Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Быков В. / Сотников

Сотников [8/11]

  Скачать полное произведение

    - Сколько до него километров?
     - Отсюда?
     - Откуда же?
     - Не знаю точно. Километров восемнадцать будет.
     - Правильно. Будет. Какие деревни рядом?
     - Деревни? Дегтярня, Ульяновка. Ну и эта, как ее... Драгуны.
     Портнов заглянул в лежащую перед ним бумажку.
     - А какие у вас связи с этой... Окунь Авгиньей?
     - Демчихой? Ей-богу, никаких. Просто зашли перепрятаться, ну и поесть. А тут ваши ребята...
     - А ребята и нагрянули! Молодцы ребята! Так, говоришь, никаких?
     - Точно никаких. Авгинья тут ни при чем.
     Следователь бодро вскочил из-за стола, локтями поддернул сползавшие в поясе бриджи.
     - Не виновата? А вас принимала? На чердаке прятала? Что, думаешь, не знала, кого прятала? Отлично знала! Покрывала, значит. А по законам военного времени что за это полагается?
     Рыбак уже знал, что за это полагается по законам военного времени, и подумал, что, пожалуй, придется отказаться от непосильного теперь намерения выгородить Демчиху. Было очевидно, что на каждую такую попытку следователь будет реагировать, как бык на красный лоскут, и он решил не дразнить. До Демчихи ли тут, когда неизвестно, как выкарабкаться самому.
     - Так, хорошо! - Следователь подошел к окну и бодро повернулся на каблуках; руки его были засунуты в карманы брюк, пиджак на груди широко распахнулся. - Мы еще поговорим. А вообще должен признать: парень ты с головой. Возможно, мы сохраним тебе жизнь. Что, не веришь? - Следователь иронически ухмыльнулся. - Мы можем. Это Советы ничего не могли. А мы можем казнить, а можем и миловать. Смотря кого. Понял?
     Он почти вплотную приблизился к Рыбаку, и тот, почувствовав, что допрос на том, наверно, кончается, почтительно поднялся со стула. Следователь был ему по плечо, и Рыбак подумал, что с легкостью придушил бы этого маломерка. Но, подумав так, он почти испугался своей такой нелепой тут мысли и с деланной преданностью взглянул в живые, с начальственным холодком глаза полицейского.
     - Так вот! Ты нам расскажешь все. Только мы проверим, не думай! Не наврешь - сохраняй жизнь, вступишь в полицию, будешь служить великой Германии...
     - Я? - не поверил Рыбак.
     Ему показалось, что под ногами качнулся пол и стены этого заплеванного помещения раздались вширь. Сквозь минутное замешательство в себе он вдруг ясно ощутил свободу, простор, даже легкое дуновение свежего ветра в поле.
     - Да, ты. Что, не согласен? Можешь сразу не отвечать. Иди подумай. Но помни: или пан, или пропал. Гаманюк!
     Прежде чем он, ошеломленный, успел понять, что будет дальше, дверь раскрылась, и на пороге вырос тот самый Стась.
     - В подвал!
     Стась дурашливо уставился на следователя.
     - Так это... Будила ждет.
     - В подвал! - взвизгнул следователь. - Ты что, глухой?
     Стась встрепенулся.
     - Яволь в подвал! Биттэ, прошу!
     Рыбак вышел, как и входил, в крайней растерянности, на этот раз, однако, уже по другой причине. Хотя он еще и не осознал всей сложности пережитого и в еще большей степени предстоящего, но уже чувствовал остро и радостно - будет жить! Появилась возможность жить - это главное. Все остальное - потом.
     - Гы, значит, откладывается? - дернул его за рукав полушубка Стась, когда они вышли во двор.
     - Да, откладывается! - твердо сказал Рыбак и впервые с вызовом посмотрел на красивое, издевательски-улыбчивое лицо полицая.
     Тот хохотнул хрипловатым, вроде козлиного блеяния, голосом.
     - Никуда не денешься! Отдашь! Добровольно, но обязательно - требуха из тебя вон!
     "Дурной или прикидывается?" - подумал Рыбак. Но Стась теперь мало беспокоил его: у него появился защитник. 13
     Сотникова спасала его немощность: как только Будила начинал пытку, он быстро терял сознание. Его отливали, но ненадолго, мрак опять застилал сознание, тело не реагировало ни на ременные чересседельники, ни на специальные стальные щипцы, которыми Будила сдирал с пальцев ногти. Напрасно провозившись так с полчаса, двое полицейских вытащили Сотникова из помещения и бросили в ту камеру, к старосте.
     Некоторое время он молча лежал на соломе в мокрой от воды одежде, с окровавленными кистями рук и тихо стонал. Сознание то возвращалось к нему, то пропадало. Когда за дверью утихли шаги полицейских, к нему на коленях подполз староста Петр.
     - Ай-яй! А я и не узнал. Вот что наделали...
     Сотников услышал новый возле себя голос, который показался ему знакомым, но истерзанное его сознание уже не в состоянии было восстановить в памяти, кто этот человек. Впрочем, человек вроде был расположен к нему, Сотников почувствовал это по голосу и попросил:
     - Воды!
     Человек, слышно было, поднялся, не сильно, хотя и настойчиво постучал в дверь.
     - Черти! Не слышит никто.
     Плохо соображая уже, Сотников все же понял, что помощи здесь не будет. И он ничего не просил больше, погружаясь в забытье и оставаясь один на один со своими муками. Все время очень хотелось пить. Какой-то густой знойный туман обволакивал все вокруг, Сотников долго тащился в нем на ватных ногах, пока не увидел у забора колодец с ведром на цепи. Такими же ватными, бессильными руками он опускал это ведро в колодец, как вдруг из его черной бездны с тревожным фырканьем бросился врассыпную шустрый кошачий выводок. Сотников терпеть не мог кошек и почти в испуге отпрянул от сруба, медленно приходя в себя. Затем он каким-то образом очутился на улице их довоенного городка и вдруг увидел перед собой Редькина, давнишнего своего ординарца, как раз несшего связку мокрых, наполненных водой фляг. Сотников схватился за одну из них, но фляга в его руках сразу же превратилась в противогазную сумку, а в сумке какая же вода...
     Спустя некоторое время он все-таки дождался котелка с водой и долго и мучительно пил. Но вода была теплая, невкусная, она не утоляла жажды, только противно наполняла желудок. Вожделенное это питье не принесло ему облегчения, лишь усилило муки, его стало тошнить. Было очень жарко от полуденного солнца, в окопчике, где он стоял, всюду пересыпался раскаленный песок с клочками сухой колючей травы. Он ничуть еще не напился, как рядом послышался окрик руководителя стрельбами полковника Логинова: "Темп! Темп!" Сотникова это удивило и обеспокоило одновременно: показалось странным, как он мог отвлечься на этот водопой во время стрельбы? Он испугался, что не уложится в темп подачи команд, который вместо полагавшихся шести - десяти секунд, наверно, перевалил за минуту.
     Потом его видения стали тускнеть, сознание заволокло бессмыслицей, за которой едва пробивались ускользающие причудливые образы, усиливающие и без того нестерпимые его страдания...
     Когда в камеру вернули Рыбака, Сотников, как труп, тихо лежал на соломе, с головы до пят накрытый шинелью. Рыбак сразу же опустился рядом, откинул полу шинели, поправил ему руку. Сломанные пальцы Сотникова слиплись в кровавых сгустках, и он ужаснулся при мысли, что то же самое могли сделать и с ним. На первый раз расправа каким-то образом миновала его. Но что будет завтра?
     - Хлопец, тут это... Воды надо... - сказал из угла Петр, пока Стась запирал дверь.
     - Я тебе не хлопец, а господин полицай! - злобно заметил Стась.
     - Пускай полицай. Извините. Человек помирает.
     - Туда и дорога бандиту. Тебе тоже.
     С громовым грохотом захлопнулась дверь, стало темно; Петр, вздохнув, опустился на солому в углу.
     - Звери!
     - Тихо вы! - сказал Рыбак. - Услышат.
     - Пусть слышат. Чего уж бояться...
     Закрылась и наружная дверь, на ступеньках заглохли шаги полицая. Сделалось очень тихо, и стало слышно, как неподалеку, в подвале, кто-то тихонько плакал - короткие всхлипывания, паузы, - наверно, ребенок или, возможно, женщина. На соломе все еще в забытьи промычал что-то Сотников.
     - Да-а, этого изувечили. Выживет ли? - сказал Петр.
     Рыбак подумал: "Вряд ли он выживет". И вдруг ему открылось чрезвычайно четко и счастливо: если Сотников умрет, то его, Рыбака, шансы значительно улучшатся. Он сможет сказать что вздумается, других здесь свидетелей нет.
     Конечно, он понимал всю бесчеловечность этого открытия, но, сколько ни думал, неизменно возвращался к мысли, что так будет лучше ему, Рыбаку, да и самому Сотникову, которому после всего, что случилось, все равно уже не жить. А Рыбак, может, еще и вывернется я тогда уж наверняка рассчитается с этими сволочами за его жизнь и за свои страхи тоже. Он вовсе не собирался выдавать им партизанских секретов, ни тем более поступать в полицию, хотя и понимал, что уклониться от нее, видно, будет не просто. Но ему важно было выиграть время - все зависело от того, сколько дней он сумеет продержаться в этом подвале.
     Сотников тяжело и хрипло дышал, слегка постанывая, и Рыбак подумал: нет, не вытянет. Тут и с крепким здоровьем недолго загнуться, где уж ему!
     - А тебе, гляжу, больше повезло, - рассудительно и вроде бы со смыслом намекнул старик.
     Эти его слова неприятно задели Рыбака - какое ему дело? Но он спокойно ответил:
     - Мое все впереди.
     - Ясное дело - впереди. Так они не оставят.
     Рыбак неприязненно посмотрел в угол - становилось не по себе от непрошеных пророчеств этого человека: откуда ему знать, простят или нет? У него шел зачет по особому от прочих счету, в благотворную силу которого он почти что поверил и старался подробнее все обдумать.
     Но, видимо, это место было мало подходящим для длительных размышлений: только он сосредоточился на своих заботах, как по ступенькам опять застучали каблуки. Шаги замерли возле их камеры, громыхнул засов, и на пороге вырос тот самый Стась.
     - На воды! Живо! И чтоб этот бандюга к завтрему был как штык! А ты, старый хрен, марш к Будиле!
     Рыбак притушил в сердце вспыхнувшую было тревогу, взял из рук полицая круглый котелок с холодной водой. Петр из угла недоуменно уставился на Стася.
     - А зачем, не знаешь?
     Полицай с неподдельным весельем заржал:
     - Знаю: в подкидного сыграть. Ну, живо!
     Старик тяжело поднялся, подобрал с пола тулупчик и, нагнув голову, вышел из камеры. Все с тем же грохотом захлопнулась тяжелая дверь.
     Встав на колени, Рыбак начал тормошить Сотникова. Тот, однако, только стонал. Тогда он одною рукой наклонил котелок, а другой приподнял голову Сотникова и немного влил в его рот воды. Сотников вздрогнул, но тут же жадно припал губами к шершавому краю котелка, несколько раз сдавленно, трудно глотнул.
     - Кто это?
     - Это я. Ну как ты? Лучше?
     - Рыбак? Фу ты! Дай еще.
     Рыбак снова придержал его голову - стуча зубами о котелок, Сотников выпил еще и пластом слег на солому.
     - Что, мучили здорово? - спросил Рыбак.
     - Да, брат, досталось, - выдохнул Сотников.
     Рыбак заботливо оправил на нем шинель и привалился спиной к стене, рассеянно вслушиваясь в шумное дыхание товарища, которое, однако, помалу выравнивалось.
     - Ну, как теперь самочувствие?
     - Теперь хорошо. Лучше. А тебя?
     - Что?
     - Били?
     Этот вопрос застал Рыбака врасплох. Он не знал, как коротко объяснить товарищу, почему его не пытали.
     - Да нет, не очень.
     Сотников закрыл глаза. Его изможденное, серое, с отросшей щетиной лицо едва выделялось в сумерках на серой соломе. В груди все хрипело. И тогда Рыбаку пришло в голову, что, пока имеется такая возможность, надо бы кое о чем условиться относительно предстоящих допросов.
     - Слушай, я вроде их обхитрю, - шепнул он, склонившись к товарищу. Тот удивленно раскрыл глаза - широкие белки в глазницах тускло блеснули отраженным светом. - Только нам надо говорить одно. Прежде всего - шли за продуктами. Хутор сожжен, притопали к Лесинам, ну и...
     - Ничего я им не скажу, - перебил его Сотников.
     Рыбак прислушался, нет ли кого поблизости, но, кажется, всюду было тихо. Только сверху доносились голоса и шаги, как раз над их камерой. Но сверху его не услышат.
     - Ты брось, не дури. Надо кое-что и сказать. Так слушай дальше. Мы из группы Дубового, он сейчас в Борковском лесу. Пусть проверят.
     Сотников задержал дыхание:
     - Но Дубовой действительно там.
     - Ну и что?
     Рыбак начинал злиться: вот же несговорчивый человек, разве в этом дело! Безусловно, Дубовой с группой в Борковском лесу, но оттого, что они назовут место его расположения, тому хуже не станет - полицаям до него не добраться. Остатки же их отряда как раз в более ненадежном месте.
     - Слушай! Ты послушай меня! Если мы их не проведем, не схитрим, то через день-два нам каюк. Понял? Надо немного и в поддавки сыграть. Не рвать через силу.
     Сотников, слышно было, будто насторожился, притих, дыхание его замерло - сдается, он что-то обдумывал.
     - Ничего не выйдет, - наконец сказал он.
     - Как не выйдет? А что тогда выйдет? Смерти достукаться легче всего.
     "Вот дурила", - подумал Рыбак. Уж такого неразумного упрямства он не ожидал. Впрочем, сам одною ногой в могиле, так ему все нипочем. Не хочет даже шевельнуть мозгами, чтобы не потащить за собой и товарища.
     - Ты послушай, - помолчав, горячо зашептал Рыбак. - Нам надо их повадить. Знаешь, как щуку на удочке. Иначе перетянешь, порвешь - и все пропало. Надо прикинуться смирными. Знаешь, мне предложили в полицию, - как-то сам не желая того, сказал Рыбак.
     Веки у Сотникова вздрогнули, затаенным тревожным вниманием сверкнули глаза.
     - Вот как! Ну и что ж - побежишь?
     - Не побегу, не бойсь. Я с ними поторгуюсь.
     - Смотри, проторгуешься, - язвительно просипел Сотников.
     - Так что же, пропадать? - вдруг озлясь, едва не вскрикнул Рыбак и замолчал, выругавшись про себя. Впрочем, черт с ним! Не хочет - его дело; Рыбак же будет бороться за себя до конца.
     Сотников задышал труднее - от волнения или от хвори; попытался откашляться - в груди зашипело, как на жаровне, и Рыбак испугался: помирает, что ли? Но он не умирал и вскоре, совладав с дыханием, сказал:
     - Напрасно лезешь... в дерьмо! Позоришь красноармейскую честь. Живыми они нас не выпустят.
     - Как сказать. Если постараться...
     - Для кого стараться? - срываясь, зло бросил Сотников и задохнулся. Минуту он мучительно кашлял, потом шумно дышал, затем сказал вдруг упавшим голосом: - Не в карты же играть они тебя в полицию зовут.
     "Наверно, не в карты", - про себя согласился Рыбак. Но он шел на эту игру, чтобы выиграть себе жизнь - разве этого недостаточно для самой, пусть даже отчаянной, игры? А там оно будет видно, только бы не убили, не замучили на допросах. Только бы вырваться из этой клетки, и ничего плохого он себе не позволит. Разве он враг своим?
     - Не бойсь, - сказал он. - Я тоже не лыком шитый.
     Сотников засмеялся неестественно коротеньким смехом.
     - Чудак! С кем ты вздумал тягаться?
     - А вот увидишь.
     - Это же машина! Или ты будешь служить ей, или она сотрет тебя в порошок! - задыхаясь, просипел он.
     - Я им послужу!
     - Только начни!
     "Нет, видно, с ним не сговоришься, с этим чудаком человеком", - подумал Рыбак. Как в жизни, так и перед смертью у него на первом месте твердолобое упрямство, какие-то принципы, а вообще все дело в характере, так понимал Рыбак. Но ведь кому не известно, что в игре, которая называется жизнью, чаще с выигрышем оказывается тот, кто больше хитрит. Да и как иначе? Действительно, фашизм - машина, подмявшая под свои колеса полмира, разве можно, стоя перед ней, размахивать голыми руками? Может, куда разумнее будет подобраться со стороны и сунуть ей меж колес какую-нибудь рогатину. Пусть напорется да забуксует, дав тем возможность потихоньку смыться к своим.
     Сотников замолчал или, может, впал в забытье, и Рыбак перестал набиваться к нему с разговором. Пусть поступает как хочет - он же, Рыбак, будет руководствоваться собственным разумом.
     Он лег на бок, подобрал ноги, повыше натянул воротник полушубка. Пока суд да дело, было бы неплохо вздремнуть, чтобы прояснилось в голове, потому как скоро, наверно, будет уже не до сна. Однако он верил в свою счастливую звезду и постепенно убеждался, что его отношения с полицаями обрели правильное направление, которого и нужно держаться. Если только Сотников своим нелепым упрямством не испортит все его планы. Но, видно, Сотников долго не протянет. Странным это было и противным - думать о скорой смерти товарища. Но иначе не получалось. В его смерти он видел единственный для себя выход из этой западни.
     Задумавшись, Рыбак не сразу услышал, как что-то живое тихонько корябнуло по его сапогу, потом снова. Он двинул ногой и вдруг ясно увидел крысу - серый ее комок метнулся к стене и затих там: длинный и тонкий хвост настороженно пролег по соломе. Содрогнувшись, Рыбак пнул туда каблуком - крыса, тоненько пискнув, проворно скрылась в темном углу. По донесшейся из соломы тихой возне Рыбак, однако, понял, что там она не одна. Наверно, надо бы чем-то бросить в них, но под руками не было ничего подходящего, и Рыбак, сорвав с головы шапку, швырнул ее в угол.
     Когда там притихло, он на четвереньках сползал за шапкой и опять привалился спиной к стене. Однако спать он уже не мог, сидел и с неясным брезгливым страхом вглядывался в крысиный угол. 14
     Петра привели не скоро, уже на закате солнца, когда сумерки в камере совсем сгустились и окошко вверху едва светилось скудным отсветом морозного дня. Да и в двери, когда та отворилась, уже не было прежней яркости - нагнув белую голову, староста молча переступил порог и сунулся на свое место в углу.
     Полицай не спешил закрыть двери, и Рыбак у стены весь болезненно сжался, стараясь как бы исчезнуть во мраке этой вонючей камеры. Было страшно, что следующим опять вызовут его, хотя он понимал, что от полицая это ничуть не зависело. Но не вызвали никого, дверь наконец затворилась, надежно звякнул засов. Полицай, однако, - на этот раз кто-то другой, не Стась - направился не к ступенькам: его шаги в коридоре повернули а другую сторону. Вскоре в глубине подвала застучали другие засовы, раздались глуховатый окрик и женский короткий всхлип.
     В этот раз брали женщин.
     Как только в подвале опять все затихло, к Рыбаку начало помалу возвращаться его самообладание. Что ж, беда пока миновала его, настигнув другого, и это, как всегда на войне, вопреки всему успокаивало. Будто тем самым давало ему дополнительные шансы выжить.
     Рыбак не имел ни малейшего желания вступать в разговор со старостой, которого, похоже, пытали не очень, во всяком случае не так, как Сотникова. Но то обстоятельство, что он, не проронив ни слова, отчужденно затих в своем мрачном углу, обеспокоило Рыбака.
     - Ну как? Обошлось? - нарочито бодро спросил Рыбак.
     Петр после непродолжительной паузы отозвался невеселым голосом:
     - Нет, уже не обойдется. Плохи наши дела.
     - Хуже некуда, - согласился Рыбак.
     Староста высморкался, видно было, привычно разгладил усы и сообщил как бы между прочим, ни к кому не обращаясь:
     - Подговаривали, чтоб я выведал от вас. Про отряд ну и еще кое-что.
     - Вот как! - неприятно удивился Рыбак, вспомнив Свой недавний разговор с Сотниковым. - Шпионить, значит?
     - Вроде того. Шестьдесят семь лет прожил, а под старость на такое дело... Не-ет, не по мне это.
     Рядом на соломе, как-то испуганно вздрогнув, привстал на локтях Сотников.
     - Кто это?
     - Да тот, лесиновский староста, - подавленно сказал Рыбак.
     Разговор на этом прервался, Рыбак и Петр притихли каждый в своем углу. Окошко, погаснув, едва серело под потолком, четко разделенное решеткой на четыре квадрата. В камере воцарилась темень. Разговаривать никому не хотелось, каждый углубился в себя и свои далеко не веселые мысли.
     И тогда опять затопали шаги на ступеньках, слышно было, раскрылась наружная дверь и неожиданно громко звякнул засов их камеры. Они все насторожились, одинаково обеспокоенные единственным в таких случаях вопросом: за кем? Тем не менее и теперь, видно, не замирали никого - напротив, кого-то привели в эту камеру.
     - Ну! Марш!
     Кто-то невидимый в темноте почти неслышно проскользнул в дверь и затаился у порога возле самых ног Рыбака. Когда дверь со стуком закрылась и полицай, посвистывая, задвинул засов, Рыбак бросил в темноту:
     - Кто тут?
     - Я.
     Голос был детский, это стало понятно сразу, - маленькая фигурка нового арестанта приткнулась у самой двери и молчала.
     - Кто я? Как зовут?
     - Бася.
     "Бася? Что за Бася? Будто еврейское имя, но откуда она тут взялась? - удивился Рыбак. - Всех евреев из местечка ликвидировали еще осенью, вроде нигде никого не осталось - как эта оказалась тут?! И почему ее привели в камеру к ним, а не к Демчихе?"
     - Откуда ты? - спросил Рыбак.
     Девочка молчала. Тогда он спросил о другом:
     - Сколько тебе лет?
     - Тринадцать.
     В углу, трудно вздохнув, зашевелился Петр.
     - Это Меера-сапожника дочка. Допрашивали тебя?
     - Ага, - тихо подтвердила девочка.
     - Меера тогда изничтожили вместе со всеми. Вот... одна дочка и уцелела. Что ж мы теперь будем делать с тобой, Бася?.. - И Петр вновь тяжко вздохнул.
     Рыбак вдруг потерял интерес к девочке, встревоженный другим: почему ее привели сюда? В подвале были, наверно, и еще места - где-то поблизости сидели женщины, - почему же девочку подсадили к мужчинам? Какой в этом смысл?
     - Чего ж они добивались от тебя? - помолчав, тихо спросил Петр Басю.
     - Чтоб сказала, у кого еще пряталась.
     - А-а, вон как! Ну что ж... Это так. А ты не сказала?
     Бася затаилась, будто обмерла, молчала.
     - И не говори, - одобрил погодя староста. - Нельзя о том говорить. Мое дело все равно конченое, а про других молчи. Если и бить будут. Или тебя уже били?
     Вместо ответа в углу вдруг послышался всхлип, за которым последовал сдавленный, болезненный плач. Он был коротеньким, но столько неподдельного детского отчаяния выплеснулось с ним, что всем в этой камере сделалось не по себе. Сотников на соломе, слышно было, осторожно задержал дыхание.
     - Рыбак!
     - Я тут.
     - Там вода была.
     - Что, пить хочешь?
     - Дай ей воды! Ну что ты сидишь?
     Нащупав под стеной котелок, Рыбак потянулся к девочке.
     - Не плачь! На вот, попей.
     Бася немного отпила и, присмирев, затихла у порога.
     - Иди сюда, - позвал Петр. - Тут вот место есть. Будем сидеть. Вот подле стенки держись.
     Послушно поднявшись и неслышно ступая в темноте босыми ногами, Бася направилась к старику. Тот подвинулся, освобождая ей место рядом.
     - Да-а! Попались! Что они еще сделают с нами?
     Рыбак молчал, не имея желания поддерживать разговор, рядом тихонько постанывал Сотников. Они ждали. Все их внимание было приковано к ступенькам - оттуда являлась беда.
     И действительно, долго ждать ее не пришлось.
     Спустя четверть часа со двора донеслось злое: "Иди, иди, падла!" - и не менее обозленное в ответ: "Чтоб тебя так и в пекло гнали, негодник!" - "А ну шевелись, не то как двину!" - прорычал мужской голос. На ступеньках затопали, заматерились - сомнений не было: это возвращали с допроса Демчиху.
     Но почему-то ее также не поволокли в прежнюю камеру - полицаи остановились возле их двери, загремели засовом, и тот самый, хорошо знакомый им Стась сильно толкнул Демчиху через порог. Женщина споткнулась, упала на Рыбаковы ноги и громко запричитала в темноте:
     - Куда ты толкаешь, негодяй! Тут же мужчины, а, божечка мой!..
     - Давай, давай! Черт тебя не возьмет! - прикрикнул Стась. - До утра перебудешь.
     - А утром что? - вдруг спросил Рыбак, которому послышался какой-то намек в словах полицая.
     Стась уже прикрыл было дверь, но опять растворил ее и гаркнул в камеру:
     - А утром грос аллес капут! Фарштэй?
     "Капут? Как капут?" - тревожно пронеслось в смятенном сознании Рыбака. Но страшный смысл этого короткого слова был слишком отчетлив, чтобы долго сомневаться в нем. И эта его отчетливость ударила как оглоблей по голове.
     Значит, утром конец!
     Почти не ощущая себя, Рыбак механически подобрал ноги, дал пристроиться у порога женщине, которая все всхлипывала, сморкалась, потом начала вздыхать - успокаиваться. Минуту они все молчали, затем Петр в своем углу сказал рассудительно:
     - Что же делать, если попались. Надо терпеть. Откуда же ты будешь, женщина?
     - Я? Да из Поддубья, если знаете.
     - Знаю, а как же. И чья же ты там?
     - Демки Окуня женка.
     Стараясь как-либо отделаться от недобрых предчувствий, Рыбак под стеной стал прислушиваться к Демчихе. Ему не хотелось обнаруживать себя разговором, тем более что Демчиха, возможно, не узнала его в темноте. Они уже познакомились с ее сварливым характером, и теперь, оказавшись в таком положении, Рыбак думал, что эта женщина очень просто может закатить им скандал - было за что. Но она мало-помалу успокоилась, еще раз высморкалась. Голос ее понемногу ровнел, становился обычным, таким, каким она разговаривала с ними в деревне.
     - Да-а, - озадаченно вздохнул Петр. - А Демьян в войске...
     - Ну. Демка там где-то горюшко мыкает. А надо мной тут измываются. Забрали вот! Деток на кого покинули? И как они там без меня? Ой, деточки мои родненькие...
     Только что смолкнув, она расплакалась снова, и в этот раз никто ее не утешал, не успокаивал - было не до того. В камере продолжали звучать зловещие слова Стася, они подавляли, тревожили, заставляли мучительно переживать всех, за исключением разве что старосты, остававшегося по-прежнему внешне спокойным и рассудительным. Между тем Демчиха как-то неожиданно, будто все выплакав, вздохнула и спокойнее уже заметила:
     - Вот люди! Как звери! Гляди, каким чертом стал Павка этот!
     - Портнов, что ли? - поддержал разговор Петр.
     - Ну. Я же его кавалером помню - тогда Павкой звали. А потом на учителя выучился. Евонная матка на хуторе жила, так каждое лето на молочко да на яблочки приезжал. Нагляделась. Такой ласковый был, "добрый день" все раздавал, с мужчинами за ручку здоровался.
     - Знаю Портнова, а как же, - сказал Петр. - Против бога, бывало, по деревням агитировал. Да так складно...
     - Гадина он был. И есть гадина. Не все знают только. Культурный!
     - А полицайчик этот тоже с вашего боку будто?
     - Стась-то? Наш! Филиппенок младший. Сидел за поножовщину, да пришел в первые дни, как началось. И что выделывать стал - страх! В местечке все над евреями измывался. Убивал, говорили. Добра натаскал - божечка мой! Всю хату завалил. А теперь вот и до нас, хрищеных, добрался.
     - Это уж так, - согласился Петр. - С евреев начали, а гляди, нами кончат.
     - Чтоб им на осине висеть, выродкам этим.
     - Я вот думаю все, - беспокойно заворошился староста, - ну пусть немцы. Известно, фашисты, чужие люди, чего уж от них ждать. Ну а наши, которые с ними? Как их вот понимать? Жил, ел который, людям в глаза глядел, а теперь заимел винтовку и уже застрелить норовит. И стреляют! Сколько перебили уже...
     - Как этот, как его... Будила ваш! - не сдержавшись, напомнил Рыбак.
     - Хватает. И Будила, и мало ли еще каких. Здешних и черт знает откуда. Любителей поразбойничать. Что ж, теперь им раздолье, - глухим басом степенно рассуждал лесиновский староста.
     Что-то вспомнив, его нетерпеливо перебила Демчиха.
     - Это самое, говорят, Ходоронок их, которого ночью ранили, сдох. Чтоб им всем передохнуть, гадовью этому!
     - Все не передохнут, - вздохнул Петр. - Разве что наши перебьют.
     На соломе задвигался, задышал, опять попытался подняться Сотников.
     - Давно вы так стали думать? - просипел он.
     - А что ж думать, сынок? Всем ясно.
     - Ясно, говорите? Как же вы тогда в старосты пошли?
     Наступила неловкая тишина, все примолкли, настороженные этим далеко идущим вопросом. Наконец Петр, что-то преодолев в себе, заговорил вдруг дрогнувшим голосом:
     - Я пошел! Если бы знали... Негоже говорить здесь. Хотя что уж теперь... Отбрыкивался, как мог. В район не являлся. Разве я дурак, не понимаю, что ли. Да вот этак ночью однажды - стук-стук в окно. Открыл, гляжу, наш бывший секретарь из района, начальник милиции и еще двое, при оружии. А секретарь меня знал - как-то в коллективизацию отвозил его после собрания. Ну, слово за слово, говорит: "Слышали, в старосты тебя метят, так соглашайся. Не то Будилу назначат - совсем худо будет". Вот и согласился. На свою голову.
     - Да-а, - неопределенно сказал Рыбак.
     - Полгода выкручивался меж двух огней. Пока не сорвался. А теперь что делать? Придется погибнуть.
     - Погибнуть - дело нехитрое, - буркнул Рыбак, закругляя неприятный для него разговор.
     То, что о себе сообщил староста, не было для него неожиданностью - после допроса у Портнова Рыбак уже стал кое о чем догадываться. Но теперь он был целиком поглощен своими заботами и больше всего опасался, как бы некоторые из его высказанных здесь намерений не дошли до ушей полиции и не оборвали последнюю ниточку его надежды.
     Сотников между тем, раскрыв глаза, молча лежал на соломе. Сознание вернулось к нему, но чувствовал он себя плохо: адски болела нога от стопы до бедра, жгло пальцы на руках, в груди все горело. Он понимал, что староста сказал правду, но от этой правды не становилось легче. Ощущение какой-то нелепой оплошности по отношению к этому Петру вдруг навалилось на Сотникова. Но кто в том повинен? Опять получалось как с Демчихой, которая явилась перед ними живым укором их непростительной беспечности. С опаской прислушиваясь теперь к словам женщины, Сотников ожидал, что та начнет ругать их последними словами. Он не знал, чем бы тогда возразил ей. Но шло время, а она весь свой гнев вымещала на полиции и немцах - их же с Рыбаком даже и не вспомнила, будто они не имели ни малейшего касательства к ее беде. На зловещее сообщение Стася она также не реагировала - может, не поняла его смысла, а может, просто не обратила внимания.


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ]

/ Полные произведения / Быков В. / Сотников


Смотрите также по произведению "Сотников":


2003-2020 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis