделалось на душе, спокойно.
     ...Неожиданно прямо перед собой Максим увидел стек­лянную дверь, завешенную изнутри марлей, а над дверью - табличка: "Медпункт". Он встал и пошел туда.
     На белом стульчике, за белым столом, облокотившись, сидела белая старушка и дремала. Когда вошел Максим, она подняла голову.
     - Здравствуйте, - сказал Максим.
     - Ну, - ответила старушка. - Чего?
     - Мне рецепт надо.
     - Какой рецепт?
     - На змеиный яд.
     Старушка не поняла.
     - На какой змеиный яд?
     Максима толкнула в грудь надежда: старушка хочет спать и, чтобы отвязаться, подмахнет рецептик.
     - На змеиный яд - лекарство такое.
     - Я не выписываю рецептов.
     - А кто выписывает?
     - Врач.
     - А когда он будет?
     - В девять. - Старушка начала терять терпение. - А для чего те рецепт-то?
     - А вы не врач?
     - В больницу надо идти за рецептом. А мы не лечим.
     - Так это ж медпункт?
     - Ну и что, что медпункт. Мы - по травмам. Или сердце у кого... В больницу надо идти.
     - А у вас печать есть? Больничная...
     Старушка рассердилась.
     - Тебе чего надо-то? Что ты привязался ко мне?
     - Ладно, спи.
     Максим вышел, осторожно прикрыв за собой дверь.
     В девять часов он пошел на стройку, отпросился с работы и направился в поликлинику.
     В бедой стеклянной стенке - окошечко за окошечком - белая девушка. Она долго "заводила" на Максима карточку, потом подала ему талончик. Максим посмотрел - четырнадцатая очередь, на тринадцать тридцать.
     - А поближе нету?
     - Нет.
     - Девушка, милая... - Максим почувствовал, что опять начинает говорить жалостливым тоном, но остановиться не мог. - Девушка, дайте мне поближе, а? Мне шибко надо. Пожалуйста.
     Девушка не глядя на него порылась в талончиках, выбра­ла один, подала Максиму. И тогда только посмотрела на него. Максиму показалось, что она усмехнулась.
     "Милая ты моя, - думал растроганный Максим. - Смейся, смейся - талончик-то вот он". Его очередь была шестой, на одиннадцать часов. У кабинета врача сидело че­ловек десять больных; Максим присел рядом с пожилым мужчиной, у которого была такая застойная тоска в глазах, что, глядя на него, невольно думалось: "Все равно помрем все".
     "Прижало мужика", - подумал Максим. И опять вспом­нил о матери и стал с нетерпением ждать доктора.
     Доктор пришел. Мужчина, еще молодой.
     Вышла из кабинета женщина и спросила:
     - У кого первая очередь? Никто не встал.
     - У меня, - сказал Максим и почувствовал, как его под­няла какая-то сила и повела в кабинет.
     - У вас первая очередь? - спросил его мужчина с тоской в глазах.
     - Да, - твердо сказал Максим и вошел в кабинет совсем веселым и, как ему показалось, очень ловким парнем.
     - Что? - спросил доктор, не глядя на него.
     - Рецепт, - сказал Максим, присаживаясь к столу.
     Доктор чего-то хмурился, не хотел подымать глаза.
     - Какой рецепт? - Доктор все перебирал какие-то бу­мажки.
     - На змеиный яд.
     - А что болит-то? - Доктор поднял глаза.
     - Не у меня. У меня мать болеет, у нее радикулит. Ей врачи посоветовали змеиным ядом.
     - Ну, так?..
     - Ну а рецепта нету. А без рецепта, вы сами понимаете, никто не даст. - Максиму казалось, что он очень толково все объясняет. - Поэтому я прошу: дайте мне рецепт.
     Доктора что-то заинтересовало в Максиме.
     - А где мать живет?
     - В Сибири. В деревне.
     - Ну?.. И нужен, значит, рецепт?
     - Нужен. - Максиму было легко с доктором: доктор нравился ему.
     Доктор посмотрел на сестру.
     - Раз нужен, значит, дадим. А, Клавдия Николаевна?
     - Надо дать, конечно.
     Доктор выписал рецепт.
     - Он ведь редко бывает, - сказал он. - Съезди в двад­цать седьмую. Знаешь где? Против кинотеатра "Прибой". Там может быть.
     - Спасибо. - Максим пожал руку доктору и чуть не вы­летел на крыльях из кабинета - так легко и радостно сдела­лось.
     В двадцать седьмой яда не было.
     Максим подал рецепт и затаив дыхание смотрел на апте­каря.


  Сохранить

[ 1 ] [ 2 ] [ 3 ]

/ Полные произведения / Шукшин В.М. / Ваш сын и брат


2003-2019 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis