Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Довлатов С. / Компромисс

Компромисс [7/9]

  Скачать полное произведение

    - Да неужели у КГБ можно выиграть?! - расхохотался Буш.
     На этом беседа кончилась. Полковник уехал. Уже в дверях он произнес совершенно неожиданную фразу:
     - Вы лучше, чем я думал.
     - Полковник, не теряйте стиля! - ответил Буш...
     Его лишили внештатной работы. Может быть, Сорокин этого добился. А скорее всего, редактор проявил усердие. Буш вновь перешел на иждивение к стареющим женщинам. Хотя и раньше все шло примерно таким же образом. Как раз в эти дни Буш познакомился с Галиной. До этого его любила Марианна Викентьевна, крупный торговый работник. Она покупала Бушу сорочки и галстуки. Платила за него в ресторанах. Кормила его вкусной и здоровой пищей. Но карманных денег Бушу не полагалось. Иначе Буш сразу принимался ухаживать за другими женщинами.
     Получив очередной редакционный гонорар, Буш исчезал. Домой являлся поздно ночью, благоухая луком и косметикой. Однажды Марианна не выдержала и закричала:
     - Где ты бродишь, подлец?! Почему возвращаешься среди ночи?!
     Буш виновато ответил:
     - Я бы вернулся утром - просто не хватило денег...
     Наконец Марианна взбунтовалась. Уехала на курорт с пожилым работником главка. Рядом с ним она казалась моложавой и легкомысленной. Оставить Буша в пустой квартире Марианна, естественно, не захотела.
     И тут возникла Галина Аркадьевна. Практически из ничего. Может быть,под воздействием закона сохранения материи.
     Дело в том, что она не имела гражданского статуса. Галина была вдовой знаменитого эстонского революционера, чуть ли не самого Кингисеппа. И ей за это дали что-то вроде пенсии.
     Буш познакомился с ней в романтической обстановке. А именно - на берегу пруда.
     В самом центре Кадриорга есть небольшой затененный пруд. Его огибают широкие липовые аллеи. Ручные белки прыгают в траве.
     У берега плавают черные лебеди. Как они сюда попали - неизвестно. Зато всем известно, что эстонцы любят животных. Кто-то построил для лебедей маленькую фанерную будку. Посетители Кадриорга бросают им хлеб...
     Майским вечером Буш сидел на траве у пруда. Сигареты у него кончились. Денег не было вторые сутки. Минувшую ночь он провел в заброшенном киоске "Союзпечати". Благо на полу там лежали старые газеты.
     Буш жевал сухую горькую травинку. Мысли в его голове проносились отрывистые и неспокойные, как телеграммы:
     "...Еда... Сигареты... Жилье... Марианна на курорте... Нет работы... К родителям обращаться стыдно, а главное - бессмысленно..."
     Когда и где он ел в последний раз? Припомнились два куска хлеба в закусочной самообслуживания. Затем - кислые яблоки над оградой чужого сада. Найденная у дороги ванильная сушка. Зеленый помидор, обнаруженный в киоске "Союзпечати"...
     Лебеди скользили по воде, как два огромных черных букета. Пища доставалась им без видимых усилий. Каждую секунду резко опускались вниз точеные маленькие головы на изогнутых шеях... Буш думал о еде. Мысли его становились все короче: "...Лебедь... Птица... Дичь..."
     И тут зов предков отозвался в Буше легкой нервической дрожью. В глазах его загорелись отблески первобытных костров. Он замер, как сеттер на болоте, вырвавшийся из городского плена...
     К десяти часам окончательно стемнеет. Изловить самоуверенную птицу будет делом минуты. Ощипанный лебедь может вполне сойти за гуся. А с целым гусем Буш не пропадет. В любой компании будет желанным гостем...
     Буш преобразился. В глубине его души звучал охотничий рожок. Он чувствовал, как тверд его небритый подбородок. Доисторическая сила пробудилась в Буше...
     И тут произошло чудо. На берегу появилась стареющая женщина. То есть дичь, которую Буш чуял на огромном расстоянии.
     Вовек не узнают черные лебеди, кто спас им жизнь! Женщина была стройна и прекрасна. Над головой ее кружились бабочки. Голубое воздушное платье касалось травы. В руках она держала книгу. Прижимала ее к груди наподобие молитвенника.
     Дальнозоркий Буш легко прочитал заглавие - "Ахматова. Стихи".
     Он выплюнул травинку и сильным глуховатым баритоном произнес:
     Они летят, они еще в дороге,
     Слова освобожденья и любви,
     А я уже в божественной тревоге,
     И холоднее льда уста мои...
     Женщина замедлила шаги. Прижала ладони к вискам. Книга, шелестя страницами, упала на траву. Буш продолжал:
     А дальше - свет невыносимо щедрый, Как сладкое, горячее вино... Уже душистым, раскаленным ветром Сознание мое опалено...
     Женщина молчала. Ее лицо выражало смятение и ужас. (Если ужас может быть пылким и радостным чувством.) Затем, опустив глаза, женщина тихо проговорила.
     Но скоро там, где жидкие березы,
     Прильнувши к окнам, сухо шелестят,
     Венцом червонным заплетутся розы,
     И голоса незримо прозвучат...
     (У нее получилось -- "говоса".) Буш поднялся с земли.
     - Вы любите Ахматову?
     - Я знаю все ее стихи наизусть, - ответила женщина.
     - Какое совпадение! Я тоже... А цветы? Вы любите цветы? - Это моя свабость!.. А птицы? Что вы скажете о птицах? Буш кинул взгляд на черных лебедей, помедлил и сказал:
     Ах. чайка ли за облаком кружится,
     Малиновки ли носятся вокруг...
     О незнакомка! Я хочу быть птицей,
     Чтобы клевать зерно из ваших рук...
     - Вы поэт? - спросила женщина.
     - Пишу кое-что между строк, - застенчиво ответил Буш... День остывал. Тени лип становились длиннее. Вода утрачивала блеск. В кустах бродили сумерки.
     - Хотите кофе? - предложила женщина. - Мой дом совсем близко.
     - Извините, - поинтересовался Буш, - а колбасы у вас нет?
     В ответ прозвучало:
     - У меня есть все, что нужно одинокому сердцу...
     Три недели я прожил у Буша с Галиной. Это были странные, наполненные безумием дни.
     Утро начиналось с тихого, взволнованного пения. Галина мальчишеским тенором выводила:
     Эх, истомилась, устала я, Ночью и днем... Только о нем...
     Ее возлюбленный откликался низким, простуженным баритоном:
     Эх, утону ль я в Северной Двине, А может, сгину как-нибудь иначе... Страна не зарыдает обо мне, Но обо мне товарищи заплачут...
     Случалось, они по утрам танцевали на кухне. При этом каждый напевал что-то свое. За чаем Галина объявляла:
     - Называйте меня сегодня - Верочкой. А с завтрашнего дня - Жар-Птицей...
     Днем она часто звонила по телефону. Цифры набирала произвольно. Дождавшись ответа, ласково произносила:
     - Сегодня вас ожидает приятная неожиданность.
     Или:
     - Бойтесь дамы с вишенкой на шляпе...
     Кроме того, Галина часами дрессировала прозрачного, стремительного меченосца. Шептала ему, склонившись над аквариумом:
     - Не капризничай, Джим. Помаши маме ручкой...
     И наконец, Галина прорицала будущее. Мне, например, объявила, разглядывая какие-то цветные бусинки:
     - Ты кончишь свои дни где-нибудь в Бразилии. (Тогда - в семьдесят пятом году - я засмеялся. Но сейчас почти уверен, что так оно и будет.)
     Буш целыми днями разгуливал в зеленом халате, который Галина сшила ему из оконной портьеры. Он готовил речь, которую произнесет, став Нобелевским лауреатом. Речь начиналась такими словами:
     "Леди и джентльмены! Благодарю за честь. Как говорится - лучше поздно, чем никогда..."
     Так мы и жили. Мои шестнадцать рублей быстро кончились. Галининой пенсии хватило дней на восемь. Надо было искать какую-то работу.
     И вдруг на глаза мне попалось объявление - "Срочно требуются кочегары".
     Я сказал об этом Бушу. Я не сомневался, что Буш откажется. Но он вдруг согласился и даже просиял.
     - Гениально, - сказал он, - это то, что надо! Давно пора окунуться в гущу народной жизни. Прильнуть, что называется, к истокам. Ближе к природе, старик! Ближе к простым человеческим радостям! Ближе к естественным цельным натурам! Долой метафизику и всяческую трансцендентность! Да здравствуют молот и наковальня!..
     Галина тихо возражала:
     - Эринька, ты свабый!
     Буш сердито посмотрел на женщину, и она затихла... Котельная являла собой мрачноватое низкое здание у подножия грандиозной трубы. Около двери возвышалась куча угля. Здесь же валялись лопаты и две опрокинутые тачки.
     В помещении мерно гудели три секционных котла. Возле одного из них стоял коренастый юноша. В руке у него была тяжелая сварная шуровка. Над колосниками бился розовый огонь. Юноша морщился и отворачивал лицо.
     - Привет, - сказал ему Буш.
     - Здорово, - ответил кочегар, - вы новенькие?
     - Мы по объявлению.
     - Рад познакомиться. Меня зовут Олег.
     Мы назвали свои имена.
     - Зайдите в диспетчерскую, - сказал Олег, - представьтесь Цурикову.
     В маленькой будке с железной дверью шум котлов звучал приглушенно. На выщербленном столе лежали графики и ведомости. Над столом висел дешевый репродуктор. На узком топчане, прикрыв лицо газетой, дремал мужчина в солдатском обмундировании. Газета едва заметно шевелилась. За столом работал человек в жокейской шапочке. Увидев нас, приподнял голову:
     - Вы новенькие?
     Затем он встал и протянул руку:
     - Цуриков, старший диспетчер. Присаживайтесь.
     Я заметил, что бывший солдат проснулся. С шуршанием убрал газету.
     - Худ, - коротко представился он.
     - Люди нужны, - сказал диспетчер. - Работа несложная. А теперь идемте со мной.
     Мы спустились по шаткой лесенке. Худ двигался следом. Олег помахал нам рукой как старым знакомым.
     Мы остановились возле левого котла, причем так близко, что я ощутил сильный жар.
     - Устройство, - сказал Цуриков, - на редкость примитивное. Топка, колосники, поддувало... Температура на выходе должна быть градусов семьдесят. Обратная - сорок пять. В начале смены заготавливаете уголь. Полную тачку загружать не советую - опрокинется... Уходя, надо прочистить колосники, выбрать шлак... Пожалуй, это все... График простой - сутки работаем, трое отдыхаем. Оплата сдельная. Можно легко заработать сотни полторы...
     Цуриков подвел нас к ребятам и сказал:
     - Надеюсь, вы поладите.
     Хотя публика у нас тут довольно своеобразная. Олежка, например, буддист. Последователь школы "дзен". Ищет успокоения в монастыре собственного духа... Худ - живописец, левое крыло мирового авангарда. Работает в традициях метафизического синтетизма. Рисует преимущественно тару - ящики, банки, чехлы...
     - Цикл называется "Мертвые истины", - шепотом пояснил Худ, багровый от смущения. Цуриков продолжал:
     - Ну, а я - человек простой. Занимаюсь в свободные дни теорией музыки. Кстати, что вы думаете о политональных наложениях у Бриттена?
     До этого Буш молчал. Но тут его лицо внезапно исказилось. Он коротко и твердо произнес: - Идем отсюда!
     Цуриков и его коллеги растерянно глядели нам вслед.
     Мы вышли на улицу. Буш разразился гневным монологом:
     - Это не котельная! Это, извини меня, какая-то Сорбонна!.. Я мечтал погрузиться в гущу народной жизни. Окрепнуть морально и физически. Припасть к живительным истокам... А тут?! Какие-то дзенбуддисты с метафизиками! Какие-то блядские политональные наложения! Короче, поехали домой!..
     Что мне оставалось делать?
     Галина встретила нас радостными криками.
     - Я так плакава, - сказала она, - так плакава. Мне быво вас так жавко...
     Прошло еще дня три. Галина продала несколько книг в букинистический магазин. Я обошел все таллиннские редакции. Договорился о внештатной рабо-те. Взял интервью у какого-то слесаря. Написал репортаж с промышленной выставки. Попросил у Шаблинского двадцать рублей в счет будущих гонораров. Голодная смерть отодвинулась.
     Более того, я даже преуспел. Если в Ленинграде меня считали рядовым журналистом, то здесь я был почти корифеем. Мне поручали все более ответственные задания. Я писал о книжных и театральных новинках, вел еженедельную рубрику "Другое мнение", сочинял фельетоны. А фельетоны, как известно, самый дефицитный жанр в газете. Короче, я довольно быстро пошел в гору.
     Меня стали приглашать на редакционные летучки. Еще через месяц - на учрежденческие вечеринки. О моих публикациях заговорили в эстонском ЦК.
     К этому времени я уже давно покинул Буша с Галиной. Редакция дала мне комнату на улице Томпа - льгота для внештатного сотрудника беспрецедентная. Это значило, что мне намерены предоставить вскоре штатную работу. И действительно, через месяц после этого я был зачислен в штат. Редактор говорил мне:
     - У вас потрясающее чувство юмора. Многие ваши афоризмы я помню наизусть. Например, вот это: "Когда храбрый молчит, трусливый помалкивает..." Некоторые ваши фельетоны я пересказываю своей домработнице. Между прочим, она закончила немецкую гимназию.
     - А, - говорил я, - теперь мне все понятно. Теперь я знаю, откуда у вас столь безукоризненные манеры.
     Редактор не обижался. Он был либерально мыслящим интеллигентом. Вообще обстановка была тогда сравнительно либеральной. В Прибалтике - особенно.
     Кроме того, дерзил я продуманно и ловко. Один мой знакомый называл этот стиль - "почтительной фамильярностью".
     Зарабатывал я теперь не меньше двухсот пятидесяти рублей. Даже умудрялся платить какие-то алименты.
     И друзья у меня появились соответствующие. Это были молодые писатели, художники, ученые, врачи. Полноценные, хорошо зарабатывающие люди. Мы ходили по театрам и ресторанам, ездили на острова. Короче, вели нормальный для творческой интеллигенции образ жизни.
     Все эти месяцы я помнил о Буше. Ведь Таллинн - город маленький, интимный. Обязательно повстречаешь знакомого хоть раз в неделю.
     Буш не завидовал моим успехам. Наоборот, он радостно повторял: "Действуй, старик! Наши люди должны занимать ключевые посты в государстве!"
     Я одалживал Бушу деньги. Раз двадцать платил за него в Мюнди-баре. То есть вел себя как полагается. А что я мог сделать еще? Не уступать же было ему свою должность?
     Честное слово, я не избегал Буша. Просто мы относились теперь к различным социальным группам.
     Мало того, я настоял, чтобы Буша снова использовали как внештатного автора. Откровенно говоря, для этого я был вынужден преодолеть значительное сопротивление. История с капитаном Руди все еще не забылась.
     Разумеется, Бушу теперь не доверяли материалов с политическим оттенком. Он писал бытовые, спортивные, культурные информации. Каждое его выступление я старался похвалить на летучке. Буш стал чаще появляться в редакционных коридорах.
     К этому времени он несколько потускнел. Брюки его слегка лоснились на коленях. Пиджак явно требовал чистки. Однако стареющие женщины (а их в любой редакции хватает) продолжали, завидев Буша, мучительно краснеть. Значит, его преимущества таились внутри, а не снаружи.
     В редакции Буш держался корректно и скромно. С начальством безмолвно раскланивался. С рядовыми журналистами обменивался новостями. Женщинам говорил комплименты.
     Помню, в редакции отмечалось шестидесятилетие заведующей машинописным бюро - Лорейды Филипповны Кожич. Буш посвятил ей милое короткое стихотворение:
     Вздыхаю я. Завидевши Лорейду... Ах, что бы это значило по Фрейду?!
     После этого Лорейда Филипповна неделю ходила сияющая и бледная одновременно...
     Есть у номенклатурных работников одно привлекательное свойство. Они не злопамятны хотя бы потому, что ленивы. Им не хватает сил для мстительного рвения. Для подлинного зла им не хватает чистого энтузиазма. За многие годы благополучия их чувства притупляются до снисходительности. Их мысли так безжизненны, что это временами напоминает доброту.
     Редактор "Советской Эстонии" был человеком добродушным. Разумеется, до той минуты, пока не становился жестоким и злым. Пока его не вынуждали к этому соответствующие инструкции. Известно, что порядочный человек тот, кто делает гадости без удовольствия...
     Короче, Бушу разрешили печататься. Первое время его заметки редактировались с особой тщательностью. Затем стало ясно, что Буш изменился, повзрослел. Его корреспонденции становились все более объемистыми и значительными по тематике. Три или четыре очерка Буша вызвали небольшую сенсацию. На фоне местных журналистских кадров он заметно выделялся.
     В декабре редактор снова заговорил о предоставлении Бушу штатного места. Кроме того, за Буша ратовали все стареющие женщины из месткома. Да и мы с Шаблинским активно его поддерживали. На одной летучке я сказал: "Необходимо полнее использовать Буша. Иначе мы толкнем его на скользкий диссидентский путь..."
     Трудоустройство Буша приобрело характер идеологического мероприятия. Главный редактор, улыбаясь, поглядывал в его сторону. Судьба его могла решиться в обозримом будущем.
     Подошел Новый год. Намечалась традиционная конторская вечеринка. Как это бывает в подобных случаях, заметно активизировались лодыри. Два алкоголика метранпажа побежали за водкой. Толстые девицы из отдела писем готовили бутерброды. Выездные корреспонденты Рушкис и Богданов накрывали столы.
     Работу в этот день закончили пораньше. Внештатных авторов просили не расходиться. Редактор вызвал Буша и сказал:
     - Надеюсь, мы увидимся сегодня вечером. Я хочу сообщить вам приятную новость.
     Сотрудники бродили по коридорам. Самые нетерпеливые заперлись в отделе быта. Оттуда доносился звон стаканов.
     Некоторые ушли домой переодеться. К шести часам вернулись. Буш щеголял в заграничном костюме табачного цвета. Его лакированные туфли сверкали. Сорочка издавала канцелярский шелест.
     - Ты прекрасно выглядишь, - сказал я ему.
     Буш смущенно улыбнулся:
     - Вчера Галина зубы продала. Отнесла ювелиру две платиновые коронки. И купила мне всю эту сбрую. Ну как я могу ее после этого бросить!..
     Мы расположились в просторной комнате секретариата. Шли заключительные приготовления. Все громко беседовали, курили, смеялись.
     Вообще редакционные пьянки - это торжество демократии. Здесь можно подшутить над главным редактором. Решить вопрос о том, кто самый гениальный журналист эпохи. Выразить кому-то свои претензии. Произнести неумеренные комплименты. Здесь можно услышать, например, такие речи:
     - Старик, послушай, ты - гигант! Ты - Паганини фоторепортажа!
     - А ты, - доносится ответ, - Шекспир экономической передовицы!..
     Здесь же разрешаются текущие амурные конфликты. Плетутся интриги. Тайно выдвигаются кандидаты на Доску почета.
     Иначе говоря, каждодневный редакционный бардак здесь становится нормой. Окончательно воцаряется типичная для редакции атмосфера с ее напряженным, лихорадочным бесплодием...
     Буш держался на удивление чопорно и строго. Сел в кресло у окна. Взял с полки книгу. Погрузился в чтение. Книга называлась "Трудные случаи орфографии и пунктуации".
     Наконец всех пригласили к столу. Редактор дождался полной тишины и сказал:
     - Друзья мои! Вот и прошел еще один год, наполненный трудом. Нам есть что вспомнить. Были у нас печали и радости. Были достижения и неудачи. Но в целом, хочу сказать, газета добилась значительных успехов. Все больше мы публикуем серьезных, ярких и глубоких материалов. Все реже совершаем мы просчеты и ошибки. Убежден, что в наступающем году мы будем работать еще дружнее и сплоченнее... Сегодня мне звонили из Центрального Комитета. Иван Густавович Кэбин шлет вам свои поздравления. Разрешите мне от души к ним присоединиться. С Новым годом, друзья мои!..
     После этого было множество тостов. Пили за: главного редактора и ответственного секретаря. За скромных тружеников - корректоров и машинисток.
     За внештатных корреспондентов и активных рабкоров.
     Кто-то говорил о политической бдительности. Кто-то предлагал создать футбольную команду. Редакционный стукач Игорь Гаспль призывал к чувству локтя. Мишка Шаблинский предложил тост за очаровательных женщин...
     Комната наполнилась дымом. Все разбрелись с фужерами по углам. Закуски быстро таяли.
     Торшина из отдела быта уговаривала всех спеть хором. Фима Быковер раздавал долги. Завхоз Мелешко сокрушался:
     - Видимо, я так и не узнаю, кто стянул общественный рефлектор!..
     Вскоре появилась уборщица Хильда. Надо было освобождать помещение.
     - Еще минут десять, - сказал редактор и лично протянул Хильде бокал шампанского.
     Затем на пороге возникла жена главного редактора - Зоя Семеновна. В руках она несла громадный мельхиоровый поднос. На подносе тонко дребезжали чашечки с кофе.
     До этого Буш сидел неподвижно. Фужер он поставил на крышку радиолы. На коленях его лежал раскрытый справочник.
     Потом Буш встал. Широко улыбаясь, приблизился к Зое Семеновне. Внезапно произвел какое-то стремительное футбольное движение. Затем - могучим ударом лакированного ботинка вышиб поднос из рук ошеломленной женщины.
     Помещение наполнилось звоном. Ошпаренные сотрудники издавали пронзительные вопли. Люба Торшина, вскрикнув, потеряла сознание...
     Четверо внештатников схватили Буша за руку. Буш не сопротивлялся. На лице его застыла счастливая улыбка.
     Кто-то уже звонил в милицию. Кто-то - в "скорую помощь",..
     Через три дня Буша обследовала психиатрическая комиссия. Признала его совершенно вменяемым. В результате его судили за хулиганство. Буш получил два года - условно.
     Хорошо еще, что редактор не добивался более сурового наказания. То есть Буш легко отделался. Но о журналистике ему теперь смешно было и думать... Тут я на месяц потерял Буша из виду. Ездил в Ленинград устраивать семейные дела. Вернувшись, позвонил ему - телефон не работал.
     Я не забыл о Буше. Я надеялся увидеть его в центре города. Так и случилось.
     Буш стоял около витрины фотоателье, разглядывая каких-то улыбающихся монстров. В руке он держал половинку французской булки. Все говорило о его совершенной праздности.
     Я предложил зайти в бар "Кунгла". Это было рядом. Буш сказал:
     - Я там должен.
     - Много?
     - Рублей шесть.
     - Вот и хорошо, - говорю, - заодно рассчитаемся.
     Мы разделись, поднялись на второй этаж, сели у окна.
     Я хотел узнать, что произошло. Ради чего совершил Буш такой дикий поступок? Что это было - нервная вспышка? Помрачение рассудка? Буш сам заговорил на эту тему:
     - Пойми, старик! В редакции - одни шакалы...
     Затем он поправился:
     - Кроме тебя, Шаблинского и четырех несчастных старух... Короче, там преобладают свиньи. И происходит эта дурацкая вечеринка. И начинаются все эти похабные разговоры. А я сижу и жду, когда толстожопый редактор меня облагодетельствует. И возникает эта кривоногая Зойка с подносом. И всем хочется только одного - лягнуть ногой этот блядский поднос. И тут я понял - наступила ответственная минута. Сейчас решится - кто я. Рыцарь, как считает Галка, или дерьмо, как утверждают все остальные? Тогда я встал и пошел...
     Мы просидели в баре около часа. Мне нужно было идти в редакцию. Брать интервью у какого-то прогрессивного француза. Я спросил:
     - Как Галина?
     - Ничего, - сказал Буш, - перенесла операцию... У нее что-то женское...
     Мы спустились в холл. Инвалид-гардеробщик за деревянным барьером пил чай из термоса. Буш протянул ему алюминиевый номерок. Гардеробщик внезапно рассердился:
     - Это типичное хамство - совать номерок цифрой вниз!..
     Буш выслушал его и сказал:
     - У каждого свои проблемы...
     После того дня мы виделись редко. Я был очень занят в редакции. Да еще готовил к печати сборник рассказов.
     Как-то встретил Буша на ипподроме. У него был вид опустившегося человека. Пришлось одолжить ему немного денег. Буш поблагодарил и сразу же устремился за выпивкой. Я не стал ждать и ушел.
     Потом мы раза два сталкивались на улице и в трамвае. Буш опустился до последней степени. Говорить нам было не о чем.
     Летом меня послали на болгарский кинофестиваль. Это была моя первая заграничная командировка. То есть знак политического доверия ко мне и явное свидетельство моей лояльности. Возвратившись, я услышал поразительную историю. В Таллинне праздновали 7 Ноября. Колонны демонстрантов тянулись в центр города. Трибуны для правительства были воздвигнуты у здания Центрального Комитета. Звучала музыка. Над площадью летали воздушные шары. Диктор выкрикивал бесчисленные здравицы и поздравления.
     Люди несли транспаранты и портреты вождей. Милиционеры следили за порядком. Настроение у всех было приподнятое. Что ни говори, а все-таки праздник.
     Среди демонстрантов находился Буш. Мало того, он нес кусок фанеры с деревянной ручкой. Это напоминало лопату для уборки снега. На фанере зеленой гуашью было размашисто выведено:
     "Дадим суровый отпор врагам мирового империализма!"
     С этим плакатом Буш шел от Кадриорга до фабрики роялей. И только тут, наконец, милиционеры спохватились. Кто это - "враги мирового империализма"? Кому это - "суровый отпор"?..
     Буш не сопротивлялся. Его сунули в закрытую черную машину и доставили на улицу Пагари. Через три минуты Буша допрашивал сам генерал Порк.
     Буш отвечал на вопросы спокойно и коротко. Вины своей категорически не признавал. Говорил, что все случившееся - недоразумение, ошибка, допущенная по рассеянности.
     Генерал разговаривал с Бушем часа полтора. Временами был корректен, затем неожиданно повышал голос. То называл Буша Эрнстом Леопольдовичем, то кричал ему: "Расстреляю, собака!"
     В конце концов Бушу надоело оправдываться. Он попросил карандаш и бумагу. Генерал, облегченно вздохнув, протянул ему авторучку:
     - Чистосердечное признание может смягчить вашу участь...
     Минуту Буш глядел в окно. Потом улыбнулся и красивым, стелющимся почерком вывел: "Заявление". И дальше:
     "1. Выражаю чувство глубокой озабоченности судьбами христиан-баптистов Прибалтики и Закавказья!
     2. Призываю американскую интеллигенцию чутко реагировать на злоупотребления Кремля в области гражданских свобод!
     3. Требую права беспрепятственной эмиграции на мою историческую родину - в федеративную Республику Германии!
     Подпись - Эрнст Буш, узник совести".
     Генерал прочитал заявление и опустил его в мусорную корзину. Он решил применить старый, испытанный метод. Просто взял и ушел без единого слова.
     Эта мера, как правило, действовала безотказно. Оставшись в пустом кабинете, допрашиваемые страшно нервничали. Неизвестность пугала их больше, чем любые угрозы. Люди начинали анализировать свое поведение. Лихорадочно придумывать спасительные ходы. Путаться в нагромождении бессмысленных уловок. Мучительное ожидание превращало их в дрожащих тварей. Этого-то генерал и добивался.
     Он возвратился минут через сорок. То, что он увидел, поразило его. Буш мирно спал, уронив голову на кипу протоколов.
     Впоследствии генерал рассказывал:
     - Чего только не бывало в моем кабинете! Люди перерезали себе вены. Сжигали в пепельнице записные книжки. Пытались выброситься из окна. Но чтобы уснуть - это впервые!..
     Буша увезли в психиатрическую лечебницу. Происшедшее казалось генералу явным симптомом душевной болезни. Возможио, генерал был недалек от истины.
     Выпустили Буша только через полгода. К этому времени и у меня случились перемены.
     Трудно припомнить, с чего это началось. Раза два я сказал что-то лишнее. Поссорился с Гасплем, человеком из органов. Однажды явился пьяный в ЦК. На конференции эстонских писателей возражал самому товарищу Липпо...
     Чтобы сделать газетную карьеру, необходимы постоянные возрастающие усилия. Остановиться - значит капитулировать. Видимо, я не рожден был для этого. Затормозил, буксуя, на каком-то уровне, и все...
     Вспомнили, что я работаю без таллиннской прописки. Дознались о моем частично еврейском происхождении. Да и контакты с Бушем не укрепляли мою репутацию.
     А тут еще начались в Эстонии политические беспорядки. Группа диссидентов обратилась с петицией к Вальдхайму. Потребовали демократизации и самоопределения. Через три дня их меморандум передавало западное радио. Еще через неделю из Москвы последовала директива - усилить воспитательную работу. Это означало - кого-то разжаловать, выгнать, понизить. Все это, разумеется, помимо следствия над авторами меморандума. Завхоз Мелешко говорил в редакции:
     - Могли обратиться к собственному начальству! Выдумали еще какого-то Хайма...
     Я был подходящим человеком для репрессий. И меня уволили. Одновременно в типографии был уничтожен почти готовый сборник моих рассказов. И все это для того. чтобы рапортовать кремлевским боссам - меры приняты!
     Конечно, я был не единственной жертвой. В эти же дни закрыли ипподром - рассадник буржуазных настроений. В буфете Союза журналистов прекратили торговлю спиртными напитками. Пропала ветчина из магазинов. Хотя это уже другая тема...
     В общем, с эстонским либерализмом было покончено. Лучшая часть народа - двое молодых ученых - скрылись в подполье...
     Меня лишили штатной должности. Рекомендовали уйти "по собственному желанию". Опять советовали превратиться в рабкора. Я отказался.
     Пора мне было ехать в Ленинград. Тем более, что семейная жизнь могла наладиться. На расстоянии люди становятся благоразумнее.
     Я собирал вещи на улице Томпа. Вдруг зазвонил телефон. Я узнал голос Буша:
     - Старик, дождись меня! Я еду! Вернее - иду пешком. Денег - ни копейки. Зато везу тебе ценный подарок...
     Я спустился за вином. Минут через сорок появился Буш. Выглядел он лучше, чем полгода назад. Я спросил:
     - Как дела?
     - Ничего.
     Буш рассказал мне, что его держат на учете в психиатрической лечебнице. Да еще регулярно таскают в КГБ.


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ]

/ Полные произведения / Довлатов С. / Компромисс


Смотрите также по произведению "Компромисс":


Заказать сочинение      

Мы напишем отличное сочинение по Вашему заказу всего за 24 часа. Уникальное сочинение в единственном экземпляре.

100% гарантии от повторения!

2003-2019 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis