Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Гумилев Н.С. / Стихотворения

Стихотворения [4/10]

  Скачать полное произведение

    Ночная тень за шкафом, за киотом,

    И маятник, недвижный как луна,

    Что светит над мерцающим болотом!

    У меня не живут цветы...

    

    У меня не живут цветы,

    Красотой их на миг я обманут,

    Постоят день, другой, и завянут,

    У меня не живут цветы.

    

    Да и птицы здесь не живут,

    Только хохлятся скорбно и глухо,

    А на утро — комочек из пуха…

    Даже птицы здесь не живут.

    

    Только книги в восемь рядов,

    Молчаливые, грузные томы,

    Сторожат вековые истомы,

    Словно зубы в восемь рядов.

    

    Мне продавший их букинист,

    Помню, был и горбатым, и нищим…

    …Торговал за проклятым кладбищем

    Мне продавший их букинист.

    Это было не раз

    

    Это было не раз, это будет не раз

    В нашей битве глухой и упорной:

    Как всегда, от меня ты теперь отреклась,

    Завтра, знаю, вернешься покорной.

    

    Но зато не дивись, мой враждующий друг,

    Враг мой, схваченный темной любовью,

    Если стоны любви будут стонами мук,

    Поцелуи — окрашены кровью.

    Молитва

    

    Солнце свирепое, солнце грозящее,

    Бога, в пространствах идущего,

    Лицо сумасшедшее,

    

    Солнце, сожги настоящее

    Во имя грядущего,

    Но помилуй прошедшее!

    Рощи пальм и заросли алоэ...

    

    Рощи пальм и заросли алоэ,

    Серебристо-матовый ручей,

    Небо, бесконечно-голубое,

    Небо, золотое от лучей.

    

    И чего еще ты хочешь, сердце?

    Разве счастье — сказка или ложь?

    Для чего ж соблазнам иноверца

    Ты себя покорно отдаешь?

    

    Разве снова хочешь ты отравы,

    Хочешь биться в огненном бреду,

    Разве ты не властно жить, как травы

    В этом упоительном саду?

    Вечер

    

    Еще один ненужный день,

    Великолепный и ненужный!

    Приди, ласкающая тень,

    И душу смутную одень

    Своею ризою жемчужной.

    

    И ты пришла… ты гонишь прочь

    Зловещих птиц — мои печали.

    0, повелительница ночь,

    Никто не в силах превозмочь

    Победный шаг твоих сандалий!

    

    От звезд слетает тишина,

    Блестит луна — твое запястье,

    И мне во сне опять дана

    Обетованная страна —

    Давно оплаканное счастье.

    Беатриче

    

    I

    

    Музы, рыдать перестаньте,

    Грусть вашу в песнях излейте,

    Спойте мне песню о Данте

    Или сыграйте на флейте.

    

    Дальше, докучные фавны,

    Музыки нет в вашем кличе!

    Знаете ль вы, что недавно

    Бросила рай Беатриче,

    

    Странная белая роза

    В тихой вечерней прохладе…

    Что это? Снова угроза

    Или мольба о пощаде?

    

    Жил беспокойный художник.

    В мире лукавых обличий —

    Грешник, развратник, безбожник,

    Но он любил Беатриче.

    

    Тайные думы поэта

    В сердце его прихотливом

    Стали потоками света,

    Стали шумящим приливом.

    

    Музы, в сонете-брильянте

    Странную тайну Отметьте,

    Спойте мне песню о Данте

    И Габриеле Россетти.

    

    II

    

    В моих садах — цветы, в твоих — печаль.

    Приди ко мне, прекрасною печалью

    Заворожи, как дымчатой вуалью,

    Моих садов мучительную даль.

    

    Ты — лепесток иранских белых роз,

    Войди сюда, в сады моих томлений,

    Чтоб не было порывистых движений,

    Чтоб музыка была пластичных поз,

    

    Чтоб пронеслось с уступа на уступ

    Задумчивое имя Беатриче

    И чтоб не хор мэнад, а хор девичий

    Пел красоту твоих печальных губ.

    

    III

    

    Пощади, не довольно ли жалящей боли,

    Темной пытки отчаянья, пытки стыда!

    Я оставил соблазн роковых своеволий,

    Усмиренный, покорный, я твой навсегда.

    

    Слишком долго мы были затеряны в безднах,

    Волны-звери, подняв свой мерцающий горб,

    Нас крутили и били в объятьях железных

    И бросали на скалы, где пряталась скорбь.

    

    Но теперь, словно белые кони от битвы,

    Улетают клочки грозовых облаков.

    Если хочешь, мы выйдем для общей молитвы

    На хрустящий песок золотых островов.

    

    IV

    

    Я не буду тебя проклинать,

    Я печален печалью разлуки,

    Но хочу и теперь целовать

    Я твои уводящие руки.

    

    Все свершилось, о чем я мечтал

    Еще мальчиком странно-влюбленным,

    Я увидел блестящий кинжал

    В этих милых руках обнаженным.

    

    Ты подаришь мне смертную дрожь,

    А не бледную дрожь сладострастья,

    И меня навсегда уведешь

    К островам совершенного счастья.

    Возвращение Одиссея

    

     I. У берега

    

     Сердце — улей, полный сотами,

     Золотыми, несравненными!

     Я борюсь с водоворотами

     И клокочущими пенами.

    

     Я трирему с грудью острою

     В буре бешеной измучаю,

     Но домчусь к родному острову

     С грозовою сизой тучею.

    

     Я войду в дома просторные,

    10 Сердце встречами обрадую

     И забуду годы черные,

     Проведенные с Палладою.

    

     Так! Но кто, подобный коршуну,

     Над моей душою носится,

     Словно манит к року горшему,

     С новой кручи в бездну броситься?

    

     В корабле раскрылись трещины,

     Море взрыто ураганами,

     Берега, что мне обещаны,

    20 Исчезают за туманами.

    

     И шепчу я, робко слушая

     Вой над водною пустынею:

     «Нет, союза не нарушу я

     С необорною богинею».

    

     II. Избиение женихов

    

     Только над городом месяц двурогий

     Остро прорезал вечернюю мглу,

     Встал Одиссей на высоком пороге,

     В грудь Антиноя он бросил стрелу.

    

     Чаша упала из рук Антиноя,

    30 Очи окутал кровавый туман,

     Легкая дрожь… и не стало героя,

     Лучшего юноши греческих стран.

    

     Схвачены ужасом, встали другие,

     Робко хватаясь за щит и за меч.

     Тщетно! Уверены стрелы стальные,

     Злобно-насмешлива царская речь:

    

     «Что же, князья знаменитой Итаки,

     Что не спешите вы встретить царя,

     Жертвенной кровью священные знаки

    40 Запечатлеть у его алтаря?

    

     Вы истребляли под грохот тимпанов

     Все, что мне было богами дано,

     Тучных быков, круторогих баранов,

     С кипрских холмов золотое вино.

    

     Льстивые речи шептать Пенелопе,

     Ночью ласкать похотливых рабынь —

     Слаще, чем биться под музыку копий,

     Плавать над ужасом водных пустынь!

    

     Что обо мне говорить вы могли бы?

    50 — Он никогда не вернется домой,

     Труп его съели безглазые рыбы

     В самой бездонной пучине морской. —

    

     Как? Вы хотите платить за обиды?

     Ваши дворцы предлагаете мне?

     Я бы не принял и всей Атлантиды,

     Всех городов, погребенных на дне!

    

     Звонко поют окрыленные стрелы,

     Мерно блестит угрожающий меч,

     Все вы, князья, и трусливый и смелый,

    60 Белою грудой готовитесь лечь.

    

     Вот Евримах, низкорослый и тучный,

     Бледен… бледнее он мраморных стен,

     В ужасе бьется, как овод докучный,

     Юною девой захваченный в плен.

    

     Вот Антином… разъяренные взгляды…

     Сам он громаден и грузен, как слон,

     Был бы он первым героем Эллады,

     Если бы с нами отплыл в Илион.

    

     Падают, падают тигры и лани

    70 И никогда не поднимутся вновь.

     Что это? Брошены красные ткани,

     Или, дымясь, растекается кровь?

    

     Ну, собирайся со мною в дорогу,

     Юноша светлый, мой сын Телемах!

     Надо служить беспощадному богу,

     Богу Тревоги на черных путях.

    

     Снова полюбим влекущую даль мы

     И золотой от луны горизонт,

     Снова увидим священные пальмы

    80 И опененный, клокочущий Понт.

    

     Пусть незапятнано ложе царицы, —

     Грешные к ней прикасались мечты.

     Чайки белей и невинней зарницы

     Темной и страшной ее красоты».

    

     III. Одиссей у Лаэрта

    

     Еще один старинный долг,

     Мой рок, еще один священный!

     Я не убийца, я не волк,

     Я чести сторож неизменный.

    

     Лица морщинистого черт

    90 В уме не стерли вихри жизни.

     Тебя приветствую, Лаэрт,

     В твоей задумчивой отчизне.

    

     Смотрю: украсили сады

     Холмов утесистые скаты.

     Какие спелые плоды,

     Как сладок запах свежей мяты!

    

     Я слезы кротости пролью,

     Я сердце к счастью приневолю,

     Я земно кланяюсь ручью,

    100 И бедной хижине, и полю.

    

     И сладко мне, и больно мне

     Сидеть с тобой на козьей шкуре,

     Я верю — боги в тишине,

     А не в смятеньи и не в буре.

    

     Но что мне розовых харит

     Неисчислимые услады?!

     Над морем встал алмазный щит

     Богини воинов, Паллады.

    

     Старик, спеша отсюда прочь,

    110 Последний раз тебя целую

     И снова ринусь грудью в ночь

     Увидеть бездну грозовую.

    

     Но в час, как Зевсовой рукой

     Мой черный жребий будет вынут,

     Когда предсмертною тоской

     Я буду навзничь опрокинут,

    

     Припомню я не день войны,

     Не праздник в пламени и дыме,

     Не ласки знойные жены,

    120 Увы, делимые с другими, —

    

     Тебя, твой миртовый венец,

     Глаза, безоблачнее неба,

     И с нежным именем «отец»

     Сойду в обители Эреба,

    Капитаны

    

     I

    

     На полярных морях и на южных,

     По изгибам зеленых зыбей,

     Меж базальтовых скал и жемчужных

     Шелестят паруса кораблей.

    

     Быстрокрылых ведут капитаны,

     Открыватели новых земель,

     Для кого не страшны ураганы,

     Кто изведал мальстремы и мель,

    

     Чья не пылью затерянных хартий, —

    10 Солью моря пропитана грудь,

     Кто иглой на разорванной карте

     Отмечает свой дерзостный путь

    

     И, взойдя на трепещущий мостик,

     Вспоминает покинутый порт,

     Отряхая ударами трости

     Клочья пены с высоких ботфорт,

    

     Или, бунт на борту обнаружив,

     Из-за пояса рвет пистолет,

     Так что сыпется золото с кружев,

    20 С розоватых брабантских манжет.

    

     Пусть безумствует море и хлещет,

     Гребни волн поднялись в небеса,

     Ни один пред грозой не трепещет,

     Ни один не свернет паруса.

    

     Разве трусам даны эти руки,

     Этот острый, уверенный взгляд

     Что умеет на вражьи фелуки

     Неожиданно бросить фрегат,

    

     Меткой пулей, острогой железной

    30 Настигать исполинских китов

     И приметить в ночи многозвездной

     Охранительный свет маяков?

    

     II

    

     Вы все, паладины Зеленого Храма,

     Над пасмурным морем следившие румб,

     Гонзальво и Кук, Лаперуз и де-Гама,

     Мечтатель и царь, генуэзец Колумб!

    

     Ганнон Карфагенянин, князь Сенегамбий,

     Синдбад-Мореход и могучий Улисс,

     0 ваших победах гремят в дифирамбе

    40 Седые валы, набегая на мыс!

    

     А вы, королевские псы, флибустьеры,

     Хранившие золото в темном порту,

     Скитальцы арабы, искатели веры

     И первые люди на первом плоту!

    

     И все, кто дерзает, кто хочет, кто ищет,

     Кому опостылели страны отцов,

     Кто дерзко хохочет, насмешливо свищет,

     Внимая заветам седых мудрецов!

    

     Как странно, как сладко входить в ваши грезы,

    50 Заветные ваши шептать имена,

     И вдруг догадаться, какие наркозы

     Когда-то рождала для вас глубина!

    

     И кажется — в мире, как прежде, есть страны,

     Куда не ступала людская нога,

     Где в солнечных рощах живут великаны

     И светят в прозрачной воде жемчуга.

    

     С деревьев стекают душистые смолы,

     Узорные листья лепечут: «Скорей,

     Здесь реют червонного золота пчелы,

    60 Здесь розы краснее, чем пурпур царей!»

    

     И карлики с птицами спорят за гнезда,

     И нежен у девушек профиль лица…

     Как будто не все пересчитаны звезды,

     Как будто наш мир не открыт до конца!

    

     III

    

     Только глянет сквозь утесы

     Королевский старый форт,

     Как веселые матросы

     Поспешат в знакомый порт.

    

     Там, хватив в таверне сидру,

    70 Речь ведет болтливый дед,

     Что сразить морскую гидру

     Может черный арбалет.

    

     Темнокожие мулатки

     И гадают, и поют,

     И несется запах сладкий

     От готовящихся блюд.

    

     А в заплеванных тавернах

     От заката до утра

     Мечут ряд колод неверных

    80 Завитые шулера.

    

     Хорошо по докам порта

     И слоняться, и лежать,

     И с солдатами из форта

     Ночью драки затевать.

    

     Иль у знатных иностранок

     Дерзко выклянчить два су,

     Продавать им обезьянок

     С медным обручем в носу.

    

     А потом бледнеть от злости

    90 Амулет зажать в полу,

     Вы проигрывая в кости

     На затоптанном полу.

    

     Но смолкает зов дурмана,

     Пьяных слов бессвязный лет,

     Только рупор капитана

     Их к отплытью призовет.

    

     IV

    

     Но в мире есть иные области,

     Луной мучительной томимы.

     Для высшей силы, высшей доблести

    100 Они навек недостижимы.

    

     Там волны с блесками и всплесками

     Непрекращаемого танца,

     И там летит скачками резкими

     Корабль Летучего Голландца.

    

     Ни риф, ни мель ему не встретятся,

     Но, знак печали и несчастий,

     Огни святого Эльма светятся,

     Усеяв борт его и снасти.

    

     Сам капитан, скользя над бездною,

    110 За шляпу держится рукою,

     Окровавленной, но железною,

     В штурвал вцепляется — другою.

    

     Как смерть, бледны его товарищи,

     У всех одна и та же дума.

     Так смотрят трупы на пожарище,

     Невыразимо и угрюмо.

    

     И если в час прозрачный, утренний

     Пловцы в морях его встречали,

     Их вечно мучил голос внутренний

    120 Слепым предвестием печали.

    

     Ватаге буйной и воинственной

     Так много сложено историй,

     Но всех страшней и всех таинственней

     Для смелых пенителей моря —

    

     О том, что где-то есть окраина —

     Туда, за тропик Козерога! —

     Где капитана с ликом Каина

     Легла ужасная дорога.

    Сон адама

    

     От плясок и песен усталый Адам.

     Заснул, неразумный, у Древа Познанья.

     Над ним ослепительных звезд трепетанья,

     Лиловые тени скользят по лугам,

     И дух его сонный летит над лугами,

     Внезапно настигнут зловещими снами.

    

     Он видит пылающий ангельский меч,

     Что жалит нещадно его и подругу

     И гонит из рая в суровую вьюгу,

    10 Где нечем прикрыть им ни бедер, ни плеч…

     Как звери, должны они строить жилище,

     Пращой и дубиной искать себе пищи.

    

     Обитель труда и болезней… Но здесь

     Впервые постиг он с подругой единство.

     Подруге — блаженство и боль материнства,

     И заступ — ему, чтобы вскапывать весь.

     Служеньем Иному прекрасны и грубы,

     Нахмурены брови и стиснуты губы.

    

     Вот новые люди… Очерчен их рот,

    20 Их взоры не блещут, и смех их случаен.

     За вепрями сильный охотится Каин,

     И Авель сбирает маслины и мед,

     Но воле не служат они патриаршей:

     Пал младший, и в ужасе кроется старший.

    

     И многое видит смущенный Адам:

     Он тонет душою в распутстве и неге,

     Он ищет спасенья в надежном ковчеге

     И строится снова, суров и упрям,

     Медлительный пахарь, и воин, и всадник…

    30 Но Бог охраняет его виноградник.

    

     На бурный поток наложил он узду,

     Бессонною мыслью постиг равновесье,

     Как ястреб врезается он в поднебесье,

     У косной земли отнимает руду.

     Покорны и тихи, хранят ему книги

     Напевы поэтов и тайны религий.

    

     И в ночь волхвований на пышные мхи

     К нему для объятий нисходят сильфиды,

     К услугам его, отомщать за обиды —

    40 И звездные духи, и духи стихий,

     И к солнечным скалам из грозной пучины

     Влекут его челн голубые дельфины.

    

     Он любит забавы опасной игры —

     Искать в океанах безвестные страны,

     Ступать безрассудно на волчьи поляны

     И видеть равнину с высокой горы,

     Где с узких тропинок срываются козы

     И душные, красные клонятся розы.

    

     Он любит и скрежет стального резца,

    50 Дробящего глыбистый мрамор для статуй,

     И девственный холод зари розоватой,

     И нежный овал молодого лица, —

     Когда на холсте под ударами кисти

     Ложатся они и светлей, и лучистей.

    

     Устанет и к небу возводит свой взор,

     Слепой и кощунственный взор человека:

     Там, Богом раскинут от века до века,

     Мерцает над ним многозвездный шатер.

     Святыми ночами, спокойный и строгий,

    60 Он клонит колена и грезит о Боге.

    

     Он новые мысли, как светлых гостей,

     Всегда ожидает из розовой дали,

     А с ними, как новые звезды, печали

     Еще неизведанных дум и страстей,

     Провалы в мечтаньях и ужас в искусстве,

     Чтоб сердце болело от тяжких предчувствий.

    

     И кроткая Ева, игрушка богов,

     Когда-то ребенок, когда-то зарница,

     Теперь для него молодая тигрица,

    70 В зловещем мерцаньи ее жемчугов,

     Предвестница бури, и крови, и страсти,

     И радостей злобных, и хмурых несчастий.

    

     Так золото манит и радует взгляд,

     Но в золоте темные силы таятся,

     Они управляют рукой святотатца

     И в братские кубки вливают свой яд,

     Не в силах насытить, смеются и мучат,

     И стонам и крикам неистовым учат.

    

     Он борется с нею. Коварный, как змей,

    80 Ее он опутал сетями соблазна.

     Вот Ева — блудница, лепечет бессвязно,

     Вот Ева — святая, с печалью очей,

     То лунная дева, то дева земная,

     Но вечно и всюду чужая, чужая.

    

     И он, наконец, беспредельно устал,

     Устал и смеяться и плакать без цели;

     Как лебеди, стаи веков пролетели,

     Играли и пели, он их не слыхал;

     Спокойный и строгий, на мраморных скалах,

    90 Он молится Смерти, богине усталых:

    

     «Узнай, Благодатная, волю мою:

     На степи земные, на море земное,

     На скорбное сердце мое заревое

     Пролей смертоносную влагу свою.

     Довольно бороться с безумьем и страхом.

     Рожденный из праха, да буду я прахом!»

    

     И, медленно рея багровым хвостом,

     Помчалась к земле голубая комета.

     И страшно Адаму, и больно от света,

    100 И рвет ему мозг нескончаемый гром.

     Вот огненный смерч перед ним закрутился,

     Он дрогнул и крикнул… и вдруг пробудили

    

     Направо — сверкает и пенится Тигр,

     Налево — зеленые воды Евфрата,

     Долина серебряным блеском объята,

     Тенистые отмели манят для игр,

     И Ева кричит из весеннего сада:

     «Ты спал и проснулся… Я рада, я рада!»

    

    

    

    Чужое небо

    

    

    Ангел-хранитель

    

    Он мне шепчет: «Своевольный,

    Что ты так уныл?

    Иль о жизни прежней, вольной,

    Тайно загрустил?

    

    «Полно! Разве всплески, речи

    Сумрачных морей

    Стоят самой краткой встречи

    С госпожой твоей?

    

    «Так ли с сердца бремя снимет

    Голубой простор,

    Как она, когда поднимет

    На тебя свой взор?

    

    «Ты волен предаться гневу,

    Коль она молчит,

    Но покинуть королеву

    Для вассала — стыд».

    

    Так и ночью молчаливой,

    Днем и поутру

    Он стоит, красноречивый,

    За свою сестру.

    Две розы

    

    Перед воротами Эдема

    Две розы пышно расцвели,

    Но роза — страстности эмблема,

    А страстность — детище земли.

    

    Одна так нежно розовеет,

    Как дева, милым смущена,

    Другая, пурпурная, рдеет,

    Огнем любви обожжена.

    

    А обе на Пороге Знанья…

    Ужель Всевышний так судил

    И тайну страстного сгоранья

    К небесным тайнам приобщил?!

    Девушке

    

    Мне не нравится томность

    Ваших скрещенных рук,

    И спокойная скромность,

    И стыдливый испуг.

    

    Героиня романов Тургенева,

    Вы надменны, нежны и чисты,

    В вас так много безбурно-осеннего

    От аллеи, где кружат листы.

    

    Никогда ничему не поверите,

    Прежде чем не сочтете, не смерите,

    Никогда никуда не пойдете,

    Коль на карте путей не найдете.

    

    И вам чужд тот безумный охотник,

    Что, взойдя на нагую скалу,

    В пьяном счастье, в тоске безотчетной

    Прямо в солнце пускает стрелу.

    На море

    

    Закат. Как змеи, волны гнутся,

    Уже без гневных гребешков,

    Но не бегут они коснуться

    Непобедимых берегов.

    

    И только издали добредший

    Бурун, поверивший во мглу,

    Внесется, буйный сумасшедший,

    На глянцевитую скалу

    

    И лопнет с гиканьем и ревом,

    Подбросив к небу пенный клок…

    Но весел в море бирюзовом

    С латинским парусом челнок;

    

    И загорелый кормчий ловок,

    Дыша волной растущей мглы

    И, от натянутых веревок,

    Бодрящим запахом смолы.

    Сомнение

    

    Вот я один в вечерний тихий час,

    Я буду думать лишь о вас, о вас,

    

    Возьмусь за книгу, но прочту: «она»,

    И вновь душа пьяна и смятена.

    

    Я брошусь на скрипучую кровать,

    Подушка жжет… нет, мне не спать, а ждать.

    

    И крадучись я подойду к окну,

    На дымный луг взгляну и на луну,

    

    Вон там, у клумб, вы мне сказали «да»,

    О это «да» со мною навсегда.

    

    И вдруг сознанье бросит мне в ответ,

    Что вас, покорной, не было и нет,

    

    Что ваше «да», ваш трепет, у сосны

    Ваш поцелуй — лишь бред весны и сны.

    Сон

    

    Утренняя болтовня

    

    Вы сегодня так красивы,

    Что вы видели во сне?

     — Берег, ивы

     При луне. —

    

    А еще? К ночному склону

    Не приходят, не любя.

     — Дездемону

     И себя. —

    

    Вы глядите так несмело:

    Кто там был за купой ив?

     — Был Отелло,

     Он красив. —

    

    Был ли он вас двух достоин?

    Был ли он как лунный свет?

     — Да, он воин

     И поэт.

    

    О какой же пел он ныне

    Неоткрытой красоте?

     — О пустыне

     И мечте.

    

    И вы слушали влюбленно,

    Нежной грусти не тая?

     — Дездемона,

     Но не я. —

    Отрывок

    

    Христос сказал: убогие блаженны,

    Завиден рок слепцов, калек и нищих,

    Я их возьму в надзвездные селенья,

    Я сделаю их рыцарями неба

    И назову славнейшими из славных…

    Пусть! Я приму! Но как же те, другие,

    Чьей мыслью мы теперь живем и дышим,

    Чьи имена звучат нам, как призывы?

    Искупят чем они свое величье,

    Как им заплатит воля равновесья?

    Иль Беатриче стала проституткой,

    Глухонемым — великий Вольфганг Гете

    И Байрон — площадным шутом… о ужас!

    Тот другой

    

    Я жду, исполненный укоров:

    Но не веселую жену

    Для задушевных разговоров

    О том, что было в старину.

    

    И не любовницу: мне скучен

    Прерывный шепот, томный взгляд, —

    И к упоеньям я приучен,

    И к мукам горше во стократ.

    

    Я жду товарища, от Бога

    В веках дарованного мне

    За то, что я томился много

    По вышине и тишине.

    

    И как преступен он, суровый,

    Коль вечность променял на час,

    Принявши дерзко за оковы

    Мечты, связующие нас.

    Вечное

    

    Я в коридоре дней сомкнутых,

    Где даже небо тяжкий гнет,

    Смотрю в века, живу в минутах,

    Но жду Субботы из Суббот;

    

    Конца тревогам и удачам,

    Слепым блужданиям души…

    О день, когда я буду зрячим

    И странно знающим, спеши!

    

    Я душу обрету иную,

    Все, что дразнило, уловя.

    Благословлю я золотую

    Дорогу к солнцу от червя.

    

    И тот, кто шел со мною рядом

    В громах и кроткой тишине, —

    Кто был жесток к моим усладам

    И ясно милостив к вине;

    

    Учил молчать, учил бороться,

    Всей древней мудрости земли, —

    Положит посох, обернется

    И скажет просто: «мы пришли».

    Константинополь

    

    Еще близ порта орали хором

    Матросы, требуя вина,

    А над Стамбулом и над Босфором

    Сверкнула полная луна.

    

    Сегодня ночью на дно залива

    Швырнут неверную жену,

    Жену, что слишком была красива

    И походила на луну.

    

    Она любила свои мечтанья,

    Беседку в чаще камыша,

    Старух гадальщиц, и их гаданья,

    И все, что не любил паша.

    

    Отец печален, но понимает

    И шепчет мужу: «что ж, пора?»

    Но глаз упрямых не поднимает,

    Мечтает младшая сестра:

    

    — Так много, много в глухих заливах

    Лежит любовников других,

    Сплетенных, томных и молчаливых…

    Какое счастье быть средь них!

    Современность

    

    Я закрыл Илиаду и сел у окна,

    На губах трепетало последнее слово,

    Что-то ярко светило — фонарь иль луна,

    И медлительно двигалась тень часового.

    

    Я так часто бросал испытующий взор

    И так много встречал отвечающих взоров,

    Одиссеев во мгле пароходных контор,

    Агамемнонов между трактирных маркеров.

    

    Так, в далекой Сибири, где плачет пурга,

    Застывают в серебряных льдах мастодонты,

    Их глухая тоска там колышет снега,

    Красной кровью — ведь их — зажжены горизонты.

    

    Я печален от книги, томлюсь от луны,

    Может быть, мне совсем и не надо героя,

    Вот идут по аллее, так странно нежны,

    Гимназист с гимназисткой, как Дафнис и Хлоя.

    Сонет

    

    Я верно болен: на сердце туман,

    Мне скучно все, и люди, и рассказы,

    Мне снятся королевские алмазы

    И весь в крови широкий ятаган.

    

    Мне чудится (и это не обман),

    Мой предок был татарин косоглазый,

    Свирепый гунн… я веяньем заразы,

    Через века дошедшей, обуян.

    

    Молчу, томлюсь, и отступают стены —

    Вот океан весь в клочьях белой пены,

    Закатным солнцем залитый гранит,

    

    И город с голубыми куполами,

    С цветущими жасминными садами,

    Мы дрались там… Ах, да! я был убит.

    Однажды вечером

    

    В узких вазах томленье умирающих лилий.

    Запад был меднокрасный. Вечер был голубой.

    О Леконте де Лиле мы с тобой говорили,

    О холодном поэте мы грустили с тобой.

    

    Мы не раз открывали шелковистые томы

    И читали спокойно и шептали: не тот!

    Но тогда нам сверкнули все слова, все истомы,

    Как кочевницы звезды, что восходят раз в год.

    

    Так певучи и странны, в наших душах воскресли

    Рифмы древнего солнца, мир нежданно-большой,

    И сквозь сумрак вечерний запрокинутый в кресле

    Резкий профиль креола с лебединой душой.

    Она

    

    Я знаю женщину: молчанье,

    Усталость горькая от слов,

    Живет в таинственном мерцаньи

    Ее расширенных зрачков.

    

    Ее душа открыта жадно

    Лишь медной музыке стиха,

    Пред жизнью дольней и отрадной

    Высокомерна и глуха.

    

    Неслышный и неторопливый,

    Так странно плавен шаг ее,

    Назвать нельзя ее красивой,

    Но в ней все счастие мое.

    

    Когда я жажду своеволий

    И смел, и горд — я к ней иду

    Учиться мудрой сладкой боли

    В ее истоме и бреду.

    

    Она светла в часы томлений

    И держит молнии в руке,

    И четки сны ее, как тени

    На райском огненном песке.

    Жизнь

    

    С тусклым взором, с мертвым сердцем в море броситься со скалы,

    В час, когда, как знамя, в небе дымно-розовая заря,

    Иль в темнице стать свободным, как свободны одни орлы,

    Иль найти покой нежданный в дымной хижине дикаря!

    Да, я понял. Символ жизни — не поэт, что творит слова,

    И не воин с твердым сердцем, не работник, ведущий плуг,

    — С иронической усмешкой царь-ребенок на шкуре льва,

    Забывающий игрушки между белых усталых рук.

    Из логова змиева

    

    Из логова змиева,

    Из города Киева,

    Я взял не жену, а колдунью.

    А думал забавницу,

    Гадал — своенравницу,

    Веселую птицу-певунью.

    

    Покликаешь — морщится,

    Обнимешь — топорщится,

    А выйдет луна — затомится,

    И смотрит, и стонет,

    Как будто хоронит

    Кого-то, — и хочет топиться.

    

    Твержу ей: крещеному,

    С тобой по-мудреному

    Возиться теперь мне не в пору;

    Снеси-ка истому ты

    В Днепровские омуты,

    На грешную Лысую гору.

    

    Молчит — только ежится,

    И все ей неможется,

    Мне жалко ее, виноватую,

    Как птицу подбитую,

    Березу подрытую

    Над очастью, Богом заклятою.

    Я верил, я думал

    

    Сергею Маковскому

    

    Я верил, я думал, и свет мне блеснул наконец;

    Создав, навсегда уступил меня року Создатель;

    Я продан! Я больше не Божий! Ушел продавец,

    И с явной насмешкой глядит на меня покупатель.

    

    Летящей горою за мною несется Вчера,

    А Завтра меня впереди ожидает, как бездна,

    Иду… но когда-нибудь в Бездну сорвется Гора.

    Я знаю, я знаю, дорога моя бесполезна.

    

    И если я волей себе покоряю людей,

    И если слетает ко мне по ночам вдохновенье,

    И если я ведаю тайны — поэт, чародей,

    Властитель вселенной — тем будет страшнее паденье.

    

    И вот мне приснилось, что сердце мое не болит,

    Оно — колокольчик фарфоровый в желтом Китае

    На пагоде пестрой… висит и приветно звенит,

    В эмалевом небе дразня журавлиные стаи.

    

    А тихая девушка в платье из красных шелков,

    Где золотом вышиты осы, цветы и драконы,

    С поджатыми ножками смотрит без мыслей и снов,

    Внимательно слушая легкие, легкие звоны.

    Ослепительное

    

    Я тело в кресло уроню,

    Я свет руками заслоню

    И буду плакать долго, долго,

    Припоминая вечера,

    Когда не мучило «вчера»

    И не томили цепи долга;

    

    И в море врезавшийся мыс,

    И одинокий кипарис,

    И благосклонного Гуссейна,

    И медленный его рассказ,

    В часы, когда не видит глаз

    Ни кипариса, ни бассейна.

    

    И снова властвует Багдад,

    И снова странствует Синдбад,

    Вступает с демонами в ссору,

    И от египетской земли

    Опять уходят корабли

    В великолепную Бассору.

    

    Купцам и прибыль и почет.

    Но нет; не прибыль их влечет

    В нагих степях, над бездной водной;

    О тайна тайн, о птица Рок,

    Не твой ли дальний островок

    Им был звездою путеводной?

    

    Ты уводила моряков

    В пещеры джинов и волков,

    Хранящих древнюю обиду,

    И на висячие мосты

    Сквозь темно-красные кусты

    На пир к Гаруну-аль-Рашиду.

    

    И я когда-то был твоим,

    Я плыл, покорный пилигрим,

    За жизнью благостной и мирной,

    Чтоб повстречал меня Гуссейн

    В садах, где розы и бассейн,

    На берегу за старой Смирной.

    

    Когда-же… Боже, как чисты

    И как мучительны мечты!

    Ну что же, раньте сердце, раньте, —

    Я тело в кресло уроню,

    Я свет руками заслоню

    И буду плакать о Леванте.

    Родос

    

    Памяти М. А. Кузьминой-Караваевой

    

    На полях опаленных Родоса

    Камни стен и в цвету тополя

    Видит зоркое сердце матроса

    В тихий вечер с кормы корабля.

    

    Там был рыцарский орден: соборы,

    Цитадель, бастионы, мосты,

    И на людях простые уборы,

    Но на них золотые кресты.

    

    Не стремиться ни к славе, ни к счастью,

    Все равны перед взором Отца,

    И не дать покорить самовластью

    Посвященные небу сердца!

    

    Но в долинах старинных поместий,

    Посреди кипарисов и роз,

    Говорить о Небесной Невесте,

    Охраняющей нежный Родос!

    

    Наше бремя — тяжелое бремя:

    Труд зловещий дала нам судьба,

    Чтоб прославить на краткое время,

    Нет, не нас, только наши гроба.

    

    Нам брести в смертоносных равнинах,

    Чтоб узнать, где родилась река,

    На тяжелых и гулких машинах

    Грозовые пронзать облака;

    

    В каждом взгляде тоска без просвета,

    В каждом вздохе томительный крик, —

    Высыхать в глубине кабинета

    Перед пыльными грудами книг.

    

    Мы идем сквозь туманные годы,

    Смутно чувствуя веянье роз,

    У веков, у пространств, у природы,

    Отвоевывать древний Родос.

    

    Но, быть может, подумают внуки,

    Как орлята тоскуя в гнезде:

    «Где теперь эти крепкие руки,

    Эти Души горящие — где?»

    Паломник

    

    Ахмет-Оглы берет свою клюку

    И покидает город многолюдный.

    Вот он идет по рыхлому песку,

    Его движенья медленны и трудны.

    — Ахмет, Ахмет, тебе-ли, старику,

    Пускаться в путь неведомый и чудный?

    Твое добро враги возьмут сполна,

    Тебе изменит глупая жена. —

    

    «Я этой ночью слышал зов Аллаха,

    Аллах сказал мне: — Встань, Ахмет-Оглы,

    Забудь про все, иди, не зная страха,

    Иди, провозглашая мне хвалы;

    Где рыжий вихрь вздымает горы праха,

    Где носятся хохлатые орлы,

    Где лошадь ржет над трупом бедуина,

    Туда иди: там Мекка, там Медина» —

    

    — Ахмет-Оглы, ты лжешь! Один пророк

    Внимал Аллаху, бледный, вдохновенный,

    Послом от мира горя и тревог

    Он улетал к обители нетленной,

    Но он был юн, прекрасен и высок,

    И конь его был конь благословенный,

    А ты… мы не слыхали о после

    Плешивом, на задерганном осле. —

    

    Не слушает, упрям старик суровый,

    Идет, кряхтит, и злость в его смешке,

    На нем халат изодранный, а новый,

    Лиловый, шитый золотом, в мешке;

    Подмышкой посох кованый, дубовый,

    Удобный даже старческой руке,

    Чалма лежит как требуют шииты,

    И десять лир в сандалии зашиты.

    

    Вчера шакалы выли под горой,

    И чья-то тень текла неуловимо,

    Сегодня усмехались меж собой

    Три оборванца, проходивших мимо.

    Но ни шайтан, ни вор, ни зверь лесной

    Смиренного не тронут пилигрима,

    И в ночь его, должно быть от луны,

    Слетают удивительные сны.

    

    И каждый вечер кажется, что вскоре

    Окончится терновник и волчцы,

    Как в золотом Багдаде, как в Бассоре


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ]

/ Полные произведения / Гумилев Н.С. / Стихотворения


Смотрите также по произведению "Стихотворения":


2003-2019 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis