Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Куприн А.И. / Яма

Яма [20/21]

  Скачать полное произведение

    Тамара попросила бумаги и карандаш и тут же написала несколько слов. Затем отдала половому записку вместе с полтинником на чай и уехала. .
     Следующий визит был к артистке Ровинской, жившей, как еще раньше знала Тамара, в самой аристократической гостинице города - "Европе", где она занимала несколько номеров подряд.
     Добиться свидания с певицей было не очень-то легко: швейцар внизу сказал, что Елены Викторовны, кажется, нет дома, а личная горничная, вышедшая на стук Тамары, объявила, что у барыни болит голова и что она никого не принимает. Пришлось опять Тамаре написать на клочке бумаги:
     "Я к Вам являюсь от той, которая однажды в доме, неназываемом громко, плакала, стоя перед Вами на коленях, после того, как Вы спели романс Даргомыжского. Тогда Вы так чудесно приласкали ее. Помните? Не боитесь,-ей теперь не нужна ничья помощь: она вчера умерла. Но Вы можете сделать в ее память одно очень серьезное дело, которое Вас почти совсем не затруднит. Я же-именно та особа, которая позволила сказать несколько горьких истин бывшей с Вами тогда баронессе Т., в чем до сих пор раскаиваюсь и извиняюсь".
     - Передайте! - приказала она горничной. Та вернулась через две минуты:
     - Барыня просит вас. Очень извиняются, что им нездоровится и что оне примут вас не совсем одетые.
     Она проводила Тамару, открыла перед нею дверь и тихо затворила ее.
     Великая артистка лежала на огромной тахте, покрытой прекрасным текинским ковром и множеством шелковых подушечек и цилиндрических мягких ковровых валиков. Ноги ее были укутаны серебристым нежным мехом. Пальцы рук, по обыкновению, были украшены множеством колец с изумрудами, притягивавшими глаза своей глубокой и нежной зеленью.
     У артистки был сегодня один из ее нехороших черных дней. Вчера утром вышли какие-то нелады с дирекцией, а вечером публика приняла ее не так восторженно, как бы ей хотелось, или, может быть, это ей просто показалось, а сегодня в газетах дурак рецензент, который столько же понимал в искусстве, сколько корова в астрономии, расхвалил в большой заметке ее соперницу Титанову. И вот Елена Викторовна уверила себя в том, что у нее болит голова, что в висках у нее нервный тик, а сердце нет-нет и вдруг точно упадет куда-то.
     - Здравствуйте, моя дорогая! - сказала она немножко в нос, слабым, бледным голосом, с расстановкой, как говорят на сцене героини, умирающие от любви и от чахотки.-Присядьте здесь... Я рада вас видеть... Только не сердитесь, - я почти умираю от мигрени и от моего несчастного сердца. Извините, что говорю с трудом. Кажется, я перепела и утомила голос...
     Ровинская, конечно, вспомнила и безумную эскападу1 того вечера и оригинальное, незабываемое лицо Тамары, но теперь, в дурном настроении, при скучном прозаическом свете осеннего дня, это приключение показалось ей ненужной бравадой, чем-то искусственным, придуманным и колюче-постыдным. Но она была одинаково искренней как в тот странный, кошмарный вечер, когда она властью таланта повергла к своим ногам гордую Женьку, так и теперь, когда вспомнила об этом с усталостью, ленью и артистическим пренебрежением. Она, как и многие отличные артисты, всегда играла роль, всегда была не самой собой и всегда смотрела на свои слова, движения, поступки, как бы глядя на самое себя издали, глазами и чувствами зрителей. Она томно подняла с подушки свою узкую, худую, прекрасную руку и приложила ее ко лбу, и таинственные, глубокие изумруды зашевелились, как живые, и засверкали теплым, глубоким блеском.
     - Я сейчас прочитала в вашей записке, что .эта бедная... .простите, имя у меня исчезло из головы.. - Женя....
     - Да-да, благодарю вас! Я теперь вспомнила. Она умерла? От чего же?
     - Она повесилась... вчера утром, во время докторского осмотра...
     Глаза артистки, такие вялые, точно выцветшие, вдруг раскрылись и чудом ожили и стали блестящими и зелеными, точно ее изумруды, и в них отразилось любопытство, страх и брезгливость.
     - О, боже мой! Такая милая, такая своеобразная, красивая, такая пылкая!.. Ах, несчастная, несчастная!.. И причиной этому было?..
     - -Вы знаете... болезнь. Она говорила вам.
     - Да, да... Помню, помню... Но повеситься!.. Какой ужас!.. Ведь я советовала ей тогда лечиться. Теперь медицина делает чудеса. Я самзнаю несколь-
     1 Выходку (от франц. escapade).
     ких людей, которые совсем... ну, совсем излечились. Это знают все в обществе и принимают их.... Ах, бедняжка, бедняжка!..
     - Вот я и пришла к вам, Елена Викторовна. Я бы не посмела вас беспокоить, но я как в лесу, и мне не к кону обратиться. Вы тогда были так добры, так трогательно внимательны, так нежны к нам... Мне нужен только ваш совет и, может быть, немножко ваше влияние, ваша протекция...
     - Ах, пожалуйста, голубушка!.. Что могу, я все... Ах, моя бедная голова! И потом это ужасное известие... Скажите же, чем я могу помочь вам?
     - Признаться, я и сама еще не знаю,-ответила Тамара.-Видите ли, ее отвезли в анатомический театр... Но пока составили протокол, пока дорога, да там еще прошло время для приема,-вообще, я думаю, что ее не успели еще вскрыть... Мне бы хотелось, если только это возможно, чтобы ее не трогали. Сегодня - воскресенье, может быть, отложат до завтра, а покамест можно что-нибудь сделать для нее...
     -Не умею вам сказать, милая... Подождите!.. Нет ли у меня кого-нибудь знакомого из профессоров, из медицинского мира?.. Подождите, - я потом посмотрю в своих записных книжках. Может быть, удастся что-нибудь сделать.
     - Кроме того, - продолжала Тамара, - я хочу ее похоронить... На свой счет... Я к ней была при ее жизни привязана всем сердцем.
     - Я с удовольствием помогу вам в этом материально...
     - Нет, нет!.. Тысячи раз благодарю вас!.. Я все сделаю сама. Я бы не постеснялась прибегнуть к вашему доброму сердцу, но это... вы поймете меня... это нечто вроде обета, который дает человек самому себе и памяти друга. Главное затруднение в том,- как бы нам похоронить ее по христианскому обряду. Она была, кажется, неверующая или совсем плохо веровала. И я тоже разве только случайно иногда перекрещу лоб. Но я не хочу, чтобы ее зарывали, точно собаку, где-то за оградой кладбища, молча, без слов, без пения... Я не знаю, разрешат ли ее
     похоронить как следует - с певчими, с -попами? Потому-то я прошу у вас помощи советом. Или, может, вы направите меня куда-нибудь?..
     Теперь артистка мало-помалу заинтересовалась и уже забывала о своей усталости, и о мигрени, и о чахоточной героине, умирающей в четвертом акте. Ей уже рисовалась роль заступницы, прекрасная фигура гения, милостивого к падшей женщине. Это оригинально, экстравагантно и в то же время так театрально-трогательно! Ровинская, подобно многим своим собратьям, не пропускала ни одного дня, и если бы возможно было, то не пропускала бы даже ни одного часа без того, чтобы не выделяться из толпы, не заставлять о себе говорить: сегодня она участвовала в лжепатриотической манифестации, а завтра читала с эстрады в пользу ссыльных революционеров возбуждающие стихи, полные пламени и мести. Она любила продавать цветы на гуляньях, в манежах и торговать шампанским на больших балах. Она заранее 'придумывала острые словечки, которые на другой же день подхватывались всем городом. Она хотела, чтобы повсюду и всегда толпа глядела бы только на нее, повторяла ее имя, любила ее египетские зеленые глаза, хищный и чувственный рот, ее изумруды на худых и нервных руках.
     - Я не могу сейчас всего сообразить как следует, - сказала она, помолчав. - Но если человек чего-нибудь сильно хочет, он достигнет, а я хочу всей душой исполнить ваше желание. Постойте, постойте!.. Кажется, мне приходит в голову великолепная мысль... Ведь тогда, в тот вечер, если не ошибаюсь, с нами были, кроме меня и баронессы...
     - Я их не знаю... Один из них вышел из кабинета позднее вас всех. Он поцеловал мою руку и сказал, что если он когда-нибудь понадобится, то всегда к моим услугам, и дал мне свою карточку, но просил ее никому не показывать из посторонних... А потом все это как-то прошло и забылось. Я как-то никогда не удосужилась справиться, кто был этот человек, а вчера искала карточку и не могла найти..,
     - Позвольте, позвольте!.. Я вспомнила!-оживилась вдруг артистка. - Ага, - воскликнула она, быстро поднимаясь с тахты, - это был Рязанов... Да, да, да... Присяжный поверенный Эраст Андреевич Рязанов. Сейчас мы все устроим. Чудесная мысль!
     Она повернулась к маленькому столику, на котором стоял телефонный аппарат, и позвонила:
     - Барышня, пожалуйста, тринадцать восемьдесят пять... Благодарю вас... Алло!.. Попросите Эраста Андреевича к телефону... Артистка Ровинская... Благодарю вас... Алло!.. Это вы, Эраст Андреевич? Хорошо, хорошо, но теперь дело не в ручках. Свободны ли вы?.. Бросьте глупости!.. Дело серьезное. Не можете ли вы ко мне приехать на четверть часа?.. Нет, нет... Да... Только как доброго и умного человека. Вы клевещете на себя... Ну и прекрасно!... Я не особенно одета, но у меня оправдание - страшная головная боль... Нет, - дама, девушка... Сами увидите. приезжайте скорее... Спасибо! До свидания!..
     - Он сейчас приедет, - сказала Ровинская, вешая трубку. - Он милый и ужасно умный человек. Ему возможно все, даже почти невозможное для человека... А покамест... простате-ваше имя?
     Тамара замялась, но потом сама улыбнулась над собой:
     - Да Ее стоит вам беспокоиться, Елена Викторовна. Mon nomde geurre 1 Тамара, а так-Анастасия Николаевна. Все равно,-зовите хоть Тамарой.., Я больше привыкла...
     - Тамара!.. Это так красиво!.. Так вот, mademoiselle Тамара, может быть, вы не откажетесь со мной позавтракать? Может быть, и Рязанов с нами...
     - Некогда, простите.
     - Это очень жаль!.. Надеюсь, в другой раз когда-нибудь... А может быть, вы курите? - и она подвинула к ней золотой портсигар, украшенный громадной буквой Е из тех же обожаемых ею изумрудов,
     Очень скоро приехал Рязанов,
     1 Мой псевдоним (франц.).
     Тамара, не разглядевшая его как следует в тот вечер, была поражена его наружностью. Высокого роста, почти атлетического сложения, с широким, как у Бетховена, лбом, опутанным небрежно-художественно черными с проседью волосами, с большим мясистым ртом страстного оратора, с ясными, выразительными, умными, насмешливыми глазами, он имел такую наружность, которая среди тысяч бросается в глаза - наружность покорителя душ и победителя сердец, глубоко-честолюбивого, еще не пресыщенного жизнью, еще пламенного в любви и никогда не отступающего перед красивым безрассудством... "Если бы меня судьба не изломала так жестоко, - подумала Тамара, с удовольствием следя за его движениями, - то вот человек, которому я бросила бы свою жизнь шутя, с наслаждением, с улыбкой, как бросают возлюбленному сорванную розу..."
     Рязанов, поцеловал руку Ровинской, потом с непринужденной простотой поздоровался с Тамарой и сказал:
     - Мы знакомы еще с того шального вечера, когда вы поразили нас всех знанием французского языка и тогда вы говорили. То, что вы говорили, было-между нами-парадоксально, но зато как это было сказано!.. До сих пор я помню тон вашего голоса, такой горячий, выразительный... Итак... Елена Викторовна,-обратился он опять к Ровинской, садясь на маленькое низкое кресло без спинки,-чем я могу быть вам полезен? Располагайте мною.
     Ровинская опять с томным видом приложила концы пальцев к вискам.
     - Ах, право, я так расстроена, дорогой мой Рязанов, - сказала она, умышленно погашая блеск своих прекрасных глаз, - потом моя несчастная голова... Потрудитесь передать мне с того столика пирамидон... Пусть mademoiselle Тамара вам все расскажет. Я не могу, не умею... Это так ужасно!..
     Тамара коротко, толково передала Рязанову всю печальную историю Женькиной смерти, упомянула и о карточке, оставленной адвокатом, и о том, как она
     благоговейно хранила эту карточку, и-вскользь- о его обещании помочь в случае нужды.
     -Конечно, конечно,-вскричал Рязанов, когда она закончила, и тотчас же заходил взад и вперед по комнате большими шагами, ероша по привычке и отбрасывая назад СВОЕ живописные волосы. - Вы совершаете великолепный, сердечный, товарищеский поступок! Это хорошо!.. Это очень хорошо!.. Я ваш... Вы говорите-разрешение о похоронах... Гм!.. Дай бог памяти!..
     Он потер лоб рукой.
     - Гм... гм... Если не ошибаюсь-Номоканон, правило сто семьдесят... сто семьдесят... сто семьдесят... восьмое... Позвольте, я его, кажется, помню наизусть... Позвольте!.. Да, так! "Аще убиет сам себя человек, не поют над ним, ниже поминают его, разве аще бяше изумлен, сиречь вне ума своего"... Гм... Смотри святого Тимофея Александрийского... Итак, милая барышня, первым делом... Вы, говорите, что с петли она была снята вашим доктором, то есть городским врачом... Фамилия?..
     - Клименко.
     - Кажется, я с ним встречался где-то... Хорошо!., Кто в вашем участке околоточный надзиратель?
     - Кербеш.
     - Ага, знаю... Такой крепкий, мужественный малый, с рыжей бородой веером... Да?
     - Да, это- он.
     - Прекрасно знаю! Вот уж по кому каторга давно тоскует!.. Раз десять он мне попадался в руки и всегда, подлец, как-то увертывался. Скользкий, точно налим... Придется дать ему барашка в бумажке. Ну-с! И затем анатомический театр... Вы Когда хотите ее похоронить?'
     - Правда, я не знаю... Хотелось бы поскорее... Если возможно, сегодня.
     - Гм... Сегодня... Не ручаюсь-вряд ли успеем... Но вот вам моя памятная книжка. Вот хотя бы на этой странице, где у меня знакомые на букву Т.,- так напишите: Тамара и ваш адрес. Часа через два я вам дам ответ. Это вас устраивает? Но опять повторяю, что, должно быть, вам придется отложить похороны до завтра... Потом, - простите меня за бесцеремонность, - нужны, может быть, деньги?
     - Нет, благодарю вас! - отказалась Тамара. - Деньги есть. Спасибо за участие!.. Мне пора. Благодарю вас сердечно, Елена Викторовна!..
     - Так ждите же через два часа, - повторил Рязанов, провожая ее до дверей.
     Тамара не сразу поехала в дом. Она по дороге завернула в маленькую кофейную на Католической улице. Там дожидался ее Сенька Вокзал - веселый малый с наружностью красивого цыгана, не черно, а синеволосый, черноглазый с желтыми белками, решительный и смелый в своей работе, гордость местных воров, большая знаменитость в их мире, изобретатель, вдохновитель и вождь.
     Он протянул ей руку, не поднимаясь с места. Но в том, как бережно, с некоторым насилием усадил ее на место, видна была широкая добродушная ласка.
     - Здравствуй, Тамарка! Давно тебя не видал,- соскучился... Хочешь кофе?
     - Нет! Дело... Завтра хороним Женьку... Повесилась она...
     - Да, я читал в газете, - небрежно процедил Сенька.-Все равно!..
     - Достань мне сейчас пятьдесят рублей.
     - Тамарочка, марушка моя, - ни копейки!..
     - Я тебе говорю - достань! - повелительно, но не сердясь, приказала Тамара.
     - Ах ты господи!.. Твоих-то я не трогал, как обещался, но ведь - воскресенье... Сберегательные кассы закрыты...
     - Пускай!.. Заложи книжку! .Вообще делай что хочешь!..
     - Зачем тебе это, душенька ты моя?
     - Не все ли равно, дурак?.. На похороны.
     - Ах! Ну, ладно уж! - вздохнул Сенька. - Так я лучше тебе вечером бы сам привез... Право, Тамарочка?.. Очень мне невтерпеж без тя жить! Уж так-
     то бы я тебя, мою милую, расцеловал, глаз бы тебе сомкнуть не дал!.. Или прийти?..
     - Нет, нет!.. Ты сделай, Сенечка, как я тебя прошу!.. Уступи мне. А приходить тебе нельзя-я теперь экономка.
     - Вот так штука!.. - протянул изумленный Сенька и даже свистнул.
     - Да. И ты покамест ко мне не ходи.. Но потом, потом, голубчик, что хочешь... Скоро всему конец!
     - Ах, не томила бы ты меня! Развязывай скорей!
     - И развяжу! Подожди недельку еще, милый! Порошки достал?
     - Порошки-пустяк!-недовольно ответил Сенька.-Да и не порошки, а пилюли.
     - И ты верно говоришь, что в воде они сразу распустятся?
     - Верно. Сам видал.
     - Но он не умрет? Послушай, Сеня, не умрет? Это верно?..
     - Ничего ему не сделается... Подрыхает только... Ах, Тамарка!-воскликнул он страстным шепотом и даже вдруг крепко, так, что суставы затрещали, потянулся от нестерпимого чувства,--кончай, ради бога, скорей!.. Сделаем дело и-айда! Куда хочешь, голубка! Весь в твоей воле: хочешь-на Одессу подадимся, хочешь - за границу. Кончай скорей!..
     - Скоро, скоро...
     - Ты только мигни мне, и я уж готов... с порошками, с 'инструментами, с паспортами... А там - угуу-у! поехала машина! Тамарочка! Ангел мой!.. Золотая, брильянтовая!..
     И он, всегда сдержанный, забыв, что его могут увидеть посторонние, хотел уже обнять и прижать к себе Тамару.
     - Но, но!..- быстро и ловко, как кошка, вскочила со стула Тамара. - Потом... потом, Сенечка, потом, миленький!.. Вся твоя буду-ни отказу, ни запрету, Сама надоем тебе... Прощай, дурачок мой!
     И, быстрым движением руки взъерошив ему черные кудри, она поспешно вышла из кофейни.
     пп
     На другой день, в понедельник, к десяти часам утра, почти все жильцы дома бывшего мадам Шайбес, а теперь Эммы Эдуардовны Тицнер, поехали на извозчиках в центр города, к анатомическому театру, - все, кроме дальновидной, многоопытной Генриетты, трусливой и бесчувственной Нинки и слабоумной Пашки, которая вот уже два дня как не вставала с постели, молчала и на обращенные к ней вопросы отвечала блаженной, идиотской улыбкой и каким-то невнятным животным мычанием. Если ей не давали есть, она и не спрашивала, но если приносили, то ела с жадностью, прямо руками. Она стала такой неряшливой и забывчивой, что ей приходилось напоминать о некоторых естественных отправлениях во избежание неприятностей. Эмма Эдуардовна не высылала Пашку к ее постоянным гостям, которые Пашку спрашивали каждый день. С нею и раньше бывали такие периоды ущерба сознания, однако они продолжались недолго, и Эмма Эдуардовна решила на всякий случай переждать. Пашка была настоящим кладом для заведения и его поистине ужасной жертвой.
     Анатомический театр представлял из себя длинное, одноэтажное темно-серое здание, с белыми образками вокруг окон и дверей. Было в самой внешности его что-то низкое, придавленное, уходящее в землю, почти жуткое. Девушки одна за другой останавливались у ворот и робко проходили через двор в часовню, приютившуюся на другом конце двора, в углу, окрашенную в такой же темно-серый цвет с белыми обводами.
     Дверь была заперта. Пришлось идти за сторожем. Тамара с трудом разыскала плешивого, древнего старика, заросшего, точно болотным мхом, сваляной серой щетиной, с маленькими слезящимися глазами и огромным, в виде лепешки, бугорчатым красно-сизым носом.
     Он отворил огромный висячий замок, отодвинул болт и открыл ржавую, поющую дверь. Холодный влажный воздух вместе со смешанным запахом каменной сырости, ладана и мертвечины дохнул на девушек. Они попятились назад, тесно сбившись в робкое стадо. Одна Тамара пошла, не колеблясь, за сторожем.
     В часовне было почти темно. Осенний свет скупо проникал сквозь узенькое, как бы тюремное окошко, загороженное решеткой. Два-три образа без риз, темные и безликие, висели на стенах. Несколько простых дощатых гробов стояли прямо на полу, на деревянных переносных дрогах. Один посредине был пуст, и открытая крышка лежала рядом.
     - Кака-така ваша-то?-спросил сипло сторож и понюхал табаку.-,В лицо-то знаете, ай нет?
     -- Знаю.
     - Ну, так, мотри! Я тебе их всех покажу. Может быть, эта?..,.
     И он снял. с одного, -из .гробов крышку, еще. не заколоченную гвоздями. Там лежала одетая кое-как в отребья морщинистая старуха с отекшим синим лицом. Левый глаз у нее был закрыт, а правый таращился и глядел неподвижно и страшно, уже потерявши свей блеск и похожий на залежавшуюся слюду.
     - Говоришь-не эта? Ну, смотри... На тебе еще!-сказал сторож и одного за другим показывал, открывая крышки покойников,-все, должно быть, голытьбу: подобранных на улице, пьяных, раздавленных, изувеченных и исковерканных, начавших разлагаться. У некоторых уже пошли по рукам и лицам сине-зеленые пятна, похожие на плесень, - признаки гниения. У одного мужчины, безносого, с раздвоенной пополам верхней заячьей губой, копошились на лице, изъеденном язвами, как маленькие, белые точки, черви. Женщина, умершая от водянки, целой горой возвышалась из своего дощатого ложа, выпирая крышку.
     Все они наскоро после вскрытия были зашиты, починены и обмыты замшелым сторожем и его товарищами. Что им было за дело, если порою мозг попадал в желудок, а печенью начиняли череп и грубо соединяли его при помощи липкого пластыря с головой?! Сторожа ко всему привыкли за свою кошмарную, неправдоподобную пьяную жизнь, да и, кстати, у их безгласных клиентов почти никогда не оказывалось ни родных, ни знакомых...
     Тяжелый дух падали, густой, сытный и такой липкий, что Тамаре казалось, будто он, точно клей, покрывает все живые поры ее тела, стоял в часовне.
     -Слушайте, сторож,-спросила Тамара,-что это у меня все. трещит под ногами?
     - Трыш-шит? - переспросил сторож и почесался. - А вши, должно быть, - сказал он равнодушно. - На мертвяках этого зверья всегда страсть сколько распложается!.. Да ты кого ищешь-то- мужика аль бабу?
     - Женщину, - ответила Тамара,
     - И эти все, значит, не твои?
     - Нет, все чужие.
     - Ишь ты!.. Значит, мне в мертвецкую иттить, Когда привезли-то ее?
     - В субботу, дедушка, - и Тамара при этом достала портмоне.-В субботу днем. На-ко тебе, почтенный, на табачок!
     - Это дело! В субботу, говоришь, днем? А что на ей было'?
     - Да почти ничего: ночная кофточка, юбка нижняя.,, и то и то белое.
     - Та-ак! Должно, двести семнадцатый номер.. Звать-то как?.,
     -- Сусанна Райцына.
     - Пойду погляжу, - может и есть. Ну-ко вы, мамзели,-обратился он к девицам, которые тупо жались в дверях, загораживая свет. - Кто из вас по-храбрее? Коли третьего дня ваша знакомая приехала,; то, значит, теперича она лежит в том виде, как господь бог сотворил всех человеков-значит, без никого... Ну, кто из вас побойчее будет? Кто из вас две пойдут? Одеть ее треба...
     -Иди, что ли, ты, Манька,-приказала Тамара подруге, которая, похолодев и побледнев от ужаса и отвращения, глядела на покойников широко открытыми светлыми глазами. - Не бойся, дура, - я с тобой пойду! Кому ж идти, как не тебе?!
     - Я что ж?.. я что ж? - пролепетала Манька Беленькая едва двигавшимися губами.-Пойдем. Мне все равно...
     Мертвецкая была здесь же, за часовней, -низкий, уже совсем темный подвал, в который приходилось спускаться по шести ступенькам.
     Сторож сбегал куда-то и вернулся с огарком и затрепанной книгой. Когда он зажег свечку, то девушки увидели десятка два трупов, которые лежали прямо на каменном полу правильными рядами - вытянутые, желтые, с лицами, искривленными предсмертными судорогами, с раскроенными черепами, со сгустками крови на лицах, с оскаленными зубами.
     - Сейчас... сейчас...-говорил сторож, водя пальцем по рубрикам.-Третьего дня... стало быть, в субботу... в субботу... Как говоришь, фамилия-то?
     - Райцына, Сусанна, - ответила Тамара.
     - Рай-цына, Сусанна...-точно пропел сторож.- Райцына, Сусанна. Так и есть. Двести семнадцать.
     Нагибаясь над покойниками и освещая их оплывшим и каплющим огарком, он переходил от одного к другому. Наконец он остановился около трупа, на ноге которого было написало чернилами большими черными цифрами: 217.
     - Вот эта самая! Давайте-ка я ее вынесу в колидорчик да сбегаю за ее барахлом... Подождите!..
     Он, кряхтя, но все-таки с легкостью, удивительною для его возраста, поднял труп Женьки за ноги и взвалил его на спину головой вниз, точно это была мясная туша или мешок с картофелем.
     В коридоре было чуть посветлее, и когда сторож опустил свою ужасную ношу на пол, то Тамара на мгновение закрыла лицо руками, а Манька отвернулась и заплакала.
     - Коли что надо, вы скажите,- поучал сторож.:- Ежели обряжать как следует покойницу желаете, то можем все достать, что полагается, - парчу, венчик, образок, саван, кисею, - все держим.,; Из одежды можно купить что... Туфли вот тоже...
     Тамара дала ему денег и вышла на воздух, пропустив вперед себя Маньку,
     Через несколько времени принесли два венка: Один от Тамары из астр и георгинов с надписью на белой ленте черными буквами: "Жене - от подруги", другой был от Рязанова, весь из красных цветов; на его красной ленте золотыми литерами стояло: Страданием очистимся". От него же пришла и коротенькая записка с выражением соболезнования и с извинением, что он не может приехать, так как занят неотложным деловым свиданием.
     Потом пришли приглашенные Тамарой певчие, пятнадцать человек из самого лучшего в городе хора.
     Регент в сером пальто и в серой шляпе, весь какой-то серый, точно запыленный, но с длинными прямыми усами, как у военного, узнал Верку, сделал широкие, удивленные глаза, слегка улыбнулся и подмигнул ей. Раза два-три в месяц, а то и чаще посещал он с знакомыми духовными академиками, с такими же регентами, как и он, и с псаломщиками Ямскую улицу и, по обыкновению, сделав полную ревизию всем заведениям, всегда заканчивал домом Анны Марковны, где выбирал неизменно Верку.
     Был он веселый и подвижной человек, танцевал оживленно, с исступлением, и вывертывал такие фигуры во время танцев, что все присутствующие кисли от смеха.
     Вслед за певчими приехал нанятый Тамарой катафалк о двух лошадях, черный, с белыми султанами, и при нем пять факельщиков. Они же привезли с собой глазетовый белый гроб и пьедестал для него, обтянутый черным коленкором. Не спеша, привычно-ловкими движениями, они уложили покойницу в. гроб, покрыли ее лицо кисеей, занавесили труп парчой и зажгли свечи: одну в изголовье и две в ногах.
     Теперь, при желтом колеблющемся свете свечей, стало яснее видно лицо Женьки. Синева почти сошла с него, оставшись только кое-где на висках, на носу и между глаз пестрыми, неровными, змеистыми пятнами. Между раздвинутыми темными губами слегка сверкала белизна зубов и еще виднелся кончик прикушенного языка. Из раскрытого ворота на шее, принявшей цвет старого пергамента, виднелись две полосы: одна темная-след веревки, другая красная-знак царапины, нанесенной во время схватки Симеоном, - точно два страшных ожерелья. Тамара подошла и английской булавкой .зашпилила кружева воротничка у самого подбородка.
     Пришло духовенство: маленький седенький священник в золотых очках, в скуфейке; длинный, высокий, жидковолосый дьякон с болезненным, странно-темным и желтым лицом, точно из терракоты, и юркий длиннополый псаломщик, оживленно обменявшийся на ходу какими-то веселыми, таинственными знаками со своими знакомыми из .певчих.
     Тамара подошла; к священнику.
     -Батюшка,-спросила она,-как вы будете отпевать: всех вместе или порознь?
     -- Отпеваем всех купно--ответил священник целуя епитрахиль и выпрастывая из ее прорезей бороду и волосы. - Это обыкновенно. Но по особому желанию и по особому соглашению можно и отдельно. Какою смертью преставилась почившая?
     --- Самоубийца она, батюшка.
     - Гм... самоубийца?.. А знаете ли, молодая особа, что по церковным канонам самоубийцам отпевания не полагается... не надлежит? Конечно, исключения бывают-по особому ходатайству...
     - Вот здесь, батюшка, у меня есть свидетельство из полиции и от доктора... Не в своем она уме была... В припадке безумия...
     Тамара протянула священнику две бумаги, присланные ей накануне Рязановым, и сверх них три кредитных билета по десять рублей. - Я вас попрошу, батюшка, все как следует, по-христиански. Она была прекрасный человек и очень много страдала. И уж будьте так добры, вы и на кладбище ее проводите и там еще панихидку...
     -До кладбища проводить можно, а на самом кладбище не имею права служить, - там свое духовенство... А также вот что, молодая особа: ввиду того, что мне еще раз придется возвращаться за остальными, так вы уж того... еще десяточку прибавьте.
     И, приняв из рук Тамары деньги, священник благословил кадило, подаваемое псаломщиком, и стал обходить с каждением тело покойницы. Потом, остановившись у нее в головах, он кротким, привычно-печальным голосом возгласил:
     - Благословен бог наш всегда, ныне и присно! Псаломщик зачастил: "Святый боже", "Пресвятую троицу" и "Отче наш", как горох просыпал.
     Тихо, точно поверяя какую-то глубокую, печальную, сокровенную тайну, начали певчие быстрым сладостным речитативом: "Со духи праведных скончавшихся душу рабы твоея, спасе, упокой, сохраняя ю во блаженной жизни, яже у тебе человеко-любче".
     Псаломщик разнес свечи, и они теплыми, мягкими, живыми огоньками, одна за другой, зажглись в тяжелом, мутном воздухе, нежно и прозрачно освещая женские лица.
     Согласно лилась скорбная мелодия и, точно вздохи опечаленных ангелов, звучали великие слова:
     "Упокой, боже, рабу твою и учини ее в рай, идеже лицы святых господи и праведницы сияют, яко светила, усопшую рабу твою упокой, презирая ея вся со-греше-е-ения".
     Тамара вслушивалась в давно знакомые, но давно уже слышанные слова и горько улыбалась. Вспомнились ей страстные, безумные слова Женьки, полные такого безысходного отчаяния и неверия... Простит ей или не простит всемилостивый, всеблагий господь ее грязную, угарную, озлобленную, поганую жизнь? Всезнающий, неужели отринешь ты ее-жалкую бунтовщицу, невольную развратницу, ребенка, произносившего хулы на светлое, стое имя твое? Ты- доброта, ты - утешение наше!


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ] [ 17 ] [ 18 ] [ 19 ] [ 20 ] [ 21 ]

/ Полные произведения / Куприн А.И. / Яма


Смотрите также по произведению "Яма":


2003-2019 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis