Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Гумилев Н.С. / Стихотворения

Стихотворения [5/10]

  Скачать полное произведение

    Поднимутся узорные дворцы,

    И Красное пылающее Море

    Пред ним свои расстелет багрецы,

    Волшебство синих и зеленых мелей…

    И так идет неделя за неделей.

    

    Он очень стар, Ахмет, а путь суров,

    Пронзительны полночные туманы,

    Он скоро упадет без сил и слов,

    Закутавшись, дрожа, в халат свой рваный,

    В одном из тех восточных городов,

    Где вечерами шепчутся платаны,

    Пока чернобородый муэдзин

    Поет стихи про гурию долин.

    

    Он упадет, но дух его бессонный

    Аллах недаром дивно окрылил,

    Его, как мальчик страстный и влюбленный,

    В свои объятья примет Азраил

    И поведет тропою, разрешенной

    Для демонов, пророков и светил.

    Все, что свершить возможно человеку,

    Он совершил — и он увидит Мекку.

    Жестокой

    

    «Пленительная, злая, неужели

    Для вас смешно святое слово: друг?

    Вам хочется на вашем лунном теле

    Следить касанья только женских рук,

    

    «Прикосновенья губ стыдливо-страстных

    И взгляды глаз не требующих, да?

    Ужели до сих пор в мечтах неясных

    Вас детский смех не мучил никогда?

    

    «Любовь мужчины — пламень Прометея

    И требует и, требуя, дарит,

    Пред ней душа, волнуясь и слабея,

    Как красный куст горит и говорит.

    

    «Я вас люблю, забудьте сны!» — В молчаньи

    Она, чуть дрогнув, веки подняла,

    И я услышал звонких лир бряцанье

    И громовые клекоты орла.

    

    Орел Сафо у белого утеса

    Торжественно парил, и красота

    Безтенных виноградников Лесбоса

    Замкнула богохульные уста.

    Любовь

    

    Надменный, как юноша, лирик

    Вошел, не стучася, в мой дом

    И просто заметил, что в мире

    Я должен грустить лишь о нем.

    

    С капризной ужимкой захлопнул

    Открытую книгу мою,

    Туфлей лакированной топнул,

    Едва проронив: не люблю.

    

    Как смел он так пахнуть духами!

    Так дерзко перстнями играть!

    Как смел он засыпать цветами

    Мой письменный стол и кровать!

    

    Я из дому вышел со злостью,

    Но он увязался за мной,

    Стучит изумительной тростью

    По звонким камням мостовой.

    

    И стал я с тех пор сумасшедшим.

    Не смею вернуться в свой дом

    И все говорю о пришедшем

    Бесстыдным его языком.

    Баллада

    

    Влюбленные, чья грусть, как облака,

    И неясные задумчивые лэди,

    Какой дорогой вас ведет тоска,

    К какой еще неслыханной победе

    Над чарой вам назначенных наследий?

    Где вашей вечной грусти и слезам

    Целительный предложится бальзам?

    Где сердце запылает, не сгорая?

    В какой пустыне явится глазам,

    Блеснет сиянье розового рая?

    

    Вот я нашел, и песнь моя легка,

    Как память о давно прошедшем бреде,

    Могучая взяла меня рука,

    Уже слетел к дрожащей Андромеде

    Персей в кольчуге из горящей меди.

    Пускай вдали пылает лживый храм,

    Где я теням молился и словам,

    Привет тебе, о родина святая!

    Влюбленные, пытайте рок, и вам

    Блеснет сиянье розового рая.

    

    В моей стране спокойная река,

    В полях и рощах много сладкой снеди,

    Там аист ловит змей у тростника,

    И в полдень, пьяны запахом камеди,

    Кувыркаются рыжие медведи.

    И в юном мире юноша Адам,

    Я улыбаюсь птицам и плодам,

    И знаю я, что вечером, играя,

    Пройдет Христос-младенец по водам,

    Блеснет сиянье розового рая.

    

    Посылка

    

    Тебе, подруга, эту песнь отдам,

    Я веровал всегда твоим стопам,

    Когда вела ты, нежа и карая,

    Ты знала все, ты знала, что и нам

    Блеснет сиянье розового рая.

    Укротитель зверей

    

    … Как мой китайский зонтик красен,

    Натерты мелом башмачки.

     Анна Ахматова.

    

    Снова заученно-смелой походкой

    Я приближаюсь к заветным дверям,

    Звери меня дожидаются там,

    Пестрые звери за крепкой решеткой.

    

    Будут рычать и пугаться бича,

    Будут сегодня еще вероломней

    Или покорней… не все ли равно мне,

    Если я молод и кровь горяча?

    

    Только… я вижу все чаще и чаще

    (Вижу и знаю, что это лишь бред)

    Странного зверя, которого нет,

    Он — золотой, шестикрылый, молчащий.

    

    Долго и зорко следит он за мной

    И за движеньями всеми моими,

    Он никогда не играет с другими

    И никогда не придет за едой.

    

    Если мне смерть суждена на арене,

    Смерть укротителя, знаю теперь,

    Этот, незримый для публики, зверь

    Первым мои перекусит колени.

    

    Фанни, завял вами данный цветок,

    Вы ж, как всегда, веселы на канату,

    Зверь мой, он дремлет у вашей кровати,

    Смотрит в глаза вам, как преданный дог.

    Отравленный

    

    «Ты совсем, ты совсем снеговая,

    Как ты странно и страшно бледна!

    Почему ты дрожишь, подавая

    Мне стакан золотого вина?»

    

    Отвернулась печальной и гибкой…

    Что я знаю, то знаю давно,

    Но я выпью и выпью с улыбкой

    Все налитое ею вино.

    

    А потом, когда свечи потушат,

    И кошмары придут на постель,

    Те кошмары, что медленно душат,

    Я смертельный почувствую хмель…

    

    И приду к ней, скажу: »дорогая,

    Видел я удивительный сон,

    Ах, мне снилась равнина без края

    И совсем золотой небосклон.

    

    «Знай, я больше не буду жестоким,

    Будь счастливой, с кем хочешь, хоть с ним,

    Я уеду, далеким, далеким,

    Я не буду печальным и злым.

    

    «Мне из рая, прохладного рая,

    Видны белые отсветы дня…

    И мне сладко — не плачь, дорогая, —

    Знать, что ты отравила меня».

    У камина

    

    Наплывала тень… Догорал камин,

    Руки на груди, он стоял один,

    

    Неподвижный взор устремляя вдаль,

    Горько говоря про свою печаль:

    

    «Я пробрался вглубь неизвестных стран,

    Восемьдесят дней шел мой караван;

    

    «Цепи грозных гор, лес, а иногда

    Странные вдали чьи-то города,

    

    «И не раз из них в тишине ночной

    В лагерь долетал непонятный вой.

    

    «Мы рубили лес, мы копали рвы,

    Вечерами к нам подходили львы.

    

    «Но трусливых душ не было меж нас,

    Мы стреляли в них, целясь между глаз.

    

    «Древний я отрыл храм из под песка,

    Именем моим названа река,

    

    «И в стране озер пять больших племен

    Слушались меня, чтили мой закон.

    

    «Но теперь я слаб, как во власти сна,

    И больна душа, тягостно больна;

    

    «Я узнал, узнал, что такое страх,

    Погребенный здесь в четырех стенах;

    

    «Даже блеск ружья, даже плеск волны

    Эту цепь порвать ныне не вольны…»

    

    И, тая в глазах злое торжество,

    Женщина в углу слушала его.

    Маргарита

    

    Валентин говорит о сестре в кабаке,

    Выхваляет ее ум и лицо,

    А у Маргариты на левой руке

    Появилось дорогое кольцо.

    

    А у Маргариты спрятан ларец

    Под окном в зеленом плюще,

    Ей приносит так много серег и колец

    Злой насмешник в красном плаще.

    

    Хоть высоко окно в Маргаритин приют,

    У насмешника лестница есть.

    Пусть звонко на улицах студенты поют,

    Прославляя Маргаритину честь,

    

    Слишком ярки рубины и томен апрель,

    Чтоб забыть обо всем, не знать ничего…

    Марта гладит любовно полный кошель,

    Только… серой несет от него.

    

    Валентин, Валентин, позабудь свой позор,

    Ах, чего не бывает в летнюю ночь!

    Уж на что Риголетто был горбат и хитер,

    И над тем насмеялась родная дочь.

    

    Грозно Фауста в бой ты зовешь, но вотще!

    Его нет… Его выдумал девичий стыд;

    Лишь насмешника в красном и дырявом плаще

    Ты найдешь… и ты будешь убит.

    Оборванец

    

    Я пойду по гулким шпалам,

    Думать и следить

    В небе желтом, в небе алом

    Рельс бегущих нить.

    

    В залы пасмурные станций

    Забреду, дрожа,

    Коль не сгонят оборванца

    С криком сторожа.

    

    А потом мечтой упрямой

    Вспомню в сотый раз

    Быстрый взгляд красивой дамы,

    Севшей в первый класс.

    

    Что ей, гордой и далекой,

    Вся моя любовь?

    Но такой голубоокой

    Мне не видеть вновь!

    

    Расскажу я тайну другу,

    Подтруню над ним,

    В теплый час, когда по лугу

    Вечер стелет дым.

    

    И с улыбкой безобразной

    Он ответит: «Ишь!

    Начитался дряни разной,

    Вот и говоришь».

    Туркестанские генералы

    

    Под смутный говор, стройный гам,

    Сквозь мерное сверканье балов,

    Так странно видеть по стенам

    Высоких старых генералов.

    

    Приветный голос, ясный взгляд,

    Бровей седеющих изгибы

    Нам ничего не говорят

    О том, о чем сказать могли бы.

    

    И кажется, что в вихре дней,

    Среди сановников и денди,

    Они забыли о своей

    Благоухающей легенде.

    

    Они забыли дни тоски,

    Ночные возгласы: «к оружью»,

    Унылые солончаки

    И поступь мерную верблюжью;

    

    Поля неведомой земли,

    И гибель роты несчастливой,

    И Уч-Кудук, и Киндерли,

    И русский флаг над белой Хивой.

    

    Забыли? — Нет! Ведь каждый час

    Каким-то случаем прилежным

    Туманит блеск спокойных глаз,

    Напоминает им о прежнем.

    

    — «Что с вами?» — «Так, нога болит».

    — «Подагра?» — «Нет, сквозная рана». —

    И сразу сердце защемит

    Тоска по солнцу Туркестана.

    

    И мне сказали, что никто

    Из этих старых ветеранов,

    Средь копий Греза и Ватто,

    Средь мягких кресел и диванов,

    

    Не скроет ветхую кровать,

    Ему служившую в походах,

    Чтоб вечно сердце волновать

    Воспоминаньем о невзгодах.

    Военная

    

    Носороги топчут наше дурро,

    Обезьяны обрывают смоквы,

    Хуже обезьян и носорогов

    Белые бродяги итальянцы.

    

    Первый флаг забился над Харраром,

    Это город раса Маконена,

    Вслед за ним проснулся древний Аксум

    И в Тигрэ заухали гиены.

    

    По лесам, горам и плоскогорьям

    Бегают свирепые убийцы,

    Вы, перерывающие горло,

    Свежей крови вы напьетесь нынче.

    

    От куста к кусту переползайте,

    Как ползут к своей добыче змеи,

    Прыгайте стремительно с утесов —

    Вас прыжкам учили леопарды.

    

    Кто добудет в битве больше ружей,

    Кто зарежет больше итальянцев,

    Люди назовут того ашкером

    Самой белой лошади негуса.

    Пять быков

    

    Я служил пять лет у богача,

    Я стерег в полях его коней,

    И за то мне подарил богач

    Пять быков, приученных к ярму.

    

    Одного из них зарезал лев,

    Я нашел в траве его следы,

    Надо лучше охранять крааль,

    Надо на ночь зажигать костер.

    

    А второй взбесился и бежал,

    Звонкою ужаленный осой,

    Я блуждал по зарослям пять дней,

    Но нигде не мог его найти.

    

    Двум другим подсыпал мой сосед

    В пойло ядовитой белены,

    И они валялись на земле

    С высунутым синим языком.

    

    Заколол последнего я сам,

    Чтобы было, чем попировать

    В час, когда пылал соседский дом

    И вопил в нем связанный сосед.

    Невольничья

    

    По утрам просыпаются птицы,

    Выбегают в поле газели,

    И выходит из шатра европеец,

    Размахивая длинным бичом.

    

    Он садится под тенью пальмы,

    Обвернув лицо зеленой вуалью,

    Ставит рядом с собой бутылку виски

    И хлещет ленящихся рабов.

    

    Мы должны чистить его вещи,

    Мы должны стеречь его мулов,

    А вечером есть солонину,

    Которая испортилась днем.

    

    Слава нашему хозяину европейцу,

    У него такие дальнобойные ружья,

    У него такая острая сабля

    И так больно хлещущий бич!

    

    Слава нашему хозяину европейцу,

    Он храбр, но он не догадлив,

    У него такое нежное тело,

    Его сладко будет пронзить ножом!

    Занзибарские девушки

    

    Раз услышал бедный абиссинец,

    Что далеко, на севере, в Каире

    Занзибарские девушки пляшут

    И любовь продают за деньги.

    

    А ему давно надоели

    Жирные женщины Габеша,

    Хитрые и злые сомалийки

    И грязные поденщицы Каффы.

    

    И отправился бедный абиссинец

    На своем единственном муле

    Через горы, леса и степи

    Далеко, далеко на север.

    

    На него нападали воры,

    Он убил четверых и скрылся,

    А в густых лесах Сенаара

    Слон-отшельник растоптал его мула.

    

    Двадцать раз обновлялся месяц,

    Пока он дошел до Каира

    И вспомнил, что у него нет денег,

    И пошел назад той же дорогой.

    На берегу моря

    

    Уронила луна из ручек

    — Так рассеянна до сих пор —

    Веер самых розовых тучек

    На морской голубой ковер.

    

    Наклонилась… достать мечтает

    Серебристой тонкой рукой,

    Но напрасно! Он уплывает,

    Уносимый быстрой волной.

    

    Я б достать его взялся… смело,

    Луна, я б прыгнул в поток,

    Если б ты спуститься хотела

    Иль подняться к тебе я мог.

    Искусство

    

    Созданье тем прекрасней,

    Чем взятый материал

     Бесстрастней —

    Стих, мрамор иль металл.

    

    О светлая подруга,

    Стеснения гони,

     Но туго

    Котурны затяни.

    

    Прочь легкие приемы,

    Башмак по всем ногам,

     Знакомый

    И нищим, и богам.

    

    Скульптор, не мни покорной

    И вялой глины ком,

     Упорно

    Мечтая о другом.

    

    С паросским иль каррарским

    Борись обломком ты,

     Как с царским

    Жилищем красоты.

    

    Прекрасная темница!

    Сквозь бронзу Сиракуз

     Глядится

    Надменный облик муз.

    

    Рукою нежной брата

    Очерчивай уклон

     Агата —

    И выйдет Аполлон.

    

    Художник! Акварели

    Тебе не будет жаль!

     В купели

    Расплавь свою эмаль.

    

    Твори сирен зеленых

    С усмешкой на губах,

     Склоненных

    Чудовищ на гербах.

    

    В трехъярусном сиянья

    Мадонну и Христа,

     Пыланье

    Латинского креста.

    

    Все прах. — Одно, ликуя,

    Искусство не умрет.

     Статуя

    Переживет народ.

    

    И на простой медали,

    Открытой средь камней,

     Видали

    Неведомых царей.

    

    И сами боги тленны,

    Но стих не кончит петь,

     Надменный,

    Властительней, чем медь.

    

    Чеканить, гнуть, бороться, —

    И зыбкий сон мечты

     Вольется

    В бессмертные черты.

    Анакреонтическая песенка

    

    Ты хочешь чтоб была я смелой?

    Так не пугай, поэт, тогда

    Моей любви, голубки белой

    На небе розовом стыда.

    

    Идет голубка по аллее

    И в каждом чудится ей враг,

    Моя любовь еще нежнее,

    Бежит, коль к ней направить шаг.

    

    Немой, как статуя Гермеса,

    Остановись, и вздрогнет бук, —

    Смотри, к тебе из чащи леса

    Уже летит крылатый друг.

    

    И ты почувствуешь дыханье

    Какой-то ласковой волны

    И легких, легких крыл дрожанье

    В сверканьи сладком белизны.

    

    И на плечо твое голубка

    Слетит, уже приручена,

    Чтобы из розового кубка

    Вкусил ты сладкого вина.

    Рондолла

    

    Ребенок с видом герцогини,

    Голубка сокола страшней, —

    Меня не любишь ты, но ныне

    Я буду у твоих дверей.

    

    И там стоять я буду, струны

    Щипля и в дерево стуча,

    Пока внезапно лоб твой юный

    Не озарит в окне свеча.

    

    Я запрещу другим гитарам

    Поблизости меня звенеть.

    Твой переулок — мне: недаром

    Я говорю другим: «не сметь».

    

    И я отрежу оба уха

    Нахалу, если только он

    Куплет свой звонко или глухо

    Придет запеть под твой балкон.

    

    Мой нож шевелится как пьяный.

    Ну что ж? Кто любит красный цвет?

    Кто хочет краски на кафтаны,

    Гранатов алых для манжет?

    

    Ах, крови в жилах слишком скучно,

    Не вечно ж ей томиться там,

    А ночь темна, а ночь беззвучна:

    Спешите, трусы, по домам.

    

    Вперед, задиры! Вы без страха,

    И нет для вас запретных мест,

    На ваших лбах моя наваха

    Запечатлеет рваный крест.

    

    Пускай идут, один иль десять,

    Рыча, как бешеные псы, —

    Я в честь твою хочу повесить

    Себе на пояс их носы.

    

    И чрез канаву, что обычно

    Марает шелк чулок твоих,

    Я мост устрою — и отличный

    Из тел красавцев молодых.

    

    Ах, если саван мне обещан

    Из двух простынь твоих, — войну

    Я подниму средь адских трещин,

    Я нападу на Сатану.

    

    Глухая дверь, окно слепое,

    Ты можешь слышать голос мой:

    Так бык пронзенный, землю роя,

    Ревет, а вкруг собачий вой.

    

    О, хоть бы гвоздь был в этой дверце,

    Чтоб муки прекратить мои…

    К чему мне жить, скрывая в сердце

    Томленье злобы и любви?

    Гиппопотам

    

    Гиппопотам с огромным брюхом

    Живет в Яванских тростниках,

    Где в каждой яме стонут глухо

    Чудовища, как в страшных снах.

    

    Свистит боа, скользя над кручей,

    Тигр угрожающе рычит,

    И буйвол фыркает могучий,

    А он пасется или спит.

    

    Ни стрел, ни острых ассагаев, —

    Он не боится ничего,

    И пули меткие сипаев

    Скользят по панцырю его.

    

    И я в родне гиппопотама:

    Одет в броню моих святынь,

    Иду торжественно и прямо

    Без страха посреди пустынь.

    Блудный сын

    

     1.

    

     Нет дома подобного этому дому!

     В нем книги и ладан, цветы и молитвы!

     Но, видишь, отец, я томлюсь по иному,

     Пусть в мире есть слезы, но в мире есть битвы.

    

     На то ли, отец, я родился и вырос,

     Красивый, могучий и полный здоровья,

     Чтоб счастье побед заменил мне твой клирос

    8 И гул изумленной толпы — славословья.

    

     Я больше не мальчик, не верю обманам,

     Надменность и кротость — два взмаха кадила,

     И Петр не унизится пред Иоанном,

     И лев перед агнцем, как в сне Даниила.

    

     Позволь, да твое приумножу богатство,

     Ты плачешь над грешным, а я негодую,

     Мечом укреплю я свободу и братство,

    16 Свирепых огнем научу поцелую.

    

     Весь мир для меня открывается внове,

     И я буду князем во имя Господне…

     О счастье! О пенье бунтующей крови!

     Отец, отпусти меня… завтра… сегодня!..

    

     2.

    

     Как розов за портиком край небосклона!

     Как веселы в пламенном Тибре галеры!

     Пускай приведут мне танцовщиц Сидона

    24 И Тира, и Смирны… во имя Венеры.

    

     Цветов и вина, дорогих благовоний…

     Я праздную день мой в веселой столице!

     Но где же друзья мои, Цинна, Петроний?..

     А вот они, вот они, salve amice.

    

     Идите скорей, ваше ложе готово,

     И розы прекрасны, как женские щеки;

     Вы помните верно отцовское слово,

    32 Я послан сюда был исправить пороки…

    

     Но в мире, которым владеет превратность,

     Постигнув философов римских науку,

     Я вижу один лишь порок — неопрятность,

     Одну добродетель — изящную скуку.

    

     Петроний, ты морщишься? Будь я повешен,

     Коль ты недоволен моим сиракузским!

     Ты, Цинна, смеешься? Не правда ль, потешен

    40 Тот раб косоглазый и с черепом узким?

    

     3.

    

     Я падаль сволок к тростникам отдаленным

     И пойло для мулов поставил в их стойла;

     Хозяин, я голоден, будь благосклонным,

     Позволь, мне так хочется этого пойла.

    

     За ригой есть куча лежалого сена,

     Быки не едят его, лошади тоже:

     Хозяин, твои я целую колена,

    48 Позволь из него приготовить мне ложе.

    

     Усталость — работнику помощь плохая,

     И слепнут глаза от соленого пота,

     О, день, только день провести, отдыхая…

     Хозяин, не бей! Укажи, где работа.

    

     Ах, в рощах отца моего апельсины,

     Как красное золото, полднем бездонным,

     Их рвут, их бросают в большие корзины

    56 Красивые девушки с пеньем влюбленным.

    

     И с думой о сыне там бодрствует ночи

     Старик величавый с седой бородою,

     Он грустен… пойду и скажу ему: «Отче,

     Я грешен пред Господом и пред тобою».

    

     4.

    

     И в горечи сердце находит усладу:

     Вот сад, но к нему подойти я не смею,

     Я помню… мне было три года… по саду

    64 Я взапуски бегал с лисицей моею.

    

     Я вырос! Мой опыт мне дорого стоит,

     Томили предчувствия, грызла потеря…

     Но целое море печали не смоет

     Из памяти этого первого зверя.

    

     За садом возносятся гордые своды,

     Вот дом — это дедов моих пепелище,

     Он, кажется, вырос за долгие годы,

    72 Пока я блуждал, то распутник, то нищий.

    

     Там празднество: звонку грохочет посуда,

     Дымятся тельцы и румянится тесто,

     Сестра моя вышла, с ней девушка-чудо,

     Вся в белом и с розами, словно невеста.

    

     За ними отец… Что скажу, что отвечу,

     Иль снова блуждать мне без мысли и цели?

     Узнал… догадался… идет мне навстречу…

    80 И праздник, и эта невеста… не мне ли?!

    Открытие Америки

    

     ПЕСНЬ ПЕРВАЯ

    

     Свежим ветром снова сердце пьяно,

     Тайный голос шепчет: «все покинь!» —

     Перед дверью над кустом бурьяна

     Небосклон безоблачен и синь,

     В каждой луже запах океана,

     В каждом камне веянье пустынь.

    

     Мы с тобою, Муза, быстроноги,

     Любим ивы вдоль степной дороги,

     Мерный скрип колес и вдалеке

     Белый парус на большой реке.

     Этот мир, такой святой и строгий,

    12 Что нет места в нем пустой тоске.

    

     Ах, в одном божественном движеньи,

     Косным, нам дано преображенье,

     В нем и мы — не только отраженье,

     В нем живым становится, кто жил…

     О пути земные, сетью жил,

     Розой вен вас Бог расположил!

    

     И струится, и поет по венам

     Радостно бушующая кровь;

     Нет конца обетам и изменам,

     Нет конца веселым переменам,

     И отсталых подгоняют вновь

    24 Плетью боли Голод и Любовь.

    

     Дикий зверь бежит из пущей в пущи,

     Краб ползет на берег при луне,

     И блуждает ястреб в вышине, —

     Голодом и Страстью всемогущей

     Все больны, — летящий и бегущий,

     Плавающий в черной глубине.

    

     Веселы, нежданны и кровавы

     Радости, печали и забавы

     Дикой и пленительной земли;

     Но всего прекрасней жажда славы,

     Для нее родятся короли,

    36 В океанах ходят корабли.

    

     Что же, Муза, нам с тобою мало,

     Хоть нежны мы, быть всегда вдвоем!

     Скорбь о высшем в голосе твоем:

     Хочешь, мы с тобою уплывем

     В страны нарда, золота, коралла

     В первой каравелле Адмирала?

    

     Видишь? город… веянье знамен…

     Светит солнце, яркое, как в детстве,

     С колоколен раздается звон,

     Провозвестник радости, не бедствий,

     И над портом, словно тяжкий стон,

    48 Слышен гул восторга и приветствий.

    

     Где ж Колумб? Прохожий, укажи!

     — «В келье разбирает чертежи

     С нашим старым приором Хуаном.

     В этих прежних картах столько лжи,

     А шутить не должно с океаном

     Даже самым смелым капитанам».

    

     Сыплется в узорное окно

     Золото и пурпур повечерий,

     Словно в зачарованной пещере,

     Сон и явь сливаются в одно,

     Время тихо, как веретено

    60 Феи-сказки дедовских поверий.

    

     В дорогой кольчуге Христофор,

     Старый приор в праздничном убранстве,

     А за ними поднимает взор

     Та, чей дух — крылатый метеор,

     Та, чей мир в святом непостоянстве,

     Чье названье Муза Дальних Странствий.

    

     Странны и горды обрывки фраз:

     «Путь на юг? Там был уже Диас!»…

     — Да, но кто слыхал его рассказ?.. —

     «… У страны Великого Могола

     Острова»… — Но где же? Море голо.

    72 Путь на юг… — «Сеньор! А Марко Поло?»

    

     Вот взвился над старой башней флаг,

     Постучали в дверь — условный знак, —

     Но друзья не слышат. В жарком споре —

     Что для них отлив, растущий в море!..

     Столько не разобрано бумаг,

     Столько не досказано историй!

    

     Лишь когда в сады спустилась мгла,

     Стало тихо и прохладно стало,

     Муза тайный долг свой угадала,

     Подошла и властно адмирала,

     Как ребенка, к славе увела

    84 От его рабочего стола.

    

     ПЕСНЬ ВТОРАЯ

    

     Двадцать дней как плыли каравеллы,

     Встречных волн проламывая грудь;

     Двадцать дней как компасные стрелы

     Вместо карт указывали путь,

     И как самый бодрый, самый смелый

     Без тревожных снов не мог заснуть.

    

     И никто на корабле, бегущем

     К дивным странам, заповедным кущам,

     Не дерзал подумать о грядущем;

     В мыслях было пусто и темно;

     Хмуро измеряли лотом дно,

    96 Парусов — чинили полотно.

    

     Астрологи в вечер их отплытья

     Высчитали звездные событья,

     Их слова гласили: «все обман».

     Ветер слева вспенил океан,

     И пугали ужасом наитья

     Темные пророчества гитан.

    

     И напрасно с кафедры прелаты

     Столько обещали им наград,

     Обещали рыцарские латы,

     Царства обещали вместо платы,

     И про золотой индийский сад

    108 Столько станц гремело и баллад…

    

     Все прошло как сон! А в настоящем —

     Смутное предчувствие беды,

     Вместо славы — тяжкие труды

     И под вечер — призраком горящим,

     Злобно ждущим и жестоко мстящим —

     Солнце в бездне огненной воды.

    

     Хозе помешался и сначала

     С топором пошел на адмирала,

     А потом забился в дальний трюм

     И рыдал… Команда не внимала,

     И несчастный помутневший ум

    120 Был один во власти страшных дум.

    

     По ночам садились на канаты

     И шептались — а хотелось выть:

     «Если долго вслед за солнцем плыть,

     То беды кровавой не избыть:

     Солнце в бездне моется проклятой,

     Солнцу ненавистен соглядатай!»

    

     Но Колумб забыл бунтовщиков,

     Он молчит о лени их и пьянстве,

     Целый день на мостике готов,

     Как влюбленный, грезить о пространстве,

     В шуме волн он слышит сладкий зов,

    132 Уверенья Музы Дальних Странствий.

    

     И пред ним смирялись моряки:

     Так над кручей злобные быки

     Топчутся, их гонит пастырь горный,

     В их «сердцах отчаянье тоски,

     В их мозгу гнездится ужас черный,

     Взор свиреп… и все ж они покорны!

    

     Но не в город, и не под копье

     Смуглым и жестоким пикадорам,

     Адмирал холодным гонит взором

     Стадо оробелое свое,

     А туда, в иное бытие,

    144 К новым, лучшим травам и озерам.

    

     Если светел мудрый астролог,

     Увидав безвестную комету;

     Если, новый отыскав цветок,

     Мальчик под собой не чует ног;

     Если выше счастья нет поэту,

     Чем придать нежданный блеск сонету;

    

     Если как подарок нам дана

     Мыслей неоткрытых глубина,

     Своего не знающая дна,

     Старше солнц и вечно молодая…

     Если смертный видит отсвет рая,

    156 Только неустанно открывая:

    

     — То Колумб светлее, чем жених

     На пороге радостей ночных,

     Чудо он духовным видит оком,

     Целый мир, неведомый пророкам,

     Что залег в пучинах голубых,

     Там, где запад сходится с востоком.

    

     Эти воды Богом прокляты!

     Этим страшным рифам нет названья!

     Но навстречу жадного мечтанья

     Уж плывут, плывут, как обещанья,

     В море ветви, травы и цветы,

    168 В небе птицы странной красоты.

    

     ПЕСНЬ ТРЕТЬЯ

    

     — «Берег, берег!..» И чинивший знамя

     Замер, прикусив зубами нить,

     А державший голову руками

     Сразу не посмел их опустить.

     Вольный ветер веял парусами,

     Каравеллы продолжали плыть.

    

     Кто он был, тот первый, светлоокий,

     Что, завидев с палубы высокой

     В диком море остров одинокий,

     Закричал, как коршуны кричат?

     Старый кормщик, рыцарь иль пират,

    180 Ныне он Колумбу — младший брат!

    

     Что один исчислил по таблицам,

     Чертежам и выцветшим страницам,

     Ночью угадал по вещим снам, —

     То увидел в яркий полдень сам

     Тот, другой, подобный зорким птицам,

     Только птицам, Муза, им и нам.

    

     Словно дети прыгают матросы,

     Я так счастлив… нет, я не могу…

     Вон журавль смешной и длинноносый

     Полетел на белые утесы,

     В синем небе описав дугу.

    192 Вот и берег… мы на берегу.

    

     Престарелый, в полном облаченьи,

     Патер совершил богослуженье,

     Он молил: — «О Боже, не покинь

     Грешных нас«… — кругом звучало пенье,

     Медленная, медная латынь

     Породнилась с шумами пустынь.

    

     И казалось, эти же поляны

     Нам не раз мерещились в бреду…

     Так же на змеистые лианы

     С криками взбегали обезьяны;

     Цвел волчец; как грешники в аду,

    204 Звонко верещали какаду…

    

     Так же сладко лился в наши груди

     Аромат невиданных цветов,

     Каждый шаг был так же странно нов,

     Те же выходили из кустов,

     Улыбаясь и крича о чуде,

     Красные, как медь, нагие люди.

    

     Ах! не грезил с нами лишь один,

     Лишь один хранил в душе тревогу,»

     Хоть сперва, склонясь, как паладин

     Набожный, и он молился Богу,

     Хоть теперь целует прах долин,

    216 Стебли трав и пыльную дорогу.

    

     Как у всех матросов, грудь нага,

     В левом ухе медная серьга

     И на смуглой шее нить коралла,

     Но уста (их тайна так строга),

     Взор, где мысль гореть не перестала,

     Выдали нам, Муза, адмирала.

    

     Он печален, этот человек,

     По морю прошедший, как по суше,

     Словно шашки, двигающий души

     От родных селений, мирных нег

     К диким устьям безымянных рек…

    228 Что он шепчет!.. Муза, слушай, слушай!

    

     — «Мой высокий подвиг я свершил,

     Но томится дух, как в темном склепе.

     О Великий Боже, Боже Сил,

     Если я награду заслужил,

     Вместо славы и великолепий,

     Дай позор мне, Вышний, дай мне цепи!

    

     — «Крепкий мех так горд своим вином,

     Но когда вина не стало в нем,

     Пусть хозяин бросит жалкий ком!

     Раковина я, но без жемчужин,

     Я поток, который был запружен, —

    240 Спущенный, теперь уже не нужен». —

    

     Да! Пробудит в черни площадной

     Только смех бессмысленно тупой,

     Злость в монахах, ненависть в дворянстве

     Гений, обвиненный в шарлатанстве!

     Как любовник, для игры иной

     Он покинут Музой Дальних странствий…

    

     Я молчал, закрыв глаза плащем.

     Как струна, натянутая туго,

     Сердце билось быстро и упруго,

     Как сквозь сон я слышал, что подруга

     Мне шепнула: «Не скорби о том,

    252 Кто Колумбом назван… Отойдем!»

    

    

    

    

    Колчан

    

    

    Памяти Анненского

    

    К таким нежданным и певучим бредням

     Зовя с собой умы людей,

    Был Иннокентий Анненский последним

     Из царскосельских лебедей.

    

    Я помню дни: я, робкий, торопливый,

     Входил в высокий кабинет,

    Где ждал меня спокойный и учтивый,

     Слегка седеющий поэт.

    

    Десяток фраз, пленительных и странных,

     Как бы случайно уроня,

    Он вбрасывал в пространства безымянных

     Мечтаний — слабого меня.

    

    О, в сумрак отступающие вещи

     И еле слышные духи,

    И этот голос, нежный и зловещий,

     Уже читающий стихи!

    

    В них плакала какая-то обида,

     Звенела медь и шла гроза,

    А там, над шкафом, профиль Эврипида

     Cлепил горящие глаза.

    

    …Скамью я знаю в парке; мне сказали,

     Что он любил сидеть на ней,

    Задумчиво смотря, как сини дали

     В червонном золоте аллей.

    

    Там вечером и страшно и красиво,

     В тумане светит мрамор плит,

    И женщина, как серна боязлива,

     Во тьме к прохожему спешит.

    

    Она глядит, она поет и плачет,

     И снова плачет и поет,

    Не понимая, что все это значит,

     Но только чувствуя — не тот.

    

    Журчит вода, протачивая шлюзы,

     Сырой травою пахнет мгла,

    И жалок голос одинокой музы,

     Последней — Царского Села.

    Война

    

    М. М. Чичагову.

    

    Как собака на цепи тяжелой,

    Тявкает за лесом пулемет,

    И жужжат шрапнели, словно пчелы,

    Собирая ярко-красный мед.

    

    А «ура» вдали, как будто пенье

    Трудный день окончивших жнецов.

    Скажешь: это — мирное селенье

    В самый благостный из вечеров.

    

    И воистину светло и свято

    Дело величавое войны,

    Серафимы, ясны и крылаты,

    За плечами воинов видны.

    

    Тружеников, медленно идущих

    На полях, омоченных в крови,

    Подвиг сеющих и славу жнущих,

    Ныне, Господи, благослови.

    

    Как у тех, что гнутся над сохою,

    Как у тех, что молят и скорбят,

    Их сердца горят перед Тобою,

    Восковыми свечками горят.

    

    Но тому, о Господи, и силы

    И победы царский час даруй,

    Кто поверженному скажет: — Милый,

    Вот, прими мой братский поцелуй!

    Венеция

    

    Поздно. Гиганты на башне

    Гулко ударили три.

    Сердце ночами бесстрашней,

    Путник, молчи и смотри.

    

    Город, как голос наяды,

    В призрачно-светлом былом,

    Кружев узорней аркады,

    Воды застыли стеклом.

    

    Верно, скрывают колдуний

    Завесы черных гондол

    Там, где огни на лагуне

    — Тысячи огненных пчел.

    

    Лев на колонне, и ярко

    Львиные очи горят,

    Держит Евангелье Марка,

    Как серафимы крылат.

    

    А на высотах собора,

    Где от мозаики блеск,

    Чу, голубиного хора

    Вздох, воркованье и плеск.

    

    Может быть, это лишь шутка,

    Скал и воды колдовство,

    Марево? Путнику жутко,

    Вдруг… никого, ничего?

    

    Крикнул. Его не слыхали,

    Он, оборвавшись, упал

    В зыбкие, бледные дали

    Венецианских зеркал.

    Старые усадьбы

    

    Дома косые, двухэтажные,

    И тут же рига, скотный двор,

    Где у корыта гуси важные

    Ведут немолчный разговор.

    

    В садах настурции и розаны,

    В прудах зацветших караси,

    — Усадьбы старые разбросаны


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ]

/ Полные произведения / Гумилев Н.С. / Стихотворения


Смотрите также по произведению "Стихотворения":


2003-2019 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis