Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Гумилев Н.С. / Стихотворения

Стихотворения [7/10]

  Скачать полное произведение

    И, повыв над рекой отлично,

    Как всегда, за игру засели.

    

    И играли, играли, играли,

    Как играть приходилось едва ли

    Им, до одури, до одышки.

    

    Только выиграл все ребенок:

    И бездонный пивной боченок,

    И поля, и угодья, и замок.

    

    Закричал, раздувшись как груда:

    «Уходите вы все отсюда,

    Я ни с кем не стану делиться!

    

    «Только добрую, старую маму

    Посажу я в ту самую яму,

    Где была берлога дракона». —

    

    Вечером по берегу Елизабета

    Ехала черная карета,

    А в карете сидел старый дьявол.

    

    Позади тащились другие,

    Озабоченные, больные,

    Глухо кашляя, подвывая.

    

    Кто храбрился, кто ныл, кто сердился…

    А тогда уж Адам родился,

    Бог спаси Адама и Еву!

    Неаполь

    

    Как эмаль, сверкает море,

    И багряные закаты

    На готическом соборе,

    Словно гарпии, крылаты;

    Но какой античной грязью

    Полон город, и не вдруг

    К золотому безобразью

    Нас приучит буйный юг.

    

    Пахнет рыбой и лимоном,

    И духами парижанки,

    Что под зонтиком зеленым

    И несет креветок в банке;

    А за кучею навоза

    Два косматых старика

    Режут хлеб… Сальватор Роза

    Их провидел сквозь века.

    

    Здесь не жарко, с моря веют

    Белобрысые туманы,

    Все хотят и все не смеют

    Выйти в полночь на поляны,

    Где седые, грозовые

    Скалы высятся венцом,

    Где засела малярия

    С желтым бешеным лицом.

    

    И, как птица с трубкой в клюве,

    Поднимает острый гребень,

    Сладко нежится Везувий,

    Расплескавшись в сонном небе.

    Бьются облачные кони,

    Поднимаясь на зенит,

    Но, как истый лаццарони,

    Все дымит он и храпит.

    Старая дева

    

    Жизнь печальна, жизнь пустынна,

    И не сжалится никто;

    Те же вазочки в гостиной,

    Те же рамки и плато.

    

    Томик пыльный, томик серый

    Я беру, тоску кляня,

    Но и в книгах кавалеры

    Влюблены, да не в меня.

    

    А меня совсем иною

    Отражают зеркала:

    Я наяда под луною

    В зыби водного стекла.

    

    В глубине средневековья

    Я принцесса, что, дрожа,

    Принимает славословья

    От красивого пажа.

    

    Иль на празднике Версаля

    В час, когда заснет земля,

    Взоры юношей печаля,

    Я пленяю короля.

    

    Иль влюблен в мои романсы

    Весь парижский полусвет

    Так, что мне слагает стансы

    С львиной гривою поэт.

    

    Выйду замуж, буду дамой,

    Злой и верною женой,

    Но мечте моей упрямой

    Никогда не стать иной.

    

    И зато за мной, усталой,

    Смерть прискачет на коне,

    Словно рыцарь, с розой алой

    На чешуйчатой броне.

    Почтовый чиновник

    

    Ушла… Завяли ветки

    Сирени голубой,

    И даже чижик в клетке

    Заплакал надо мной.

    

    Что пользы, глупый чижик,

    Что пользы нам грустить,

    Она теперь в Париже,

    В Берлине, может быть.

    

    Страшнее стращных пугал

    Красивым честный путь,

    И нам в наш тихий угол

    Беглянки не вернуть.

    

    От Знаменья псаломщик

    В цилиндре на боку,

    Большой, костлявый, тощий,

    Зайдет попить чайку.

    

    На днях его подруга

    Ушла в веселый дом,

    И мы теперь друг друга

    Наверное поймем.

    

    Мы ничего не знаем,

    Ни как, ни почему,

    Весь мир необитаем,

    Неясен он уму.

    

    А песню вырвет мука,

    Так старая она:

    — «Разлука ты, разлука,

    Чужая сторона!»

    Больной

    

    В моем бреду одна меня томит

    Каких-то острых линий бесконечность,

    И непрерывно колокол звонит,

    Как бой часов отзванивал бы вечность.

    

    Мне кажется, что после смерти так

    С мучительной надеждой воскресенья

    Глаза вперяются в окрестный мрак,

    Ища давно знакомые виденья.

    

    Но в океане первозданной мглы

    Нет голосов, и нет травы зеленой,

    А только кубы, ромбы, да углы,

    Да злые, нескончаемые звоны.

    

    О, хоть бы сон настиг меня скорей!

    Уйти бы, как на праздник примиренья,

    На желтые пески седых морей,

    Считать большие, бурые каменья.

    Ода д'Аннуцио

    

    К его выступлению в Генуе.

    

    Опять волчица на столбе

    Рычит в огне багряных светов…

    Судьба Италии — в судьбе

    Ее торжественных поэтов.

    

    Был Августов высокий век,

    И золотые строки были:

    Спокойней величавых рек

    С ней разговаривал Виргилий.

    

    Был век печали; и тогда,

    Как враг в ее стучался двери,

    Бежал от мирного труда

    Изгнанник бледный, Алитьери.

    

    Униженная до конца,

    Страна, веселием объята,

    Короновала мертвеца

    В короновании Торквата.

    

    И в дни прекраснейшей войны,

    Которой кланяюсь я земно,

    К которой завистью полны

    И Александр и Агамемнон,

    

    Когда все лучшее, что в нас

    Таилось скупо и сурово,

    Вся сила духа, доблесть рас,

    Свои разрушило оковы —

    

    Слова: «Встает великий Рим,

    Берите ружья, дети горя…»

    — Грозней громов; внимая им,

    Толпа взволнованнее моря.

    

    А море синей пеленой

    Легло вокруг, как мощь и слава

    Италии, как щит святой

    Ее стариннейшего права.

    

    А горы стынут в небесах,

    Загадочны и незнакомы,

    Там зреют молнии в лесах,

    Там чутко притаились громы.

    

    И, конь встающий на дыбы,

    Народ поверил в правду света,

    Вручая страшные судьбы

    Рукам изнеженным поэта.

    

    И всё поют, поют стихи

    О том, что вольные народы

    Живут, как образы стихий,

    Ветра, и пламени, и воды.

    

    

    

    Костер

    

    

    Деревья

    

    Я знаю, что деревьям, а не нам,

    Дано величье совершенной жизни,

    На ласковой земле, сестре звездам,

    Мы — на чужбине, а они — в отчизне.

    

    Глубокой осенью в полях пустых

    Закаты медно-красные, восходы

    Янтарные окраске учат их, —

    Свободные, зеленые народы.

    

    Есть Моисеи посреди дубов,

    Марии между пальм… Их души, верно

    Друг другу посылают тихий зов

    С водой, струящейся во тьме безмерной.

    

    И в глубине земли, точа алмаз,

    Дробя гранит, ключи лепечут скоро,

    Ключи поют, кричат — где сломан вяз,

    Где листьями оделась сикомора.

    

    О, если бы и мне найти страну,

    В которой мог не плакать и не петь я,

    Безмолвно поднимаясь в вышину

    Неисчислимые тысячелетья!

    Андрей Рублев

    

    Я твердо, я так сладко знаю,

    С искусством иноков знаком,

    Что лик жены подобен раю,

    Обетованному Творцом.

    

    Нос — это древа ствол высокий;

    Две тонкие дуги бровей

    Над ним раскинулись, широки,

    Изгибом пальмовых ветвей.

    

    Два вещих сирина, два глаза,

    Под ними сладостно поют,

    Велеречивостью рассказа

    Все тайны духа выдают.

    

    Открытый лоб — как свод небесный,

    И кудри — облака над ним;

    Их, верно, с робостью прелестной

    Касался нежный серафим.

    

    И тут же, у подножья древа,

    Уста — как некий райский цвет,

    Из-за какого матерь Ева

    Благой нарушила завет.

    

    Все это кистью достохвальной

    Андрей Рублев мне начертал,

    И этой жизни труд печальный

    Благословеньем Божьим стал.

    Осень

    

    Оранжево-красное небо…

    Порывистый ветер качает

    Кровавую гроздь рябины.

    Догоняю бежавшую лошадь

    Мимо стекол оранжереи,

    Решетки старого парка

    И лебединого пруда.

    Косматая, рыжая, рядом

    Несется моя собака,

    Которая мне милее

    Даже родного брата,

    Которую буду помнить,

    Если она издохнет.

    Стук копыт участился,

    Пыль все выше.

    Трудно преследовать лошадь

    Чистой арабской крови.

    Придется присесть, пожалуй,

    Задохнувшись, на камень

    Широкий и плоский,

    И удивляться тупо

    Оранжево-красному небу,

    И тупо слушать

    Кричащий пронзительно ветер.

    Детство

    

    Я ребенком любил большие,

    Медом пахнущие луга,

    Перелески, травы сухие

    И меж трав бычачьи рога.

    

    Каждый пыльный куст придорожный

    Мне кричал: «Я шучу с тобой,

    Обойди меня осторожно

    И узнаешь, кто я такой!»

    

    Только, дикий ветер осенний,

    Прошумев, прекращал игру, —

    Сердце билось еще блаженней,

    И я верил, что я умру

    

    Не один, — с моими друзьями.

    С мать-и-мачехой, с лопухом.

    И за дальними небесами

    Догадаюсь вдруг обо всем.

    

    Я за то и люблю затеи

    Грозовых военных забав,

    Что людская кровь не святее

    Изумрудного сока трав.

    Городок

    

    Над широкою рекой,

    Пояском-мостом перетянутой,

    Городок стоит небольшой,

    Летописцем не раз помянутый.

    

    Знаю, в этом городке —

    Человечья жизнь настоящая,

    Словно лодочка на реке,

    К цели ведомой уходящая.

    

    Полосатые столбы

    У гауптвахты, где солдатики

    Под пронзительный вой трубы

    Маршируют, совсем лунатики.

    

    На базаре всякий люд,

    Мужики, цыгане, прохожие, —

    Покупают и продают,

    Проповедуют Слово Божие.

    

    В крепко-слаженных домах

    Ждут хозяйки белые, скромные,

    В самаркандских цветных платках,

    А глаза все такие темные.

    

    Губернаторский дворец

    Пышет светом в часы вечерние,

    Предводителев жеребец —

    Удивление всей губернии.

    

    А весной идут, таясь,

    На кладбище девушки с милыми,

    Шепчут, ластясь: «Мой яхонт-князь!»

    И целуются над могилами.

    

    Крест над церковью взнесен,

    Символ власти ясной, Отеческой,

    И гудит малиновый звон

    Речью мудрою, человеческой.

    Ледоход

    

    Уж одевались острова

    Весенней зеленью прозрачной,

    Но нет, изменчива Нева,

    Ей так легко стать снова Мрачной.

    

    Взойди на мост, склони свой взгляд:

    Там льдины прыгают по льдинам,

    Зеленые, как медный яд,

    С ужасным шелестом змеиным.

    

    Географу, в час трудных снов,

    Такие тяготят сознанье —

    Неведомых материков

    Мучительные очертанья.

    

    Так пахнут сыростью гриба,

    И неуверенно, и слабо,

    Те потайные погреба,

    Где труп зарыт и бродят жабы.

    

    Река больна, река в бреду.

    Одни, уверены в победе,

    В зоологическом саду

    Довольны белые медведи.

    

    И знают, что один обман —

    Их тягостное заточенье:

    Сам Ледовитый Океан

    Идет на их освобожденье.

    Природа

    

    Так вот и вся она, природа,

    Которой дух не признает,

    Вот луг, где сладкий запах меда

    Смешался с запахом болот,

    

    Да ветра дикая заплачка,

    Как отдаленный вой волков,

    Да над сосной курчавой скачка

    Каких-то пегих облаков.

    

    Я вижу тени и обличья,

    Я вижу, гневом обуян,

    Лишь скудное многоразличье

    Творцом просыпанных семян.

    

    Земля, к чему шутить со мною:

    Одежды нищенские сбрось

    И стань, как ты и есть, звездою,

    Огнем пронизанной насквозь!

    Я и Вы

    

    Да, я знаю, я вам не пара,

    Я пришел из иной страны,

    И мне нравится не гитара,

    А дикарский напев зурны.

    

    Не по залам и по салонам

    Темным платьям и пиджакам —

    Я читаю стихи драконам,

    Водопадам и облакам.

    

    Я люблю — как араб в пустыне

    Припадает к воде и пьет,

    А не рыцарем на картине,

    Что на звезды смотрит и ждет.

    

    И умру я не на постели,

    При нотариусе и враче,

    А в какой-нибудь дикой щели,

    Утонувшей в густом плюще,

    

    Чтоб войти не во всем открытый,

    Протестантский, прибранный рай,

    А туда, где разбойник, мытарь

    И блудница крикнут: вставай!

    Змей

    

    Ах, иначе в былые года

    Колдовала земля с небесами,

    Дива дивные зрелись тогда,

    Чуда чудные деялись сами…

    

    Позабыв Золотую Орду,

    Пестрый грохот равнины китайской,

    Змей крылатый в пустынном саду

    Часто прятался полночью майской.

    

    Только девушки видеть луну

    Выходили походкою статной, —

    Он подхватывал быстро одну,

    И взмывал, и стремился обратно.

    

    Как сверкал, как слепил и горел

    Медный панцырь под хищной луною,

    Как серебряным звоном летел

    Мерный клекот над Русью лесною:

    

    «Я красавиц таких, лебедей

    С белизною такою молочной,

    Не встречал никогда и нигде,

    Ни в заморской стране, ни в восточной.

    

    Но еще ни одна не была

    Во дворце моем пышном, в Лагоре:

    Умирают в пути, и тела

    Я бросаю в Каспийское Море.

    

    Спать на дне, средь чудовищ морских,

    Почему им, безумным, дороже,

    Чем в могучих объятьях моих

    На торжественном княжеском ложе?

    

    И порой мне завидна судьба

    Парня с белой пастушеской дудкой

    На лугу, где девичья гурьба

    Так довольна его прибауткой».

    

    Эти крики заслышав, Вольга

    Выходил и поглядывал хмуро,

    Надевал тетиву на рога

    Беловежского старого тура.

    Мужик

    

    В чащах, в болотах огромных,

    У оловянной реки,

    В срубах мохнатых и темных

    Странные есть мужики.

    

    Выйдет такой в бездорожье,

    Где разбежался ковыль,

    Слушает крики Стрибожьи,

    Чуя старинную быль.

    

    С остановившимся взглядом

    Здесь проходил печенег…

    Сыростью пахнет и гадом

    Возле мелеющих рек.

    

    Вот уже он и с котомкой,

    Путь оглашая лесной

    Песней протяжной, негромкой,

    Но озорной, озорной.

    

    Путь этот — светы и мраки,

    Посвист, разбойный в полях,

    Ссоры, кровавые драки

    В страшных, как сны, кабаках.

    

    В гордую нашу столицу

    Входит он — Боже, спаси! —

    Обворожает царицу

    Необозримой Руси

    

    Взглядом, улыбкою детской,

    Речью такой озорной, —

    И на груди молодецкой

    Крест просиял золотой.

    

    Как не погнулись — о, горе! —

    Как не покинули мест

    Крест на Казанском соборе

    И на Исакии крест?

    

    Над потрясенной столицей

    Выстрелы, крики, набат;

    Город ощерился львицей,

    Обороняющей львят.

    

    — «Что ж, православные, жгите

    Труп мой на темном мосту,

    Пепел по ветру пустите…

    Кто защитит сироту?

    

    В диком краю и убогом

    Много таких мужиков.

    Слышен по вашим дорогам

    Радостный гул их шагов».

    Рабочий

    

    Он стоит пред раскаленным горном,

    Невысокий старый человек.

    Взгляд спокойный кажется покорным

    От миганья красноватых век.

    

    Все товарищи его заснули,

    Только он один еще не спит:

    Все он занят отливаньем пули,

    Что меня с землею разлучит.

    

    Кончил, и глаза повеселели.

    Возвращается. Блестит луна.

    Дома ждет его в большой постели

    Сонная и теплая жена.

    

    Пуля им отлитая, просвищет

    Над седою, вспененной Двиной,

    Пуля, им отлитая, отыщет

    Грудь мою, она пришла за мной.

    

    Упаду, смертельно затоскую,

    Прошлое увижу наяву,

    Кровь ключом захлещет на сухую,

    Пыльную и мятую траву.

    

    И Господь воздаст мне полной мерой

    За недолгий мой и горький век.

    Это сделал в блузе светло-серой

    Невысокий старый человек.

    Швеция

    

    Страна живительной прохлады

    Лесов и гор гудящих, где

    Всклокоченные водопады

    Ревут, как будто быть беде.

    

    Для нас священная навеки

    Страна, ты помнишь ли, скажи,

    Тот день, как из Варягов в Греки

    Пошли суровые мужи?

    

    Ответь, ужели так и надо,

    Чтоб был, свидетель злых обид,

    У золотых ворот Царьграда

    Забыт Олегов медный щит?

    

    Чтобы в томительные бреды

    Опять поникла, как вчера,

    Для славы, силы и победы

    Тобой подъятая сестра?

    

    И неужель твой ветер свежий

    Вотще нам в уши сладко выл,

    К Руси славянской, печенежьей

    Вотще твой Рюрик приходил?

    Норвежские горы

    

    Я ничего не понимаю, горы:

    Ваш гимн поет кощунство иль псалом,

    И вы, смотрясь в холодные озера,

    Молитвой заняты иль колдовством?

    

    Здесь с криками чудовищных глумлений,

    Как сатана на огненном коне,

    Пер Гюнт летал на бешеном олене

    По самой неприступной крутизне.

    

    И, царств земных непризнанный наследник,

    Единый побежденный до конца,

    Не здесь ли Бранд, суровый проповедник,

    Сдвигал лавины именем Творца?

    

    А вечный снег и синяя, как чаша

    Сапфирная, сокровищница льда!

    Страшна земля, такая же, как наша,

    Ноне рождающая никогда.

    

    И дивны эти неземные лица,

    Чьи кудри — снег, чьи очи — дыры в ад,

    С чьих щек, изрытых бурями, струится,

    Как борода седая, водопад.

    На Северном море

    

    О, да, мы из расы

    Завоевателей древних,

    Взносивших над Северным морем

    Широкий крашеный парус

    И прыгавших с длинных стругов

    На плоский берег нормандский —

    В пределы старинных княжеств

    Пожары вносить и смерть.

    

    Уже не одно столетье

    Вот так мы бродим по миру,

    Мы бродим и трубим в трубы,

    Мы бродим и бьем в барабаны:

    — Не нужны ли крепкие руки,

    Не нужно ли твердое сердце,

    И красная кровь не нужна ли

    Республике иль королю? —

    

    Эй, мальчик, неси нам

    Вина скорее,

    Малаги, портвейну,

    А главное — виски!

    Ну, что там такое:

    Подводная лодка,

    Плавучая мина?

    На это есть моряки!

    

    О, да, мы из расы

    Завоевателей древних,

    Которым вечно скитаться,

    Срываться с высоких башен,

    Тонуть в седых океанах

    И буйной кровью своею

    Поить ненасытных пьяниц —

    Железо, сталь и свинец.

    

    Но все-таки песни слагают

    Поэты на разных наречьях,

    И западных, и восточных;

    Но все-таки молят монахи

    В Мадриде и на Афоне,

    Как свечи горя перед Богом,

    Но все-таки женщины грезят —

    О нас, и только о нас.

    Стокгольм

    

    Зачем он мне снился, смятенный, нестройный,

    Рожденный из глубине наших времен,

    Тог сон о Стокгольме, такой беспокойный,

    Такой уж почти и нерадостный сон…

    

    Быть может, был праздник, не знаю наверно,

    Но только все колокол, колокол звал;

    Как мощный орган, потрясенный безмерно,

    Весь город молился, гудел, грохотал…

    

    Стоял на горе я, как будто народу

    О чем-то хотел проповедовать я,

    И видел прозрачную тихую воду,

    Окрестные рощи, леса и поля.

    

    «О, Боже, — вскричал я в тревоге, — что, если

    Страна эта истинно родина мне?

    Не здесь ли любил я и умер не здесь ли,

    В зеленой и солнечной этой стране?»

    

    И понял, что я заблудился навеки

    В слепых переходах пространств и времен,

    А где-то струятся родимые реки,

    К которым мне путь навсегда запрещен.

    Творчество

    

    Моим рожденные словом,

    Гиганты пили вино

    Всю ночь, и было багровым,

    И было страшным оно.

    

    О, если б кровь мою пили,

    Я меньше бы изнемог,

    И пальцы зари бродили

    По мне, когда я прилег.

    

    Проснулся, когда был вечер.

    Вставал туман от болот,

    Тревожный и теплый ветер

    Дышал из южных ворот.

    

    И стало мне вдруг так больно,

    Так жалко стало дня,

    Своею дорогой вольной

    Прошедшего без меня…

    

    Умчаться б вдогонку свету!

    Но я не в силах порвать

    Мою зловещую эту

    Ночных видений тетрадь.

    Утешение

    

    Кто лежит в могиле,

    Слышит дивный звон,

    Самых белых лилий

    Чует запах он.

    

    Кто лежит в могиле,

    Видит вечный свет,

    Серафимских крылий

    Переливный снег.

    

    Да, ты умираешь,

    Руки холодны,

    И сама не знаешь

    Неземной весны.

    

    Но идешь ты к раю

    По моей мольбе,

    Это так, я знаю.

    Я клянусь тебе.

    Прапамять

    

    И вот вся жизнь! Круженье, пенье,

    Моря, пустыни, города,

    Мелькающее отраженье

    Потерянного навсегда.

    

    Бушует пламя, трубят трубы,

    И кони рыжие летят,

    Потом волнующие губы

    О счастье, кажется, твердят.

    

    И вот опять восторг и горе,

    Опять, как прежде, как всегда,

    Седою гривой машет море,

    Встают пустыни, города.

    

    Когда же, наконец, восставши

    От сна, я буду снова я, —

    Простой индиец, задремавший

    В священный вечер у ручья?

    Канцона первая

    

    В скольких земных океанах я плыл,

    Древних, веселых и пенных,

    Сколько в степях караваны водил

    Дней и ночей несравненных…

    

    Как мы смеялись в былые года

    С вольною Музой моею…

    Рифмы, как птицы, слетались тогда,

    Сколько — и вспомнить не смею.

    

    Только любовь мне осталась, струной

    Ангельской арфы взывая,

    Душу пронзая, как тонкой иглой,

    Синими светами рая.

    

    Ты мне осталась одна. Наяву

    Видевший солнце ночное,

    Лишь для тебя на земле я живу,

    Делаю дело земное.

    

    Да, ты в моей беспокойной судьбе —

    Ерусалим пилигримов.

    Надо бы мне говорить о тебе

    На языке серафимов.

    Канцона вторая

    

    Храм Твой, Господи, в небесах,

    Но земля тоже Твой приют.

    Расцветают липы в лесах,

    И на липах птицы поют.

    

    Точно благовест Твой, весна

    По веселым идет полям,

    А весною на крыльях сна

    Прилетают ангелы к нам.

    

    Если, Господи, это так,

    Если праведно я пою,

    Дай мне, Господи, дай мне знак,

    Что я волю понял Твою.

    

    Перед той, что сейчас грустна,

    Появись, как Незримый Свет,

    И на все, что спросит она,

    Ослепительный дай ответ.

    

    Ведь отрадней пения птиц,

    Благодатней ангельских труб

    Нам дрожанье милых ресниц

    И улыбка любимых губ.

    Канцона третья

    

    Как тихо стало в природе!

    Вся — зренье она, вся — слух.

    К последней страшной свободе

    Склонился уже наш дух.

    

    Земля забудет обиды

    Всех воинов, всех купцов,

    И будут, как встарь, друиды

    Учить с зеленых холмов.

    

    И будут, как встарь, поэты

    Вести сердца к высоте,

    Как ангел водит кометы

    К неведомой им мете.

    

    Тогда я воскликну: «Где же

    Ты, созданная из огня?

    Ты видишь, взоры все те же,

    Все та же песнь у меня.

    

    Делюсь я с тобою властью,

    Слуга твоей красоты,

    За то, что полное счастье,

    Последнее счастье — ты!»

    Самофракийская победа

    

    В час моего ночного бреда

    Ты возникаешь пред глазами —

    Самофракийская Победа

    С простертыми вперед руками.

    

    Спугнув безмолвие ночное,

    Рождает головокруженье

    Твое крылатое, слепое,

    Неудержимое стремленье.

    

    В твоем безумно-светлом взгляде

    Смеется что-то, пламенея,

    И наши тени мчатся сзади,

    Поспеть за нами не умея.

    Роза

    

    Цветов и песен благодатный хмель

    Нам запрещен, как ветхие мечтанья.

    Лишь девственные наименованья

    Поэтам разрешаются отсель.

    

    Но роза, принесенная в отель,

    Забытая нарочно в час прощанья

    На томике старинного изданья

    Канцон, которые слагал Рюдель, —

    

    Ее ведь смею я почтить сонетом:

    Мне книга скажет, что любовь одна

    В тринадцатом столетии, как в этом,

    

    Печальней смерти и пьяней вина,

    И, бархатные лепестки целуя,

    Быть может, преступленья не свершу я?

    Телефон

    

    Неожиданный и смелый

    Женский голос в телефоне, —

    Сколько сладостных гармоний

    В этом голосе без тела!

    

    Счастье, шаг твой благосклонный

    Не всегда проходит мимо:

    Звонче лютни серафима

    Ты и в трубке телефонной!

    Юг

    

    За то, что я теперь спокойный,

    И умерла моя свобода,

    О самой светлой, о самой стройной

    Со мной беседует природа.

    

    В дали, от зноя помертвелой,

    Себе и солнцу буйно рада,

    О самой стройной, о самой белой

    Звенит немолчная цикада.

    

    Увижу ль пены побережной

    Серебряное колыханье, —

    О самой белой, о самой нежной

    Поет мое воспоминанье.

    

    Вот ставит ночь свои ветрила

    И тихо по небу струится,

    О самой нежной, о самой милой

    Мне пестрокрылый сон приснится.

    Рассыпающая звезды

    

    Не всегда чужда ты и горда

    И меня не хочешь не всегда, —

    

    Тихо, тихо, нежно, как во сне,

    Иногда приходишь ты ко мне.

    

    Надо лбом твоим густая прядь,

    Мне нельзя ее поцеловать,

    

    И глаза большие зажжены

    Светами магической луны.

    

    Нежный друг мой, беспощадный враг

    Так благословен твой каждый шаг,

    

    Словно по сердцу ступаешь ты,

    Рассыпая звезды и цветы.

    

    Я не знаю, где ты их взяла,

    Только отчего ты так светла,

    

    И тому, кто мог с тобой побыть,

    На земле уж нечего любить?

    О тебе

    

    О тебе, о тебе, о тебе,

    Ничего, ничего обо мне!

    В человеческой, темной судьбе

    Ты — крылатый призыв к вышине.

    

    Благородное сердце твое —

    Словно герб отошедших времен.

    Освящается им бытие

    Всех земных, всех бескрылых племен.

    

    Если звезды, ясны и горды,

    Отвернутся от нашей земли,

    У нее есть две лучших звезды:

    Это — смелые очи твои.

    

    И когда золотой серафим

    Протрубит, что исполнился срок,

    Мы поднимем тогда перед ним,

    Как защиту, твой белый платок.

    

    Звук замрет в задрожавшей трубе,

    Серафим пропадет в вышине…

    … О тебе, о тебе, о тебе,

    Ничего, ничего обо мне!

    Сон

    

    Застонал я от сна дурного

    И проснулся, тяжко скорбя.

    Снилось мне — ты любишь другого,

    И что он обидел тебя.

    

    Я бежал от моей постели,

    Как убийца от плахи своей,

    И смотрел, как тускло блестели

    Фонари глазами зверей.

    

    Ах, наверно таким бездомным

    Не блуждал ни один человек

    В эту ночь по улицам темным,

    Как по руслам высохших рек.

    

    Вот стою перед дверью твоею,

    Не дано мне иного пути,

    Хоть и знаю, что не посмею

    Никогда в эту дверь войти.

    

    Он обидел тебя, я знаю,

    Хоть и было это лишь сном,

    Но я все-таки умираю

    Пред твоим закрытым окном.

    Эзбекие

    

    Как странно — ровно десять лет прошло

    С тех пор, как я увидел Эзбекие,

    Большой каирский сад, луною полной

    Торжественно в тот вечер освещенный.

    

    Я женщиною был тогда измучен,

    И ни соленый, свежий ветер моря,

    Ни грохот экзотических базаров,

    Ничто меня утешить не могло.

    О смерти я тогда молился Богу

    И сам ее приблизить был готов.

    

    Но этот сад, он был во всем подобен

    Священным рощам молодого мира:

    Там пальмы тонкие взносили ветви,

    Как девушки, к которым Бог нисходит.

    На холмах, словно вещие друиды,

    Толпились величавые платаны,

    

    И водопад белел во мраке, точно

    Встающий на дыбы единорог;

    Ночные бабочки перелетали

    Среди цветов, поднявшихся высоко,

    Иль между звезд, — так низко были звезды,

    Похожие на спелый барбарис.

    

    И, помню, я воскликнул: «Выше горя

    И глубже смерти — жизнь! Прими, Господь,

    Обет мой вольный: что бы ни случилось,

    Какие бы печали, униженья

    Ни выпали на долю мне, не раньше

    Задумаюсь о легкой смерти я,

    Чем вновь войду такой же лунной ночью

    Под пальмы и платаны Эзбекие».

    

    Как странно — ровно десять лет прошло,

    И не могу не думать я о пальмах,

    И о платанах, и о водопаде,

    Во мгле белевшем, как единорог.

    И вдруг оглядываюсь я, заслыша

    В гуденьи ветра, в шуме дальней речи

    И в ужасающем молчаньи ночи

    Таинственное слово — Эзбекие.

    

    Да, только десять лет, но, хмурый странник,

    Я снова должен ехать, должен видеть

    Моря, и тучи, и чужие лица,

    Все, что меня уже не обольщает,

    Войти в тот сад и повторить обет

    Или сказать, что я его исполнил

    И что теперь свободен…

    

    

    

    «Я знаю веселые сказки таинственных стран

    Про черную деву, про страсть молодого вождя,

    Но ты слишком долго вдыхала тяжелый туман,

    Ты верить не хочешь во что-нибудь, кроме дождя…»

    

    

    

    

    Фарфоровый павильон

    

    

    Фарфоровый павильон

    

    Среди искусственного озера

    Поднялся павильон фарфоровый.

    Тигриною спиною выгнутый,

    Мост яшмовый к нему ведет.

    

    И в этом павильоне несколько

    Друзей, одетых в платья светлые,

    Из чаш, расписанных драконами,

    Пьют подогретое вино.

    

    То разговаривают весело,

    А то стихи свои записывают,

    Заламывая шляпы желтые,

    Засучивая рукава.

    

    И ясно видно в чистом озере —

    Мост вогнутый, как месяц яшмовый,

    И несколько друзей за чашами,

    Повернутых вниз головой.

    Луна на море

    

    Луна уже покинула утесы,

    Прозрачным море золотом полно,

    И пьют друзья на лодке остроносой,

    Не торопясь, горячее вино.

    

    Смотря, как тучи легкие проходят

    Сквозь-лунный столб, что в море отражен,

    Одни из них мечтательно находят,

    Что это поезд богдыханских жен;

    

    Другие верят — это к рощам рая

    Уходят тени набожных людей;

    А третьи с ними спорят, утверждая,

    Что это караваны лебедей.

    Отраженье гор

    

    Сердце радостно, сердце крылато.

    В легкой, маленькой лодке моей

    Я скитаюсь по воле зыбей

    От восхода весь день до заката

    

    И люблю отражения гор

    На поверхности чистых озер.

    Прежде тысячи были печалей,

    Сердце билось, как загнанный зверь,

    

    И хотело неведомых далей

    И хотело еще… но теперь

    Я люблю отражения гор

    На поверхности чистых озер.

    Природа

    

    Спокойно маленькое озеро,

    Как чаша, полная водой.

    Бамбук совсем похож на хижины,

    Деревья — словно море крыш.

    

    А скалы острые, как пагоды,

    Возносятся среди цветов.

    Мне думать весело, что вечная

    Природа учится у нас.

    Дорога

    

    Я видел пред собой дорогу

    В тени раскидистых дубов,

    Такую милую дорогу

    Вдоль изгороди из цветов.

    

    Смотрел я в тягостной тревоге,

    Как плыл по ней вечерний дым.

    И каждый камень на дороге

    Казался близким и родным.

    

    Но для чего идти мне ею?

    Она меня не приведет

    Туда, где я дышать не смею,

    Где милая моя живет.

    

    Когда она родилась, ноги

    В железо заковали ей,

    И стали чужды ей дороги

    В тени. склонившихся ветвей.

    

    Когда она родилась, сердце

    В железо заковали ей,

    И та, которую люблю я,

    Не будет никогда моей.

    Три жены мандарина

    

    Законная жена

    Есть еще вино в глубокой чашке,

    И на блюде ласточкины гнезда.

    От начала мира уважает

    Мандарин законную супругу.

    

    Наложница

    Есть еще вино в глубокой чашке,

    И на блюде гусь большой и жирный.

    Если нет детей у мандарина,

    Мандарин наложницу заводит.

    

    Служанка

    Есть еще вино в глубокой чашке,

    И на блюде разное варенье.

    Для чего вы обе мандарину,

    Каждый вечер новую он хочет.

    

    Мандарин

    Больше нет вина в глубокой чашке,

    И на блюде только красный перец.

    Замолчите, глупые болтушки,

    И не смейтесь над несчастным старцем.

    Счастье

    

    Из красного дерева лодка моя,

    И флейта моя из яшмы.

    

    Водою выводят пятно на шелку,

    Вином — тревогу из сердца.

    

    И если владеешь ты легкой ладьей,

    Вином и женщиной милой,

    

    Чего тебе надо еще? Ты во всем

    Подобен гениям неба.

    Соединение

    

    Луна восходит на ночное небо

    И, светлая, покоится влюбленно.

    

    По озеру вечерний ветер бродит,

    Целуя осчастливленную воду.

    

    О, как божественно соединенье

    Извечно созданного друг для друга!

    

    Но люди, созданные друг для друга,

    Соединяются, увы, так редко.

    Странник

    

    Странник, далеко от родины,

    И без денег и без друзей,

    Ты не слышишь сладкой музыки

    Материнского языка.

    

    Но природа так слепительна

    Что не вовсе несчастен ты.

    Пенье птиц, в ветвях гнездящихся,

    Разве чуждый язык для тебя?

    

    Лишь услыша флейту осени,

    Переливчатый звон цикад,

    Лишь увидя в небе облако,

    Распластавшееся как дракон,

    

    Ты поймешь всю бесконечную

    Скорбь, доставшуюся тебе,

    И умчишься мыслью к родине,

    Заслоняя рукой глаза.

    Поэт

    

    Я слышал из сада, как женщина пела,

    Но я, я смотрел на луну.

    

    И я никогда о певице не думал,

    Луну в облаках полюбив.

    

    Не вовсе чужой я прекрасной богине:

    Ответный я чувствую взгляд.

    

    Ни ветви дерев, ни летучие мыши

    Не скроют меня от него.

    

    Во взоры поэтов, забывших про женщин,

    Отрадно смотреться луне,

    

    Как в полные блеска чешуи драконов,

    Священных поэтов морей.

    Дом

    

    Тот дом, где я играл ребенком,

    Пожрал беспощадный огонь.

    

    Я сел на корабль золоченый,

    Чтоб горе мое позабыть.

    

    На дивно-украшенной флейте

    Играл я высокой луне.

    

    Но облаком легким прикрылась

    Луна, опечалена мной.

    

    Тогда я к горе обернулся,

    Но песни не шли мне на ум.

    

    Казалось, все радости детства

    Сгорели в погибшем дому.

    

    И мне умереть захотелось,

    И я наклонился к воде.

    

    Но женщина в лодке скользнула

    Вторым отраженьем луны. —

    

    И если она пожелает,

    И если позволит луна,

    

    Я дом себе новый построю

    В неведомом сердце ее.

    Аннам

    

    Месяц стоит посредине

    Дивно-огромного неба,

    Ветер в бамбуковой чаще,

    Благоухающий воздух,

    Благословенна семья.

    

    Старшие в роще за чаем,

    Пьют и стихи повторяют,

    Из дому слышно гуденье,

    Там занимаются дети,

    Новорожденный кричит.

    

    Тот, кто живет этой жизнью,

    Полное знает блаженство.

    Что ему деньги и слава,

    Если он верит, что детям

    Должно его пережить?

    Девушки

    

    Нравятся девушкам рупии

    С изображением птицы.

    Они покидают родителей,

    Чтобы идти за французами.

    Детская песенка

    

    Что это так красен рот у жабы,

    Не жевала ль эта жаба бетель?

    Пусть скорей приходит та, что хочет

    Моего отца женой стать милой!

    Мой отец ее приветно встретит,

    Рисом угостит и не ударит,

    Только мать моя глаза ей вырвет,

    Вырвет внутренности из брюха.

    Лаос

    

    Девушка, твои так нежны щеки,

    Грудь твоя — как холмик невысокий.

    

    Полюби меня, и мы отныне

    Никогда друг друга не покинем.

    

    Ты взойдешь на легкую пирогу,

    Я возьмусь отыскивать дорогу.

    

    На слона ты сядешь, и повсюду

    Я твоим карнаком верным буду.

    

    Если сделаешься ты луною,

    Стану тучкой, чтоб играть с тобою.

    

    Если сделаешься ты лианой,

    Стану птицею иль обезьяной.

    

    Если будешь ты на горном пике

    Перед пастью пропасти великой,

    

    Пусть мне ноги закуют в железо,

    Я на пик твой все-таки долезу.

    

    Но напрасно все мое уменье,

    Суждено мне горькое мученье,

    

    Ты меня не любишь; и умру я,

    Как бычек, травы лишенный свежей,

    

    Без единственного поцелуя

    В щеку, где румянец нежен, свежий.

    Кха

    

    Где вы, красивые девушки,

    Вы, что ответить не можете,

    Вы, что меня оставляете

    Ослабевающим голосом

    Звонкое эхо будить?

    

    Или вы съедены тиграми,

    Или вас держат любовники?

    Да отвечайте же, девушки.


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ]

/ Полные произведения / Гумилев Н.С. / Стихотворения


Смотрите также по произведению "Стихотворения":


2003-2019 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis