Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Довлатов С. / Компромисс

Компромисс [6/9]

  Скачать полное произведение

    - Что значит - под вопросом?
     Оська потупился: - Всякого рода отклонения.
     Годится, думаю. Изложил ему суть дела. Оська растерялся:
     - Я ее видел как-то раз. Она мне даже нравится. Но, согласись, вот так, утилитарно...
     - Что тебе стоит?
     - Я все-таки мужчина.
     - Вот и посодействуй человеку.
     Купил я на свои деньги бутылку рома, пригласил Осю и Тийну. Тийна мне шепнула:
     - Я договорилась с подругой. Три часа квартира в моем распоряжении.
     Выпили, закурили, послушали Би-би-си. Оська пустился было в рассуждения:
     - Да, жизнестойкой может быть лишь преследуемая организация...
     Тийна его перебила:
     - Надо идти. А то подруга вернется.
     Отправились. Утром Тийна мне звонит.
     - Ну как? - спрашиваю.
     - Проводил меня и ушел домой.
     Звоню Чернову:
     - Совесть есть у тебя?
     - Веришь ли, старик, не могу. Как-то не получается...
     - Что ты за мужик после этого?!
     Оська возмутился:
     - Я имел больше женщин, чем ты съел котлет. А такой не встречал. Самое удивительное, что она мне нравится.
     Пригласил их обоих снова. Выставил недопитый ром. Ушли. Тийна звонит:
     - Черт бы побрал твоего друга!
     - Неужели, - говорю, - опять дезертировал?
     - Ты понимаешь, сели в машину. Расплачивался Ося в темноте. Сунул шоферу десятку вместо рубля. Потом страшно расстроился. Пешком ушел домой... Я видела, что он сует десятку. Я думала, что на Кавказе так принято. Что он хочет произвести на меня впечатление. Ведь Ося - грузин?
     - Ося - еврей. И вообще его настоящая фамилия - Малкиэль.
     Снова ему звоню:
     - Оська, будь же человеком!
     - Понимаешь, была десятка, рубль и мелочь...
     В третий раз их пригласил.
     - Послушайте, - говорю, - я сегодня ночую в редакции. А вы оставайтесь. Шнапс в холодильнике. Будут звонить - не реагируйте. Двери запереть, чтобы Оська не сбежал?
     - Да не сбегу я.
     Отправился в редакцию дежурить. Тийна звонит:
     - Спустись на минутку.
     Спустился в холл. Она достает из портфеля шоколад и бутылку виски "Лонг Джон".
     - Дай, - говорит, - я тебя поцелую. Да не бойся, по-товарищески...
     Поцеловала меня.
     - Если бы знал, как я тебе благодарна!
     - Оську благодари.
     - Я ему десять рублей вернула. Те, что он шоферу дал.
     - Какой позор!
     - Ладно, он их честно заработал.
     Я спрятал бутылку в карман и пошел заканчивать статью на моральную тему. КОМПРОМИСС ДЕСЯТЫЙ
     ("Вечерний Таллинн". Июль. 1976 г.)
     "ОНИ МЕШАЮТ НАМ ЖИТЬ. Сегодня утром был доставлен в медвытрезвитель No 4 гражданин Э. Л. Буш, пытавшийся выдать себя за работника республиканской прессы. Э. Л. Буш оказал неповиновение служащим медвытрезвителя, выразившееся в укусах, о чем решено сообщить по месту его работы, установить которое хотя бы с приблизительной точностью все еще не удалось".
     Как обычно, не хватило спиртного, и, как всегда, я предвидел это заранее. А вот с закуской не было проблем. Да и быть не могло. Какие могут быть проблемы, если Севастьянову удавалось разрезать обыкновенное яблоко на шестьдесят четыре дольки?!..
     Помню, дважды бегали за "Стрелецкой". Затем появились какие-то девушки из балета на льду. Шаблинский все глядел на девиц, повторяя:
     - Мы растопим этот лед... Мы растопим этот лед...
     Наконец подошла моя очередь бежать за водкой. Шаблинский отправился со мной. Когда мы вернулись, девушек не было. Шаблинский сказал:
     - А бабы-то умнее, чем я думал. Поели, выпили и ретировались.
     - Ну и хорошо, - произнес Севастьянов, - давайте я картошки отварю.
     - Ты бы еще нам каши предложил! - сказал Шаблинский.
     Мы выпили и закурили. Алкоголь действовал неэффективно. Ведь напиться как следует - это тоже искусство...
     Девушкам в таких случаях звонить бесполезно. Раз уж пьянка не состоялась, то все. Значит, тебя ждут сплошные унижения. Надо менять обстановку. Обстановка - вот что главное. Помню, Тофик Алиев рассказывал:
     - Дома у меня рояль, альков, серебряные ложки... Картины чуть ли не эпохи Возрождения... И - никакого секса. А в гараже - разный хлам, покрышки старые, брезентовый чехол... Так я на этом чехле имел половину хореографического училища. Многие буквально уговаривали - пошли в гараж! Там, мол, обстановка соответствующая...
     Шаблинский встал и говорит:
     - Поехали в Таллинн.
     - Поедем, - говорю.
     Мне было все равно. Тем более, что девушки исчезли.
     Шаблинский работал в газете "Советская Эстония". Гостил в Ленинграде неделю. И теперь возвращался с оказией домой.
     Севастьянов вяло предложил не расходиться. Мы попрощались и вышли на улицу. Заглянули в магазин. Бутылки оттягивали наши карманы. Я был в летней рубашке и в кедах. Даже паспорт отсутствовал.
     Через десять минут подъехала "Волга". За рулем сидел угрюмый человек, которого Шаблинский называл Гришаня.
     Гришаня всю дорогу безмолвствовал. Водку пить не стал. Мне даже показалось, что Шаблинский видел его впервые.
     Мы быстро проскочили невзрачные северо-западные окраины Ленинграда. Далее следовали однообразные поселки, бледноватая зелень и медленно текущие речки. У переезда Гришаня затормозил, распахнул дверцу и направился в кусты. На ходу он деловито расстегивал ширинку, как человек, пренебрегающий условностями.
     - Чего он такой мрачный? - спрашиваю. Шаблинский ответил:
     - Он не мрачный. Он под следствием. Если не ошибаюсь, там фигурирует взятка.
     - Он что, кому-то взятку дал?
     - Не идеализируй Гришу. Гриша не давал, а брал. Причем в неограниченном количестве. И вот теперь он под следствием. Уже подписку взяли о невыезде.
     - Как же он выехал?
     - Откуда?
     - Из Ленинграда.
     - Он дал подписку в Таллинне.
     - Как же он выехал из Таллинна?
     - Очень просто. Сел в машину и поехал. Грише уже нечего терять. Его скоро арестуют.
     - Когда? - задал я лишний вопрос.
     - Не раньше чем мы окажемся в Таллинне...
     Тут Гришаня вышел из кустов. На ходу он сосредоточенно застегивал брюки. На крепких запястьях его что-то сверкало. "Наручники?" - подумал я.
     Потом разглядел две пары часов с металлическими браслетами. Мы поехали дальше.
     За Нарвой пейзаж изменился. Природа выглядела теперь менее беспорядочно. Дома - более аккуратно и строго.
     Шаблинский выпил и задремал. А я все думал - зачем? Куда и зачем я еду? Что меня ожидает? И до чего же глупо складывается жизнь!..
     Наконец мы подъехали к Таллинну. Миновали безликие кирпичные пригороды. Затем промелькнула какая-то готика. И вот мы на Ратушной площади.
     Звякнула бутылка под сиденьем. Машина затормозила. Шаблинский проснулся.
     - Вот мы и дома, - сказал он.
     Я выбрался из автомобиля. Мостовая отражала расплывчатые неоновые буквы. Плоские фасады сурово выступали из мрака. Пейзаж напоминал иллюстрации к Андерсену. Шаблинский протянул мне руку:
     - Звони.
     Я не понял. Тогда он сказал:
     - Нелька волнуется.
     Тут я по-настоящему растерялся. Я даже спросил от безнадежности:
     - Какая Нелька?
     - Да жена, - сказал Шаблинский, - забыл? Ты же первый и отключился на свадьбе..
     Шаблинский давно уже работал в партийной газете. Положение функционера не слишком его тяготило. В нем даже сохранилось какое-то обаяние.
     Вообще я заметил, что человеческое обаяние истребить довольно трудно. Куда труднее, чем разум, принципы или убеждения. Иногда десятилетия партийной работы оказываются бессильны. Честь, бывает, полностью утрачена, но обаяние сохранилось. Я даже знавал, представьте себе, обаятельного начальника тюрьмы в Мордовии...
     Короче, Шаблинский был нормальным человеком. Если и делал подлости, то без ненужного рвения. Я с ним почти дружил. И вот теперь:
     - Звони, - повторил он..
     В Таллинне я бывал и раньше. Но это были служебные командировки. То есть с необходимыми бумагами, деньгами и гостиницей. А главное - с ощущением пошлой, но разумной цели.
     А зачем я приехал сейчас? Из редакции меня уволили. Денег в кармане - рублей шестнадцать. Единственный знакомый торопится к жене. Гришаня - и тот накануне ареста. Тут Шаблинский задумался и говорит:
     - Идея. Поезжай к Бушу. Скажи, что ты от меня. Буш тебя охотно приютит.
     - Кто такой Буш?
     - Буш - это нечто фантастическое. Сам увидишь. Думаю, он тебе понравится. Телефон - четыре, два нуля, одиннадцать.
     Мы попрощались. Гришаня сидел в автомобиле. Шаблинский махнул ему рукой и быстро свернул за угол. Так и бросил меня в незнакомом городе. Удивительно, что неделю спустя мы будем работать в одной газете и почти дружить.
     Тут медленно опустилось стекло автомобиля и выглянул Гришаня.
     - Может, тебе деньги нужны? - спросил он.
     Деньги были нужны. Более того - необходимы. И все-таки я ответил:
     - Спасибо. Деньги есть.
     Впервые я разглядел Гришанино лицо. Он был похож на водолаза. Так же одинок и непроницаем.
     Мне захотелось сказать ему что-то приятное. Меня поразило его благородство. Одалживать деньги перед арестом, что может быть изысканнее такого категорического неприятия судьбы?..
     - Желаю удачи, - сказал я.
     - Чао, - коротко ответил Гришаня.
     С работы меня уволили в начале октября. Конкретного повода не было. Меня, как говорится, выгнали "по совокупности". Видимо, я позволял себе много лишнего.
     В журналистике каждому разрешается делать что-то одно. В чем-то одном нарушать принципы социалистической морали. То есть одному разрешается пить. Другому - хулиганить. Третьему - рассказывать политические анекдоты. Четвертому - быть евреем. Пятому - беспартийным. Шестому - вести аморальную жизнь. И так далее. Но каждому, повторяю, дозволено что-то одно. Нельзя быть одновременно евреем и пьяницей. Хулиганом и беспартийным...
     Я же был пагубно универсален. То есть разрешал себе всего понемногу.
     Я выпивал, скандалил, проявлял идеологическую близорукость. Кроме того, не состоял в партии и даже частично был евреем. Наконец, моя семейная жизнь все более запутывалась.
     И меня уволили. Вызвали на заседание парткома и сказали:
     - Хватит! Не забывайте, что журналистика - передовая линия идеологического фронта. А на фронте главное - дисциплина. Этого-то вам и не хватает. Ясно?
     - Более или менее.
     - Мы даем вам шанс исправиться. Идите на завод. Проявите себя на тяжелой физической работе. Станьте рабкором. Отражайте в своих корреспонденциях подлинную жизнь... Тут я не выдержал.
     - Да за подлинную жизнь, - говорю, - вы меня без суда расстреляете!
     Участники заседания негодующе переглянулись. Я был уволен "по собственному желанию".
     После этого я не служил. Редактировал какие-то генеральские мемуары. Халтурил на радио. Написал брошюру "Коммунисты покорили тундру". Но даже и тут совершил грубую политическую ошибку. Речь в брошюре шла о строительстве Мончегорска. События происходили в начале тридцатых годов. Среди ответственных работников было много евреев. Припоминаю каких-то Шимкуса, Фельдмана, Рапопорта... В горкоме ознакомились и сказали:
     - Что это за сионистская прокламация? Что это за мифические евреи в тундре? Немедленно уничтожить весь тираж!..
     Но гонорар я успел получить. Затем писал внутренние рецензии для журналов. Анонимно сотрудничал на телевидении. Короче, превратился в свободного художника. И наконец занесло меня в Таллинн...
     Около магазина сувениров я заметил телефонную будку. Припомнил цифры: четыре, два нуля, одиннадцать. Звоню. Отвечает женский голос:
     - Слушаю! - У нее получилось - "свушаю". - Свушаю, мивенький!
     Я попросил к телефону Эрика Буша. В ответ прозвучало:
     - Его нет. Я прямо вовиуюсь. Он дал мне свово не задерживаться. Так что приходите. Мы свавно побовтаем...
     Женщина довольно толково продиктовала мне адрес. Объяснила, как ехать.
     Миниатюрный эстонский трамвай раскачивался на поворотах. Через двадцать минут я был в Кадриорге. Легко разыскал полуразрушенный бревенчатый дом.
     Дверь мне отворила женщина лет пятидесяти, худая, с бледно-голубыми волосами. Кружева ее лилового пеньюара достигали золотых арабских туфель. Лицо было густо напудрено. На щеках горел химический румянец. Женщина напоминала героиню захолустной оперетты.
     - Эрик дома, - сказала она, - проходите.
     Мы с трудом разминулись в узкой прихожей. Я зашел в комнату и обмер. Такого чудовищного беспорядка мнееще видеть не приходилось.
     Обеденный стол был завален грязной посудой. Клочья зеленоватых обоев свисали до полу. На рваном ковре толстым слоем лежали газеты. Сиамская кошка перелетала из одного угла в другой. У двери выстроились пустые бутылки.
     С продавленного дивана встал мужчина лет тридцати. У него было смуглое мужественное лицо американского киногероя. Лацкан добротного заграничного пиджака был украшен гвоздикой. Полуботинки сверкали. На фоне захламленного жилища Эрик Буш выглядел космическим пришельцем.
     Мы поздоровались. Я неловко и сбивчиво объяснил ему, в чем дело.
     Буш улыбнулся и неожиданно заговорил гладкими певучими стихами:
     - Входи, полночный гость! Чулан к твоим услугам. Кофейник на плите. В шкафу голландский сыр. Ты братом станешь мне. Галине станешь другом. Люби ее, как мать. Люби ее, как сын. Пускай кругом бардак...
     - Есть свадкие бувочки! - вмешалась Галина. Буш прервал ее мягким, но величественным жестом:
     - Пускай кругом бардак - есть худшие напасти! Пусть дует из окна. Пусть грязен наш сортир... Зато - и это факт - тут нет советской власти. Свобода - мой девиз, мой фетиш, мой кумир!
     Я держался так, будто все это нормально. Что мне оставалось делать? Уйти из дома в первом часу ночи? Обратиться в "скорую помощь"?
     Кроме того, человеческое безумие - это еще не самое ужасное. С годами оно для меня все более приближается к норме. А норма становится чем-то противоестественным.
     Нормальный человек бросил меня в полном одиночестве. А ненормальный предлагает кофе, дружбу и чулан... Я напрягся и выговорил:
     - Быть вашим гостем чрезвычайно лестно. От всей души спасибо за приют. Тем более что, как давно известно, все остальные на меня плюют...
     Затем мы пили кофе, ели булку с джемом. Сиамская кошка прыгнула мне на голову. Галина завела пластинку Оффенбаха. Разошлись мы около двух часов ночи.
     У Буша с Галиной я прожил недели три. С каждым днем они мне все больше нравились. Хотя оба были законченными шизофрениками.
     Эрик Буш происходил из весьма респектабельной семьи. Его отец был доктором наук и профессором математики в Риге. Мать заведовала сектором в республиканском институте тканей. Годам к семи Буш возненавидел обоих. Каким-то чудом он почти с рождения был антисоветчиком и нонконформистом. Своих родителей называл -- "выдвиженцы".
     Окончив школу, Буш покинул Ригу. Больше года плавал на траулере. Затем какое-то время был пляжным фотографом. Поступил на заочное отделение Ленинградского института культуры. По окончании его стал журналистом.
     Казалось бы, человеку с его мировоззрением такая деятельность противопоказана. Ведь Буш не только критиковал существующие порядки. Буш отрицал саму историческую реальность. В частности - победу над фашистской Германией.
     Он твердил, что бесплатной медицины не существует. Делился сомнениями относительно нашего приоритета в космосе. После третьей рюмки Буш выкрикивал:
     - Гагарин в космос не летал! И Титов не летал!.. А все советские ракеты - это огромные консервные банки, наполненные глиной...
     Казалось бы, такому человеку не место в советской журналистике. Тем не менее Буш выбрал именно это занятие. Решительный нонконформизм уживался в нем с абсолютной беспринципностью. Это бывает.
     В творческой манере Буша сказывались уроки немецкого экспрессионизма. Одна из его корреспонденций начиналась так:
     "Настал звездный час для крупного рогатого скота. Участники съезда ветеринаров приступили к работе. Пахнущие молоком и навозом ораторы сменяют друг друга..."
     Сначала Буш работал в провинциальной газете. Но захолустье ему быстро наскучило. Для небольшого северного городка он был чересчур крупной личностью.
     Два года назад Буш переехал в Таллинн. Поселился у какой-то стареющей женщины.
     В Буше имелось то, что роковым образом действует на стареющих женщин. А именно - бедность, красота, саркастический юмор, но главное - полное отсутствие характера.
     За два года Буш обольстил четырех стареющих женщин. Галина Аркадьевна была пятой и самой любимой. Остальные сохранили к Бушу чувство признательности и восхищения.
     Злые языки называли Буша альфонсом. Это было несправедливо. В любви к стареющим женщинам он руководствовался мотивами альтруистического порядка. Буш милостиво разрешал им обрушивать на себя водопады горьких запоздалых эмоций.
     Постепенно о Буше начали складываться легенды. Он беспрерывно попадал в истории.
     Однажды Буш поздно ночью шел через Кадриорг. К нему подошли трое. Один из них мрачно выговорил:
     - Дай закурить.
     Как в этой ситуации поступает нормальный человек? Есть три варианта сравнительно разумного поведения.
     Невозмутимо и бесстрашно протянуть хулигану сигареты.
     Быстро пройти мимо, а еще лучше - стремительно убежать.
     И последнее - нокаутировав того, кто ближе, срочно ретироваться.
     Буш избрал самый губительный, самый нестандартный вариант. В ответ на грубое требование Буш изысканно произнес:
     - Что значит - дай? Разве мы пили с вами на брудершафт?!
     Уж лучше бы он заговорил стихами. Его могли бы принять за опасного сумасшедшего. А так Буша до полусмерти избили. Наверное, хулиганов взбесило таинственное слово - "брудершафт". Теряя сознание, Буш шептал:
     - Ликуйте, смерды! Зрю на ваших лицах грубое торжество плоти!..
     Неделю он пролежал в больнице. У него были сломаны ребра и вывихнут палец. На лбу появился романтический шрам...
     Буш работал в "Советской Эстонии". Года полтора его держали внештатным корреспондентом. Шли разговоры о том, чтобы дать ему постоянное место. Главный редактор, улыбаясь, поглядывал в его сторону. Сотрудники прилично к нему относились. Особенно - стареющие женщины. Завидев Буша, они шептались и краснели.
     Штатная должность означала многое. Особенно - в республиканской газете. Во-первых, стабильные деньги. Кроме того, множество разнообразных социальных льгот. Наконец, известную степень личной безнаказанности. То есть главное, чем одаривает режим свою номенклатуру.
     Буш нетерпеливо ожидал зачисления в штат. Он, повторяю, был двойственной личностью. Мятежность легко уживалась в нем с отсутствием принципов. Буш говорил:
     - Чтобы низвергнуть режим, я должен превратиться в один из его столпов. И тогда вся постройка скоро зашатается...
     Приближалось 7 Ноября. Редактор вызвал Буша и сказал:
     - Решено, Эрнст Леопольдович, поручить вам ответственное задание. Берете в секретариате пропуск. Едете в морской торговый порт. Беседуете с несколькими западными капитанами. Выбираете одного, наиболее лояльного к идеям социализма. Задаете ему какие-то вопросы. Добиваетесь более или менее подходящих ответов. Короче, берете у него интервью. Желательно, чтобы моряк поздравил нас с шестьдесят третьей годовщиной Октябрьской революции. Это не значит, что он должен выкрикивать политические лозунги. Вовсе нет. Достаточно сдержанного уважительного поздравления. Это все, что нам требуется. Ясно?
     - Ясно, - ответил Буш.
     - Причем нужен именно западный моряк. Швед, англичанин, норвежец, типичный представитель капиталистической системы. И тем не менее лояльный к советской власти.
     - Найду, - заверил Буш, - такие люди попадаются. Помню, разговорился я в Хабаровске с одним матросом швейцарского королевского флота. Это был наш человек, все Ленина цитировал.
     Редактор вскинул брови, задумался и укоризненно произнес:
     - В Швейцарии, товарищ Буш, нет моря, нет короля, а следовательно, нет и швейцарского королевского флота. Вы что-то путаете.
     - Как это нет моря? - удивился Буш. - А что же там есть, по-вашему?
     - Суша, - ответил редактор.
     - Вот как, - не сдавался Буш. - Интересно. Очень интересно... Может, и озер там нет? Знаменитых швейцарских озер?!
     - Озера есть, - печально согласился редактор, - а швейцарского королевского флота - нет... Можете действовать, - закончил он, - но будьте, пожалуйста, серьезнее. Мы, как известно, думаем о предоставлении вам штатной работы. Это задание - во многом решающее. Желаю удачи...
     Таллиннский порт расположен в двадцати минутах езды от центра города.
     Буш отправился на задание в такси. Зашел в редакцию портовой многотиражки. Там как раз отмечали сорокалетие фотографа Левы Баранова. Бушу протянули стакан ликера. Буш охотно выпил и сказал:
     - Мне нельзя. Я на задании.
     Он выпил еще немного и стал звонить диспетчеру. Диспетчер рекомендовал Бушу западногерманское торговое судно "Эдельвейс".
     Буш выпил еще один стакан и направился к четвертому пирсу.
     Капитан встретил Буша на трапе. Это был типичный морской волк, худой, краснолицый, с орлиным профилем. Звали его Пауль Руди.
     Диспетчер предупредил капитана о визите советского журналиста. Тот пригласил Буша в каюту.
     Они разговорились. Капитан довольно сносно объяснялся по-русски. Коньяк предпочитал - французский.
     - Это "Кордон-бло", - говорил он, - рекомендую. Двести марок бутылка.
     Сознавая, что пьянеет, Буш успел задать вопрос:
     - Когда ты отчаливаешь?
     - Завтра в одиннадцать тридцать.
     Теперь о деле можно было и не заговаривать. Накануне отплытия капитан мог произнести все, что угодно. Кто будет это проверять? Беседа велась откровенно и просто.
     - Ты любишь женщин? - спрашивал капитан.
     - Люблю, - говорил Буш, - а ты?
     - Еще бы! Только моя Луиза об этом не догадывается. Я люблю женщин, выпивку и деньги. Ты любишь деньги?
     - Я забыл, как они выглядят. Это такие разноцветные бумажки?
     - Или металлические кружочки.
     - Я люблю их больше, чем футбол! И даже больше, чем женщин. Но я люблю их чисто платонически...
     Буш пил, и капитан не отставал. В каюте плавал дым американских сигарет. Из невидимой радиоточки долетала гавайская музыка. Разговор становился все более откровенным.
     - Если бы ты знал, - говорил журналист, - как мне все опротивело! Надо бежать из этой проклятой страны!
     - Я понимаю, - соглашался капитан.
     - Ты не можешь этого понять! Для тебя, Пауль, свобода - как воздух! Ты его не замечаешь. Ты им просто дышишь. Понять меня способна только рыба, выброшенная на берег.
     - Я понимаю, - говорил капитан, - есть выход. Ты же немец. Ты можешь эмигрировать в свободную Германию.
     - Теоретически это возможно. Практически - исключено. Да, мой папаша - обрусевший курляндский немец. Мать - из Польши. Оба в партии с тридцать шестого года. Оба - выдвиженцы, слуги режима. Они не подпишут соответствующих бумаг.
     - Я понимаю, - твердил капитан, - есть другой выход. Иди в торговый флот, стань матросом. Добейся получения визы. И, оказавшись в западном порту, беги. Проси убежища.
     - И это фикция. Я ведь на плохом счету. Мне не откроют визы. Я уже добивался, пробовал... Увы, я обречен на медленную смерть.
     - Понимаю... Можно спрятать тебя на "Эдельвейсе". Но это рискованно. Если что, тебя будут судить как предателя...
     Капитан рассуждал очень здраво. Слишком здраво. Вообще для иностранца он был на редкость компетентен. У трезвого человека это могло бы вызвать подозрения. Но Буш к этому времени совершенно опьянел. Буш ораторствовал:
     - Свободен не тот, кто борется против режима. И не тот, кто побеждает страх. А тот, кто его не ведает. Свобода, Пауль, - функция организма! Тебе этого не понять! Ведь ты родился свободным, как птица!
     - Я понимаю, - отвечал капитан...
     Около двенадцати ночи Буш спустился по трапу. Он то и дело замедлял шаги, вскидывая кулак - "рот фронт!". Затем растопыривал пальцы, что означало - "виктори!". Победа!..
     Капитан с пониманием глядел ему вслед... На следующий день Буш появился в редакции. Он был возбужден, но трезв. Его сигареты распространяли благоухание. Авторучка "Паркер" выглядывала из бокового кармана.
     Буш отдал статью машинисткам. Называлась она длинно и красиво: "Я вернусь, чтобы снова отведать ржаного хлеба!" Статья начиналась так:
     "Капитана Пауля Руди я застал в машинном отделении. Торговое судно "Эдельвейс" готовится к отплытию. Изношенные механизмы требуют дополнительной проверки.
     - Босса интересует только прибыль, -- жалуется капитан. - Двадцать раз я советовал ему заменить цилиндры. Того и гляди лопнут прямо в открытом море. Сам-то босс путешествует на яхте. А мы тут загораем, как черти в преисподней..." Конец был такой:
     "Капитан вытер мозолистые руки паклей. Борода его лоснилась от мазута. Глиняная трубка оттягивала квадратную челюсть. Он подмигнул мне и сказал:
     - Запомни, парень! Свобода - как воздух. Ты дышишь свободой и не замечаешь ее... Советским людям этого не понять. Ведь они родились свободными, как птицы. А меня поймет только рыба, выброшенная на берег... И потому - я вернусь! Я вернусь, чтобы снова отведать ржаного хлеба! Душистого хлеба свободы, равенства и братства!.."
     - Неплохо, - сказал редактор, - живо, убедительно. Единственное, что меня смущает... Он действительно говорил нечто подобное?
     Буш удивился:
     - А что еще он мог сказать?
     - Впрочем, да, конечно, - отступил редактор...
     Статья была опубликована. На следующий день Буша вызвали к редактору. В кабинете сидел незнакомый мужчина лет пятидесяти. Его лицо выражало полное равнодушие и одновременно крайнюю сосредоточенность.
     Редактор как бы отодвинулся в тень. Мужчина же при всей его невыразительности распространился широко и основательно. Он заполнил собой все пространство номенклатурного кабинета. Даже гипсовый бюст Ленина на обтянутом кумачом постаменте уменьшился в размерах.
     Мужчина поглядел на Буша и еле слышно выговорил:
     - Рассказывайте.
     Буш раздраженно переспросил:
     - О чем? Кому? Вообще, простите, с кем имею честь?
     Ответ был короткий, словно вычерченный пунктиром:
     - О встрече... Мне... Сорокин... Полковник Сорокин...
     Назвав свой чин, полковник замолчал, как будто вконец обессилев.
     Что-то заставило Буша повиноваться. Буш начал пересказывать статью о капитане Руди.
     Полковник слушал невнимательно. Вернее, он почти дремал. Он напоминал профессора, задавшего вопрос ленивому студенту. Вопрос, ответ на который ему заранее известен.
     Буш говорил, придерживаясь фактов, изложенных в статье. Закончил речь патетически:
     - Где ты, Пауль? Куда несет тебя ветер дальних странствий? Где ты сейчас, мой иностранный друг?
     - В тюрьме, - неожиданно ответил полковник. Он хлопнул газетой по столу, как будто убивая муху, и четко выговорил:
     - Пауль Руди находится в тюрьме. Мы арестовали его как изменника родины. Настоящая его фамилия - Рютти. Он - беглый эстонец. В семидесятом году рванул на байдарке через Швецию. Обосновался в Гамбурге. Женился на Луизе Рейшвиц. Четвертый год плавает на судах западногерманского торгового флота. Наконец совершил первый рейс в Эстонию. Мы его давно поджидали...
     Полковник повернулся к редактору:
     - Оставьте нас вдвоем.
     Редактору было неловко, что его выгоняют из собственного кабинета. Он пробормотал:
     - Да, я как раз собирался посмотреть иллюстрации. И вышел.
     Полковник обратился к Бушу:
     - Что вы на это скажете?
     - Я поражен. У меня нет слов! - Как говорится, неувязка получилась. Но Буш держался прежней версии: - Я описал все, как было. О прошлом капитана Руди не догадывался. Воспринял его как прогрессивно мыслящего иностранца.
     - Хорошо, - сказал полковник, - допустим. И все-таки случай для вас неприятный. Крайне неприятный. Пятно на вашей журналистской репутации. Я бы даже сказал - идеологический просчет. Потеря бдительности. Надо что-то делать...
     - Что именно?
     - Есть одна идея. Хотите нам помочь? А мы соответственно будем рекомендовать вас на штатную должность.
     - В КГБ? - спросил Буш.
     - Почему в КГБ? В газету "Советская Эстония". Вы же давно мечтаете о штатной работе. В наших силах ускорить это решение. Сроки зависят от вас.
     Буш насторожился. Полковник Сорокин продолжал:
     - Вы могли бы дать интересующие нас показания.
     - То есть?
     - Насчет капитана Руди... Дайте показания, что он хотел вас это самое... Употребить... Ну, в смысле полового извращения...
     - Что?! - приподнялся Буш.
     - Спокойно!
     - Да за кого вы меня принимаете?! Вот уж не думал, что КГБ использует подобные методы!
     Глаза полковника сверкнули бритвенными лезвиями. Он побагровел и выпрямился:
     - Пожалуйста, без громких слов. Я вам советую подумать. На карту поставлено ваше будущее.
     Но тут и Буш расправил плечи. Он медленно вынул пачку американских сигарет. Прикурил от зажигалки "Ронсон". Затем спокойно произнес:
     - Ваше предложение аморально. Оно идет вразрез с моими нравственными принципами. Этого мне только не хватало - понравиться гомосексуалисту! Короче, я отказываюсь. Половые извращения - не для меня!.. Хотите, я напишу, что он меня спаивал?.. А впрочем, и это не совсем благородно...
     - Ну, что ж, - сказал полковник, - мне все ясно. Боюсь, что вы на этом проиграете.


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ]

/ Полные произведения / Довлатов С. / Компромисс


Смотрите также по произведению "Компромисс":


2003-2019 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis