Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Быков В. / Сотников

Сотников [2/11]

  Скачать полное произведение

    Как раз светало, за вербами ярко синел край неба и серело овсяное поле, а откуда-то спереди, от головы колонны, их начали расстреливать танки. Не успел Сотников соскочить с трактора, как рядом запылал тягач третьей батареи, провалилась в воронку гаубица. Оглушенный близкими ударами взрывов, он скомандовал батарее развернуться вправо и влево, но не так просто было вывернуться с громоздкими орудиями на узкой дороге. Второй расчет бросился через канаву в овес и тут же получил два снаряда в трактор, гаубица опрокинулась, задрав вверх колесо. Утро осветилось ярким пламенем горящих тракторов, посадки застлало соляровым дымом - танки расстреливали полк на дороге.
     Это было наихудшее, что могло случиться, - они погибали, а вся их огневая мощь оставалась почти неиспользованной. Поняв, что им отведено несколько скупых секунд, Сотников с расчетом кое-как развернул прямо на дороге последнюю уцелевшую гаубицу и, не укрепляя станин, едва успев содрать чехол со ствола, выстрелил тяжелым снарядом. Сначала нельзя было и разглядеть, где те танки: головные в колонне машины горели, уцелевшие бойцы с них бежали назад, дым и покореженные трактора впереди мешали прицелиться. Но полминуты спустя между вербами он все же увидел первый немецкий танк, который медленно полз за канавой и, свернув орудийный ствол, гахал и гахал выстрелами наискосок по колонне. Сотников оттолкнул наводчика (орудие было уже заряжено), дрожащими руками кое-как довернул толстенный гаубичный ствол и наконец поймал это еще тусклое в утренней дымке страшилище на перекрестие панорамы.
     Выстрел его грохнул подобно удару грома, гаубица сильно сдала назад, больно ударила панорамой в скулу; внизу, из-под незакрепленных сошников, брызнуло искрами от камней, одна станина глубоко врезалась сошником в бровку канавы, вторая осталась на весу на дороге. Сквозь пыль, поднятую выстрелом, он еще не успел ничего разглядеть, но услышал, как радостно закричал наводчик, и понял, что попал. Он тут же опять припал к панораме - едва не закрывая собой все ее поле зрения, за дорогой двигался второй танк, комбат вперил гаубичный ствол в его серое лбище - так близко тот казался в оптике - и крикнул: "Огонь!" Замковый отреагировал вовремя, выстрел опять оглушил его, но в этот раз он успел уклониться от панорамы и за пылью перед стволом увидел, как то, что за секунду до выстрела было танком, хрястнуло, будто яичная скорлупа, и от мощного внутреннего взрыва частями развалилось в стороны. Неповоротливая, тяжелая, предназначенная для стрельбы из далекого тыла гаубица своим мощным снарядом разнесла танк вдребезги.
     Неожиданно их охватил азарт боевой удачи. Уже не обращая внимания на потери, на убитых и раненых, что, истекая кровью, корчились на пыльном булыжнике, на огонь, пожиравший их технику, и град пуль оттуда, из танков, несколько уцелевших расчетов вступили в неравный бой с танками. Тем временем рассвело, уже стало видать, куда целиться. Несколько пожаров дымно пылали за дорогой: немецкие машины горели.
     Сотников выпустил шесть тяжелых снарядов и разнес вдребезги еще два танка. Но какое-то подсознательное, обостренное опасностью чувство подсказало ему, что удача кончается, что судьбой или случаем отпущенные секунды использованы им полностью, что следующий, второй или третий снаряд из танка будет его. Впереди живых, наверное, уже не осталось, последним притащился оттуда и упал, обливая кровью станину, командир полка; рядом в канаве бахали из карабинов несколько бойцов - метили в танковые щели. Возле ящиков уткнулся головой в землю заряжающий Коготков, сзади никого больше не было. Тогда Сотников на четвереньках сам бросился к снарядному ящику. Однако он не успел доползти до него, как сзади оглушающе грохнуло, тугая волна взрыва распластала его на булыжнике, и черное удушливое покрывало на несколько долгих секунд закрыло собой дорогу. Задохнувшись от земли и пыли, он краешком сознания все же почувствовал, что жив, и тут же под лавой земляной трухи, которая низринулась сверху, рванулся к орудию. Но гаубица уже немощно скособочилась на краю воронки, ствол взрывом свернуло в сторону, смрадно горела резина колесного обода. И тогда он понял, что это конец. Он плохо еще соображал, сам уцелел или нет, но чувствовал, что оглох: взрывы вокруг ушли за непроницаемую толстую стену, другие звуки все разом исчезли, в голове стоял протяжный болезненный звон. Из носа показалась кровь, он грязно размазал ее по лицу и сполз с дороги в канаву. Напротив, за вербами, тяжело переваливаясь на гусеницах, шел, наверно, тот самый, подбивший его танк. Свежий утренний ветер стлал черные космы дыма от пылающего трактора, жирно воняло соляркой и тротилом от взрывов, дымно тлела гимнастерка на плече уже неживого командира полка.
     Потрясенный неожиданностью разгрома Сотников минуту осоловело смотрел на ползущие за дорогой немецкие танки, их номера и черно-белые, выбитые по трафарету кресты. И тогда кто-то дернул его за рукав, он повернул голову - рядом появилось запачканное сажей и кровью лицо старшины батареи, который что-то кричал ему и показывал рукой в тыл, куда по канаве бежали бойцы.
     Они вскочили и сквозь вонючий дым над дорогой, пригнувшись, также побежали туда... 3
     Рыбак обошел мысок мелколесья и остановился. Впереди, на склоне пригорка, в едва серевшем пространстве ночи, темнели крайние постройки деревни. Как она выглядела отсюда, Рыбак уже не помнил: когда-то, в начале осени, они проходили стороной по дороге, но в деревню не заходили. Впрочем, сейчас это его мало заботило - важнее было определить, нет ли там немцев или полицаев, чтобы ненароком не угодить в западню.
     Он недолго постоял возле кустарника, прислушиваясь, но ничего подозрительного в деревне вроде не было слышно. Донеслось несколько разрозненных, приглушенных ночью звуков лениво протявкала собака. По-прежнему упруго и настойчиво дул ветер, тихо посвистывая рядом в мерзлых ветвях, пахнуло дымом - где-то, наверно, топили. Тем временем сзади подошел Сотников и, остановившись, тоже всмотрелся в сумерки.
     - Ну что?
     - Вроде тихо, - негромко сказал Рыбак. - Пошли помалу.
     Было бы удобнее и короче свернуть к крайней в этой деревне избушке, что темнела невдалеке, по самые окна увязнув в сугробе, - там начиналась улица. Но возле крайней всегда больший риск напороться на неприятность: в конце улицы обычно заканчивают свой маршрут караульщики и патрули, там же устраивает засады полиция. И он свернул по снегу в сторону. Вдоль проволочной в две нитки ограды они перешли лощинку, направляясь к недалеким постройкам, тесно сгрудившимся в конце огородов на отшибе. Это было гумно. Там еще постояли минуту за растрескавшимся углом пуньки или тока с продранной крышей, прислушались, и Рыбак с оглядкой вышел на пригумье. Отсюда было рукой подать до низенькой, сиротливо покосившейся избушки при одном сарайчике, куда вела утоптанная в снегу тропинка. Рыбак сделал по ней два шага, но тут же соступил в снег - на тропке пронзительно заскрипело под сапогами. За ним принял в сторону Сотников, и они пошли так, по обе стороны стежки, к избе.
     Они еще не достигли сарайчика, как до их слуха явственно донесся стук - во дворе кто-то рубил дрова, рубил вроде бы с неохотой, вполсилы. Рыбак обрадовался: если рубят дрова - значит, в деревне, наверно, все тихо, чужих нет. К тому же не надо стучать в окно, проситься впустить - обо всем можно будет расспросить дровосека. Правда, он тут же подумал, что неосторожностью можно спугнуть человека - завидев чужих, запрется, тогда попробуй его вытащить из избы. И он как можно тише обошел сарайчик, переступил через концы брошенных на снегу жердей и вышел из-за угла.
     В темновато-серых сумерках двора у ограды кто-то возился с поленом. Он не сразу понял, что это женщина, которая, заслышав сзади шаги, вдруг испуганно вскрикнула.
     - Тихо, мамаша! - негромко сказал Рыбак.
     Растерявшись, она замерла перед ним - низенькая пожилая тетка в грубом, толсто повязанном на голове платке - и не могла вымолвить слова. Рыбак из предосторожности взглянул на ведущую в сени дверь, та была закрыта, больше во дворе вроде никого не было. Впрочем, он не очень и опасался - он уже знал, что в этой деревне спокойно. Полицаи, пожалуй, засели за самогон, а немцы вряд ли тут появлялись.
     - Ой, господи боже, и напугалась же! Ой, господи...
     - Ладно, хватит креститься. Полицаев в деревне много?
     - А нет полицаев. Был один, так в местечко перебрался. А больше нет.
     - Так, - Рыбак прошелся по двору, выглянул из-за угла. - Деревня как называется?
     - Лясины. Лясины деревня, - полная внимания и еще не прошедшего испуга, отвечала тетка.
     Ее топор глубоко сидел в суковатом еловом полене, которое она, очевидно, тщетно пыталась расколоть пополам.
     Рыбак уже прикинул, что неплохо бы тут и отовариться: подход-выход хороший, на пути гумно, лесок - если что, все это прикроет их от чужого глаза.
     - Кто еще дома?
     - Так одна ж я, - будто удивившись их неосведомленности, ответила женщина.
     - И больше никого?
     - Никого. Одна вот живу, - вдруг пожаловалась она, все не сводя с него выжидательно-тревожного взгляда, наверно старалась угадать тайную цель их ночного визита.
     Рыбака, однако, мало тронул этот ее жалостливо-покорный тон, ему уже были знакомы эти наивные повадки деревенских теток, разжалобить его было трудно. Теперь он изучал обстановку на дворе - увидел раскрытые ворота в сарай и заглянул в его глухой, полный навозного запаха мрак.
     - Что, пусто?
     - Пусто, - упавшим голосом подтвердила женщина, не отходя от топора. - Забрали все чисто.
     - Кто забрал?
     - Ну, известно кто. Как у красноармейской матери. Чтоб им подавиться, иродам!
     Тут Рыбак с мимолетным сочувствием взглянул на женщину - если та перешла на проклятия, значит не врет, можно верить. И он про себя недовольно чмыхнул, поняв, что и здесь, наверно, ничего не выйдет, - не до нитки же обирать ее, и без того обобранную немцами. Придется искать дальше.
     Сотников, ссутулясь, уныло ожидал под стеной, и Рыбак шагнул к женщине.
     - Что, не расколешь?
     Тетка догадалась, что он поможет, и, заметно обрадовавшись, как-то сразу сбросила с себя пугливую настороженность.
     - Да вот, лихо на него, вбила - не выдеру. С вечера бьюсь, ни туда ни сюда.
     - А ну дай!
     Рыбак закинул за спину карабин и обеими руками взялся за гладкое сухое топорище. Хакнув, сильно ударил поленом о колоду, потом еще. Ударял метко, с удовольствием, ощущая силу в руках и привычную с детства сноровку, когда так же вот зимними вечерами колол на утро дрова. Пилить не любил, а колоть всегда был готов с охотой, находя как бы извечное удовлетворение в этой трудной, не лишенной мужского удальства работе.
     На четвертом ударе трещина криво обежала сук, и полено развалилось надвое. Он расколол еще и половинки.
     - От спасибо, сынок. Дай тебе бог здоровьичка, - без тени недавней скованности благодарила тетка.
     - Спасибом не отделаешься, мать. Продукты имеются?
     - Продукты? А какие продукты? Бульбочка есть. Мелкая, правда. Если что, заходите, сварю затирки.
     - Это что! Нам с собой надо. Скотину какую.
     - Э, скотину. Где ее взять теперь...
     - А там кто живет? - Рыбак показал рукой через огород, где за островерхим тыном белела снежная крыша соседней постройки. Кажется, там топили: ветер заносил во двор запах дыма и чего-то съестного.
     - А Петра Качан. Он теперь старостой тут, - простодушно сообщила тетка.
     - Да? Здешний староста? Ты слышишь? - Рыбак повернулся к Сотникову, который, прислонясь к бревну, терпеливо стоял под стеной.
     - Ну. Поставили старостой.
     - Сволочь, да?
     - А не сказать. Свой человек, тутошний.
     Рыбак, помедлив, решил:
     - Ладно, пошли к старосте. Он-то уж, наверно, побогаче тебя.
     Они не стали искать стежку, подлезли под жердь в изгороди, перешли засыпанный золой и картофельной кожурой огород и через дыру в старом тыне пролезли во двор старосты.
     Тут порядка было побольше, чем на соседнем дворе, во всем чувствовалась заботливая рука хозяина. С трех сторон двор обступали постройки: изба, сарай, легкий навес; у крыльца стояли сани с остатками сена в розвальнях - верное свидетельство того, что хозяин находится дома. Под крышей сарая высился ладный штабелек наготовленных, напиленных и поколотых дров.
     Когда они еще переходили огород, Рыбак приметил в замерзшем окошке тусклые отблески света - наверно, от коптилки - и теперь уверенно ступил на скрипучие доски крыльца.
     Он не стучал - дверь была не заперта, справиться с ней ему, сельскому жителю, было привычно и просто: повернул на четверть оборота завертку, и дверь, тихо скрипнув, сама растворилась. Он прошел в темные сени, вдыхая полузабытые, густо устоявшиеся крестьянские запахи, осторожно повел рукой по стене. Пальцы его наткнулись на какую-то залубеневшую от стужи одежду, затем на дверную планку. Нащупав подле нее прокаленную морозом завесу, он легко отыскал одинаковую во всех деревенских домах скобу. И эта дверь оказалась незапертой, он потянул ее на себя и переступил высоковатый порог, передавая скобу в холодные руки Сотникова.
     На опрокинутой посреди стола миске горела коптилка, огонек ее испуганно выгнулся от клуба холодного воздуха. Пожилой, с коротко подстриженной бородой человек, сидевший за столом в наброшенном на плечи тулупчике, поднял седую голову. На его широком, непривычно освещенном снизу лице коротко блеснул недовольный взгляд, тут же, однако, и потухший под низко опущенными седыми бровями.
     - Добрый вечер, - со сдержанной вежливостью поздоровался Рыбак.
     Конечно, можно бы и без этого приветствия немецкому прислужнику, но Рыбаку не хотелось сразу начинать неприятный для него разговор. Старик, однако, не ответил, даже не пошевелился за столом, только еще раз, уже без всякого любопытства, поглядел на них.
     Сзади все несло холодом - Сотников неумело громыхал дверью, тщетно стараясь захлопнуть ее. Рыбак обернулся, с привычным пристуком закрыл дверь. Хозяин наконец медленно выпрямился за столом, не меняя, однако, безучастного выражения на лице, будто и не догадывался, кто они, эти непрошеные ночные пришельцы.
     - Ты здешний староста? - официально спросил Рыбак, вразвалку направляясь к столу. В трофейных его сапогах было скользко с мороза, и он невольно сдерживал шаг.
     Старик вздохнул и, наверно поняв, что предстоит разговор, закрыл толстую книгу, которую перед тем читал у коптилки.
     - Староста, ну, - сказал он ровным, без тени испуга или подобострастия голосом.
     В то время в запечье послышался короткий шорох, и из-за занавески, поправляя на голове платок, появилась маленькая, худенькая и, видно по всему, очень подвижная женщина - наверно, хозяйка этой избы. Рыбак снял с плеча и приставил к ногам карабин.
     - Догадываешься, кто мы?
     - Не слепой, вижу. Но ежли за водкой, так нету. Всю забрали.
     Рыбак со значением взглянул на Сотникова: старый пень - не принимает ли он их за полицаев? Впрочем, так, может, и лучше, подумал он и, сохраняя добродушную невозмутимость, сказал:
     - Что ж, обойдемся без водки.
     Староста помолчал, будто размышляя над чем-то, подвинул на край стола миску с коптилкой. На полу стало светлее.
     - Если так, садитесь.
     - Ага, садитесь, садитесь, детки, - обрадовалась приглашению хозяина женщина. Подхватив от стола скамейку, она поставила ее у печки, в которой, видно было, догорали на ночь дрова. - Тут будет теплее, наверно же, озябли. Мороз такой...
     - Можно и присесть, - согласился Рыбак, но сам не сел - кивнул Сотникову: - Садись, грейся.
     Сотникова не надо было уговаривать - он тотчас опустился на лавку и прислонился спиной к побеленному боку печи. Винтовку держал в руках, будто опирался на нее, пилотку на голове не поправил даже - как была глубоко насунута на примороженные уши, так и осталась. Рыбаку тем временем становилось все теплее, он расстегнул сверху полушубок и сдвинул на затылок шапку. Хозяин оставался за столом с независимо-бесстрастным видом, а хозяйка, сложив на животе руки, настороженно и трепетно следила за каждым их движением, "Боится", - подумал Рыбак. Следуя своей партизанской привычке, он, прежде чем сесть, прошелся по избе, будто невзначай заглянул в темный запечек и остановился возле красного фанерного шкафа, отгораживавшего угол с кроватью. Хозяйка уважительно отступила в сторону.
     - Там никого, детки, никого.
     - Что, одни живете?
     - Одни. Вот с дедом так и коптим свет, - с заметной печалью сказала женщина. И вдруг не предложила, а как бы запросила даже: - Может, вы бы поели чего? Верно ж, голодные, а? Конечно, с мороза да без горячего...
     Рыбак улыбнулся и довольно потер озябшие руки.
     - Может, и поедим. Как думаешь? - с деланной нерешительностью обратился он к Сотникову. - Подкрепимся, если пани старостиха угощает...
     - Вот и хорошо. Я сейчас, - обрадовалась женщина. - Капусточка, наверно, теплая еще. И это... Может, бульбочки сварить?
     - Нет, варить не надо. Некогда, - решительно возразил Рыбак и искоса взглянул на старосту, который, облокотясь на стол, неподвижно сидел в углу.
     Над ним, повязанные вышитыми полотенцами, темнели три старинные иконы. Рыбак тяжело протопал сапогами к простенку и остановился перед большой застекленной рамой с фотографиями. Он умышленно избегал прямо взглянуть на старосту, чувствуя, что тот сам, не переставая, втихомолку наблюдает за ним.
     - Значит, немцам служишь?
     - Приходится, - вздохнул старик. - Что поделаешь!
     - И много платят?
     Дед не мог не почувствовать явной издевки в этом вопросе, но ответил спокойно, с достоинством:
     - Не спрашивал и знать не хочу. Своим, обойдусь.
     "Однако! - заметил про себя Рыбак. - Видно, с характером".
     В березовой раме на стене среди полдюжины различных фотографий он высмотрел молодого, чем-то неуловимым похожего на этого деда парня в гимнастерке с артиллерийскими эмблемами в петлицах и тремя значками на груди. Было в его взгляде что-то безмятежно-спокойное и в то же время по-молодому наивно уверенное в себе.
     - Кто это? Сын, может?
     - Сын, сын. Толик наш, - ласково подтвердила хозяйка, останавливаясь и через плечо Рыбака заглядывая на фото.
     - А теперь где он? Не в полиции случайно?
     Староста поднял нахмуренное лицо.
     - А нам откуда знать? На фронте был...
     - Ой, божечка, как пошел в тридцать девятом, так больше и не видели. С самого лета ни слуху ни духу. Хотя бы знать: живой или, может, уже и косточки сгнили... - ставя на стол миску со щами, заговорила старостиха.
     - Так, так, - сказал Рыбак, не отзываясь на ее жалостливое причитание. Выждав, пока она выговорится, он с нажимом объявил старику: - Опозорил ты сына!
     - А то как же! И я ж ему о том твержу день и ночь, - с жаром подхватила от печи хозяйка. - Опозорил и сына и всех чисто...
     Это было несколько неожиданно, тем более что старостиха говорила вроде бы с искренней болью в голосе. Староста, однако, никак не отозвался на ее слова, неподвижно сидел с поникшим видом, и Рыбаку показалось, что этот дед просто недоумок какой-то. Но только он подумал о том, как хмурое лицо старосты нахмурилось еще больше.
     - Будет! Не твое дело!
     Женщина тотчас умолкла, остановившись на полуслове, а староста вперил укоряющий взгляд в Рыбака.
     - А он меня не опозорил? Немцу, отдал - это не позор?
     - Так вышло. Не его в том вина.
     - А чья? Моя, может? - строго, без тени стеснения или страха спросил старик и многозначительно постучал по столу: - Ваша вина.
     - Да-а, - неопределенно произнес Рыбак, не поддержав малоприятный для него и не очень простой разговор, которому, знал, по нынешним временам нету конца.
     Хозяйка расстелила коротенькую, на полстола, скатерку, поставила миску со щами, мясной запах от которых властно заглушил все его другие чувства, кроме враз обострившегося чувства голода. Рыбак не испытывал к этому человеку никакого почтения, его общие рассуждения и причины, почему он стал старостой, Рыбака не интересовали - факт службы у немцев определял для него все. Теперь, однако, очень хотелось есть, и Рыбак решил на время отложить дальнейшее выяснение взаимоотношений старика с немцами.
     - Сядьте, подкрепитесь немножко. Вот хлебушка вам, - с ласковой приветливостью приглашала хозяйка.
     Рыбак, не снимая шапки, полез за стол.
     - Давай подрубаем, - сказал он Сотникову.
     Тот вяло повертел головой:
     - Ешь. Я не буду.
     Рыбак внимательно посмотрел на товарища, который, покашливая, ссутулился на скамейке. Временами он даже вздрагивал, как в ознобе. Хозяйка, видно мало понимая состояние гостя, удивилась:
     - Почему же не будете? Может, брезгуете нашим? Может, еще чего дать?
     - Нет, спасибо. Ничего не надо, - решительно сказал Сотников, зябко пряча в рукава тонкие кисти рук.
     Хозяйка чистосердечно встревожилась.
     - Божечка, может, не догодила чем? Так извините...
     Рыбак удобно уселся на широкой скамье за столом, зажал меж коленей карабин и не заметил, как в полном молчании опорожнил миску. Староста все с тем же угрюмым видом неподвижно сидел в углу. Хозяйка стояла невдалеке от стола с искренней готовностью услужить гостю.
     - Так, хлебушко я приберу. Это на его долю, - сказал Рыбак, кивнув в сторону Сотникова.
     - Берите, берите, детки.
     Староста, казалось, чего-то молча ожидал - какого-нибудь слова или, может, начала разговора о деле. Его большие узловатые руки спокойно лежали на черной обложке книги. Засовывая остаток хлеба за пазуху, Рыбак сказал с неодобрением:
     - Книжки почитываешь?
     - Что ж, почитать никогда не вредит.
     - Советская или немецкая?
     - Библия.
     - А ну, а ну! Первый раз вижу библию.
     Подвинувшись за столом, Рыбак с любопытством взял в руки книгу, отвернул обложку. Тут же он, однако, почувствовал, что не надо было делать этого - обнаруживать своего интереса к этой чужой, может, еще немцами изданной книге.
     - И напрасно. Не мешало бы и почитать, - проворчал староста.
     Рыбак решительно захлопнул библию.
     - Ну, это не твое дело. Не тебе нас учить. Ты немцам служишь, поэтому нам враг, - сказал Рыбак, ощущая тайное удовлетворение от того, что подвернулся повод обойтись без благодарности за угощение и переключиться на более отвечавший обстановке тон. Он вылез из-за стола на середину избы, поправил на полушубке несколько туговатый теперь ремень. Именно этот поворот в их отношениях давал ему возможность перейти ближе к делу, хотя сам по себе переход и нуждался еще в некоторой подготовке. - Ты враг. А с врагами у нас знаешь какой разговор?
     - Смотря кому враг, - будто не подозревая всей серьезности своего положения, тихо, но твердо возразил старик.
     - Своим. Русским.
     - Своим я не враг.
     Староста упрямо не соглашался, и это начинало злить Рыбака. Не хватало еще доказывать этому прислужнику, почему тот, хочет того или нет, является врагом Советской державы. Заводить долгий разговор с ним Рыбак не имел никакого желания и спросил с плохо скрытой издевкой:
     - Что, может, силой заставили? Против воли?
     - Нет, зачем же силой, - сказал хозяин.
     - Значит, сам.
     - Как сказать. Вроде так.
     "Тогда все ясно, - подумал Рыбак, - не о чем и разговаривать". Неприязнь к этому человеку в нем все нарастала, он уже пожалел о времени, потраченном на пустой разговор, тогда как с самого начала все было ясно.
     - Так! Пошли! - жестко приказал он.
     Вскинув руки, к Рыбаку бросилась старостиха.
     - Ой, сыночек, куда же ты? Не надо, пожалей дурака. Старик он, по глупости своей...
     Староста, однако, не заставил повторять приказ и с завидным самообладанием неторопливо поднялся за столом, надел в рукава тулуп. Был он совсем седой и, несмотря на годы, большой и плечистый - встав, заслонил собой весь угол с иконами.
     - Замолчи! - приказал он жене. - Ну!
     Видно, старостиха привыкла к послушанию - всхлипнула напоследок и подалась за занавеску. Староста осторожно, будто боясь что-то задеть, вылез из-за стола.
     - Ну что ж, воля ваша. Бейте! Не вы, так другие.
     Вон, - он коротко кивнул на простенок, - ставили уже, стреляли.
     Рыбак невольно взглянул, куда указывал хозяин; действительно, на белой стене у окна чернело несколько дыр - похоже, от пуль.
     - Кто стрелял?
     Готовый ко всему, хозяин неподвижно стоял на середине избы.
     - А такие, как вы. Водки требовали.
     Рыбак внутренне передернулся: он не хотел уподобляться кому-то. Свои намерения он считал справедливыми, но, обнаружив чьи-то, похожие на свои, воспринимал собственные уже в несколько другом свете. И в то же время не верилось, чтобы староста его обманывал - таким тоном не врут. Тихонько всхлипывая, из-за занавески выглядывала старостиха. На скамейке, сгорбившись, кашлял Сотников, но он ни одним словом не вмешался в его разговор с хозяином - кажется, напарнику было не до того.
     - Так. Корова есть?
     - Есть. Пока что, - безо всякого интереса к новому обороту дела отрешенно ответил староста.
     Старостиха перестала всхлипывать и затихла, прислушиваясь к разговору. Рыбак раздумывал: было весьма соблазнительно пригнать в лес корову, но, пожалуй, отсюда будет далеко, можно не успеть до утра.
     - Так, пошли!
     Он закинул за плечо карабин, староста покорно надел снятую с гвоздя шапку и молча распахнул дверь. Направляясь за ним, Рыбак кивнул Сотникову:
     - Ты подожди.
    4
     Как только дверь за ним затворилась, хозяйка бросилась к порогу.
     - Ой, божечка! Куда же он его? Ой, за что же он? Ой, господи!
     - Назад! - хрипло выдавил Сотников и, не поднимаясь со скамьи, вытянул ногу, преграждая путь к двери.
     Женщина испуганно остановилась. Она то всхлипывала, то смолкала, напряженно прислушиваясь к звукам извне. Сотников плохо уловил смысл недавнего здесь разговора, но то, что дошло до его затуманенного горячкой сознания, давало основание думать, что Рыбак, наверное, пристрелит старосту.
     Но шло время, а выстрела не было. Закрывая рот уголком платка, женщина все охала и причитала, а Сотников сидел на скамье и стерег, чтобы она не выскочила во двор - не подняла бы крик. Чувствовал он себя плохо. Донимал кашель, очень болела голова, возле горячей печи его бросало то в жар, то в холод.
     - Сынок, дай же я выйду! Дай гляну, что они там...
     - Нечего глядеть.
     Женщина слепо кидалась в полумраке избы, все причитая, наверно, чтобы разжалобить его я прорваться к двери. Но ничего не выйдет, он не поддастся на эти ее причитания. Он очень хорошо помнил, как прошлым летом его чрезмерная доверчивость к такой же вот тетке едва не стоила ему жизни. И та с виду тоже сама простота, с благообразным лицом, в белом платочке на голове.
     Выйдя из леска, он сразу заметил ее среди свекольной ботвы на огороде и подумал: вот хорошо! Она укажет, как попасть на тропу через болото Черные Выгоры, которое, как сказали ему вчера, можно перейти, лишь разыскав единственную тропку, берущую начало вот от этой деревни.
     Он выбрался из мокрого кустарника и вдоль полоски рослой конопли, никем не замеченный, близко подошел к ней, сосредоточенно колупавшейся в грядках. До сих пор его глазам видится ее подоткнутая темная юбка, белые, незагоревшие икры ног и какая-то поношенная куртка с заплаткою на плече. Женщина ломала ботву и не сразу увидела его. Он сдержанно поздоровался, и она, к удивлению, не испугалась, только пристально вгляделась в него, слушая и будто не понимая его такой простой просьбы.
     Потом она все очень толково объяснила - и как попасть на тропинку и перейти кладки, и по какую руку оставить хвойный грудок, чтобы не угодить в трясину. Он поблагодарил и хотел уже идти дальше, как она, оглянувшись, сказала: "Погоди, наверное же, голодный", - торопливо сложила в подол ботву и повела его по меже на усадьбу. И надо же было ему согласиться! Но он и в самом деле, как весенний волк, был выморен голодом и покорно пошел за ней, радостно предвкушая сытный деревенский завтрак.
     Пока они шли, она так же ласково обращалась к нему "сынок" и еще, помнил, раза два назвала его "горотничком" - был он небритый, как и сейчас, неумытый, мокрый по колени от росы и вообще весьма жалкий на вид. Разговаривать по-здешнему тоже не умел и скрыть свое явно армейское происхождение не мог - сразу было видать, кто он и откуда. Оружия в то время у него никакого не было - лишь накануне чудом удалось избежать смерти, когда уже не оставалось малейшей надежды спастись...
     Старостиха тем временем все не могла успокоиться, металась по избе и плакала.
     - Сыночек, ну как же это? Он же его застрелит!
     - Надо было раньше о том думать, - холодно сказал Сотников, стараясь прислушаться к звукам со двора.
     - А, деючка, разве я не говорила, разве мало просила! На какое же лихо ему было браться? Были которые помоложе. Но хорошие сами не хотели, а недобрых люди боялись.
     - А его не боятся?
     - Петра? Ай, так его же тут все знают, мы же тут весь век свой живем, нашей вон родни полсела. Он же старается ко всем по-хорошему.
     - Так уж и по-хорошему!
     - Может, и не совсем так. Может, и правда твоя, сынок, - не выходит ко всем по-хорошему. Его же заставляют: то хлеб сдай, то одежку какую собери, то на дорогу приказывают выгонять снег чистить. А он же где возьмет - людей надо принуждать. Своих же обирать.
     - А вы как думали? На то и оккупанты, чтоб грабить.
     - Грабят. А как же? Чтоб их бог ограбил! Приехали на машинах, побрали свиней. А у нас телку забрали. Говорят: сын в Красной Армии, так чтоб вину сгладить перед Германией. Чтоб она ясным огнем сгорела, та их Германия!


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ]

/ Полные произведения / Быков В. / Сотников


Смотрите также по произведению "Сотников":


2003-2020 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis